Текст книги "Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка"

Автор книги: Джон Лагутски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)

28
Март 2007 года
Снова вместе

До сих пор чудесную историю Вани рассказывали люди, в 1990-х годах принимавшие непосредственное участие в его судьбе, – Вика и Сэра. Ну и конечно же сам Ваня. Моя роль заключалась в том, чтобы собрать их рассказы и составить из них связное повествование. Ваня улетел в Америку, но наш рассказ о нем еще не окончен. Пора мне выйти из тени и пролить свет на то, о чем не знали даже самые близкие Ване люди.

Меня всегда изумляло, что этот необыкновенный ребенок, слабый и беззащитный, не пожелал стать жертвой жестокой государственной системы воспитания сирот и заставил многих людей сострадать себе. В 2007 году я завершил свою долгую журналистскую карьеру, у меня неожиданно появилось свободное время, и я захотел узнать, что же сталось с Ваней. Настала пора снова встретиться с ним, но уже в Америке.

В марте 2007 лада Сэра и я подъехали к одноэтажному дому я Америке, все еще укрытому толстым снеговым одеялом. Это вам не Санта-Барбара – настоящая или выдуманная, – а Бетлехем в штате Пенсильвания.

У двери стоял, удерживая равновесие с помощью костылей, красивый молодой человек со сверкающими белизной зубами и довольно строгой стрижкой. Сэра никак не могла остановиться и все время повторяла: “Привет, Ваня!" – как много лет назад в доме ребенка № 10. Лицо молодого человека выражало крайнее удивление – восемь лет минуло с тех пор, как с ним в последний раз здоровались по-русски и называли Ваней. Теперь он был Джоном Лагутски, учеником средней школы и лидером команды скаутов.

Его мать Пола радостно встретила нас, и через несколько минут мы уже чувствовали себя так, словно были знакомы всю жизнь. Славянские корни Полы давали себя знать – одна из комнат дома была оформлена в ярком стиле русского фольклора.

Мы сразу поняли, что Джон и Пола очень близки. Когда мы спросили их, какой им помнится первая встреча в аэропорту, оба одновременно воскликнули: “Это было ужасно!” – и рассмеялись.

Через три месяца после приезда в Америку Джон научился свободно говорить по-английски и так же быстро забыл русский язык. Странно было слышать, как он говорит на другом языке. Правда, у него сохранилась привычка, делать паузу, подбирая правильное слово. Вспоминая страшные условия в Филимонках, он подыскивал слова, чтобы описать голые матрасы, на которых он лежал двадцать четыре часа в сутки. “Они были из… – пауза, – искусственной кожи”.

Он говорил о клеенке, которой застилали матрас из пенопласта.

Каждый день Джон садит в школу ив автобусе Больше остальных предметов ему нравится история, а вот математика дается с трудом – слишком поздно он начал постигать ее азы.

Попивая чай со льдом, мы в первый раз услышали историю Полы. Историю о том, как в сентябре 1998 года она прочитала в церковном бюллетене сообщение семейной пары, удочерившей малышку из России, перевернувшее всю ее жизнь.

Наконец-то мы получили ответ на вопрос, как Пола узнала о Ване. Оказывается, те люди, что в июле вышли из дома ребенка № 10 со своей новой дочкой и наткнулись на Сэру, сидевшую с Ваней на скамейке, были потрясены историей мальчика. Он не шел у них из головы, и они ощущали потребность хоть что-то предпринять. Их заметка в бюллетене произвела сильнейшее впечатление на Полу.

Две недели Ваня провел с Полой в Москве. Он показался ей очень хрупким ребенком, готовым расплакаться из-за любого пустяка.

По мере того как она узнавала о прошлой жизни мальчика, она понимала его страх опять остаться без мамы. Чего он только не делал, чтобы заслужить любовь своих прежних двух “матерей”! Но в Англию его не взяли, а с патронатной семьей остаться не разрешили. Подобно всем отвергнутым детям, мальчик привык возлагать ответственность за свою судьбу на себя самого. После того как от него отвернулись сразу две матери, он стал винить в этом себя.

Когда мы спросили Джона, какое у него сохранилось самое страшное воспоминание о доме ребенка № 10, он ответил что это лицо Адели, склонившейся над ним в тот день, когда Линда не приехала в суд. Милые черты пожилой женщины исказила какая-то ведьмовская гримаса, а слабый голосок звучал зловещим карканьем, как будто она вдруг превратилась в Бабу-ягу: “Они за тобой не приехали. Ты навсегда останешься тут".

Пола не имела ни малейшего представления о перенесенной Ваней травме. Проблема заключалась в том, что мальчик оказался совершенно не подготовленным к кардинальной перемене в своей жизни. На протяжении девяти месяцев, пока Пола собирала документы, никто не удосужился отвести Ваню в сторонку и сказать ему, что он поедет в Америку. На самом деле это не так удивительно, как может показаться. У Марии, официальной Ваниной опекунши, не было никаких контактов с Полой, пока та не прилетела в Москву. Ей была неизвестна даже дата ее прибытия. Учитывая многочисленные препятствия, которые чинили официальные лица, и предательство Линды, психологи, работавшие в проекте Марии, считали, что лучше ничего не говорить Ване, пока усыновление не станет несомненным фактом. Но свершившимся фактом оно стало лишь к тому времени, о котором идет речь.

Между тем человек, сделавший для спасения Вани больше всех, вообще не участвовал в триумфальной кульминации. Мы, конечно, говорим о Вике. Она ни разу не встретилась с Полой, и Поле не пришлось узнать от нее историю Ваниной жизни. Причина была простой: стояло лето, и Вика увезла ребенка на дачу, дышать свежим воздухом, а телефона там не было.

У Вики даже не было возможности попрощаться с Ваней, обнять его и пожелать ему удачи – как и у ее подруг, которые много времени проводили с мальчиком Когда Ваня исчез из Москвы, для Вики он как будто умер.

Пола оставалась в Москве две недели, пока длилось окончательное оформление документов, и все это время Ваня пребывал в состоянии сильного душевного смятения, без конца плакал и изводил Полу капризами. Профессиональный детский психолог, Пола справилась с Ваниным кризисом, на что другие приемные родители, возможно, оказались бы не способны. Она упорно сражалась за вновь обретенного сына, но лишь по приезде в Пенсильванию Ваня окончательно убедился, что больше от него не откажутся. В один прекрасный день он пришел в дом со двора, где играл, и сказал Поле: “Ты моя любимая мама”.

Два дня мы провели с Джоном и Полой, вспоминая прошлое. Многие из этих воспоминаний отзывались в сердце Джона болью, что неудивительно. К тому же его мучили некоторые оставшиеся невыясненными вопросы.

Джон не скрывал, что тяжело перенес расставание с Леной. Память о тех драматичных событиях и легла в основу написания предыдущих глав. Мы сказали Джону, что в своих болезненных переживаниях он не одинок. В душе Лены тоже надолго осталась незарубцевавшаяся рана, хотя ее воспоминания о совместно проведенных месяцах совсем не похожи на Ванины. Лена чувствовала себя преданной. Но, несмотря на разлуку, Ваня все еще занимает свой уголок в ее душе.

На второй день Ваня стал задавать более конкретные вопросы о своей жизни в России. Ему хотелось постичь смысл того, что с ним произошло.

Почему, недоумевал он, Адель, которая производила впечатление совсем не злой женщины, позволила отправить его в интернат? “Наверное, боялась коммунистов”, – предположил он.

Его волновало, что сталось с его родителями. “Из документов вроде бы следует, что они злоупотребляли алкоголем”, – как можно мягче проговорил он. Ване было известно, что у него есть старший единоутробный брат Денис и сестра Ольга 1985 года рождения. Когда он покидал Россию, она находилась в детском доме.

Был и еще один вопрос. Джону стоило немалого труда задать его, а нам – так же мучительно трудно на него ответить. “Почему Вика, узнав об ужасных условиях в психушке, – спросил он Сэру, – не сообщила об этом в полицию?” Вежливость не позволила ему спросить прямо: почему вы немедленно не забрали меня оттуда? Почему на целых девять месяцев бросили меня в этом страшном месте?

Одно лишь это яснее ясного доказывало, что он уже стал американцем. Джон не сомневался, что заявления в полицию о дурном обращении с ребенком достаточно, чтобы мгновенно мобилизовать все спасательные службы, которые тут же вышлют ему на помощь вертолеты и автоматчиков. Как объяснить ему, что в том, как с ним обошлись в России, не было ничего противозаконного? Такова обычная судьба детей с диагнозом “олигофрения”.

Признаюсь, необходимость дать Джону подробный ответ на этот болезненный вопрос и побудила меня написать эту книгу. Чтобы узнать о его семье, пришлось по старинке стучаться в разные двери.

Перед нашим отъездом Сэра решила, что пора вновь соединить людей, которые были так близки десять лет назад. Она достала мобильник и набрала московский номер. Ей ответил бодрый, веселый голос, и Сэра сказала: “Здесь кое-кто хочет с тобой поговорить*.

– Вика, это Джон.

Больше он не мог вставить ни слова. Его оглушил неостановимый поток русских слов. Понадобилось некоторое время, чтобы Джон взял себя в руки и несколько раз повторил: “Вика”, – пока в трубке не воцарилось молчание. Тогда он медленно произнес по-английски то, что не нуждается в переводе ни с одного языка: “Вика, я очень тебя люблю”.

29
Май 2007 года
Небольшое детективное расследование

После встречи в Бетлехеме минуло несколько недель, и я опять был в Москве, стоял на узкой платформе метро и морщился от грохота поездов, мчавшихся по обе стороны от меня. Они появлялись из противоположных направлений с интервалом в девяносто секунд. Визг тормозов и стук дверей раздавались абсолютно синхронно, словно работали механизмы какой-то гигантской фабрики. Покинуть платформу я не мог, потому что ждал молодую женщину, которая всегда опаздывала, чем с десяток лет назад выводила меня из себя. Тогда Вика привела меня к мальчику, которого прятали за высокими стенами. Сегодня мне опять требовалась ее помощь.

Я думал о том, смогу ли узнать ее. Тогда она была бедной вчерашней студенткой, которой было стыдно попросить меня купить ей чебурек. Теперь ей уже за тридцать, она удачно вышла замуж и родила троих мальчишек. Пока поезда испытывали на прочность мои барабанные перепонки, я достал из кармана листок бумаги – датированное 27 ноября 1991 года свидетельство о том, что Ваня Пастухов прибыл в московский дом ребенка. Рядом с его именем значился адрес деревни, каким-то образом оказавшейся внутри Москвы. Меня это смущало, но все равно ничего, кроме фотокопии этого свидетельства, у меня не было. Пиратская карта спрятанных сокровищ. Она должна была помочь мне отыскать в двенадцатимиллионном городе одну-единственную семью. Когда Ваню приняло под свою опеку государство, Москва была столицей супердержавы под названием СССР, впоследствии развалившейся за несколько месяцев. Старые дома сносились, возводились новые – и эта строительная горячка не затихала ни на минуту. Шансы найти кого-нибудь по старому адресу стремились к нулю.

Но вот Вика выскочила из поезда, и я убедился, что выглядит она ничуть не старше, чем в день нашей первой встречи одиннадцать лет назад. Высокая, стройная, совершенно не похожая на солидную матрону и мать троих детей. Она не скрывала воодушевления: мой призыв позволил ей хоть на короткое время сбежать от трех мальчишек и дал передышку от нескончаемых материнских хлопот. Перекрикивая адский шум, она призналась мне, что вырваться из дома ей стоило немалых трудов – младший сын заболел, и его увезли к бабушке, да и старший что-то куксился, но она оставила его дома одного.

Мы поднялись наверх и окунулись в уличную суматоху. Подъезжали и отъезжали переполненные автобусы, троллейбусы и маршрутки. На тротуарах тесно стояли палатки, в которых продавалось все, что только есть под солнцем. Это была борьба за выживание. Мне вспомнились времена социализма, когда розничная торговля не привлекала покупателей, а скорее их отпугивала. Никогда не забуду витрину мебельного магазина за углом дома, где я жил, – в ней красовался набор мебели с табличкой “В продаже нет".

У обочины выстроились в ряд поджидавшие пассажиров такси – в основном знававшие лучшие времена “лады”. Тут же, опираясь на капоты, сгрудились водители – бандитского вида типы в кожаных пиджаках и с золотыми зубами. Самый толстый из них вроде бы был первым. Я показал ему адрес, и он запросил четыреста рублей. Сговорились на трехстах. Машина тронулась, и вскоре мы уже ехали по более фешенебельным кварталам.

Это была совсем не та Москва, которую я покинул девять лет назад.

Я помнил, как приезжал в эту часть города, пытаясь что-нибудь разузнать о знаменитом затворнике и диссиденте – писателе Солженицыне, который недавно вернулся из эмиграции, где жил среди лесов на берегу чистейшей реки. Теперь на набережной Москвы-реки высились четыре фантастические башни с ярко-оранжевыми балконами и фальшивым маяком. Каждую башню венчало по два греческих храма и – для полноты впечатления – Колизей.

– Это для супербогачей, – пояснил шофер. – Чтобы прямо отсюда выходить на яхтах.

Чтобы соорудить эту бездарную имитацию Майами, все проживавшие здесь бедные семьи выселили в другие места, что вызвало большое недовольство населения.

– Строители нарушили все технические нормы, – с нескрываемым злорадством добавил водитель. – Я читал в газетах, что фундамент стоит на болотистом грунте. Если хоть на час вырубить электричество, вода все подвалы зальет.

– Правильно сделали, что не купили тут пентхаус, – сказал я.

Шофер рассмеялся, и мы подружились.

Мы проехали над восьмиполосной лентой Московской кольцевой автомобильной дороги и выбрались за город. По обеим сторонам шоссе потянулись кособокие одноэтажные домишки под ржавыми железными кровлями, с кривоватыми окнами, украшенными разноцветными наличниками, огороды, свалки. Кое-где этот деревенский пейзаж разбавляли кирпичные мини-замки с башенками, вознесшимися выше берез, – богатые резиденции, по непонятной причине именовавшиеся “коттеджами”.

Я вновь прочитал адрес: улица и ряд цифр. “2-я Мякининская ул., 2-2-7”. Как выяснилось, все улицы в округе носили одно и то же название, менялся только номер: 1, 2, 3, 4-я и так далее. Итак, мы стали искать дом № 2 по Второй Мякининской. Под вторым номером значилось несколько корпусов, а нам был нужен корпус № 2. А в нем – квартира № 7.

Деревню пересекало единственное шоссе. Никаких указателей, никаких табличек с названиями улиц – ничего. И ни одного прохожего, у которого можно было бы спросить дорогу. Окрестные дома явно были слишком малы, чтобы вместить семь квартир.

Впереди я заметил бетонную сторожку перед въездом на огороженный участок. За забором виднелись новенькие дома и парковка, где свободно встали бы четыре многотонных грузовика. Я вышел из такси, но попасть на территорию оказалось не проще, чем проникнуть в особо охраняемую международную зону в Багдаде. Пришлось кричать сквозь прутья высокого забора:

– Это Вторая Мякининская?

– Наверно, – ответили из сторожки.

– А где дом два?

Показался охранник. Он указал рукой на другую сторону дороги. Мы миновали автобусную остановку, потом по крутой песчаной улочке вскарабкались на самый верх холма. Шофер невозмутимо вел старенькую “ладу”, преодолевая песчаные насыпи и объезжая глубокие рытвины. От нашего предложения выйти и дальше идти пешком он отмахнулся. Остановились мы около гигантской бетонной стены посреди леса. Она была раза в два выше меня и, судя по всему, должна была стать еще в два раза выше. Из-за стены доносились лязг бульдозеров и крики рабочих.

Дорогу нам преградил железный забор. Я попытался обойти стену, но тут увидел двух мужчин. Один был низенький и толстый, как шарик, второй – высокий, в очках, придававших ему интеллигентный вид, с прикрытой редкими волосами лысиной. Я показал им адрес, и оба усмехнулись.

– Да его давно снесли, – сказал толстый.

– Ничего подобного, еще не снесли, – также уверенно произнес высокий.

– Снесли.

– Не снесли.

Они яростно спорили, тыча куда-то за стену, где одиноко стоял единственный дом. Возможно, он-то и был нам нужен. Шансы пятьдесят на пятьдесят, подумал я. Может, первый дом Вами все еще существует.

– А что строят-то? – спросил я.

– Таунхаусы, – ответил интеллигент.

– А что это такое?

– Ну, вроде коттеджей, только побольше.

Вот и все. Ванин дом снесли, освобождая место для таунхаусов. Если типичный коттедж новых русских размерами спорит с замком в Диснейленде, то таунхаусы, верно, смогут потягаться с Букингемским дворцом. Теперь понятно, зачем нужна четырехметровая стена. Только вряд ли она надежно защитит владельцев от завистливых взглядов бедноты.

– Кто же тут будет жить? – спросила Вика. Ее больше всего ужаснула варварская вырубка деревьев.

– Ясно кто: простой народ, – пошутил интеллигент, копируя патетические интонации советского диктора. – В условиях советского капитализма, товарищи, бедные люди защищены от тирании богатых! – Его понесло: – Поглядите на эту стену! Не ниже той, которую американцы строят в Багдаде, чтобы разделить суннитов и шиитов.

Он посоветовал нам спуститься с холма и подняться другой дорогой. Мы так и сделали и оказались около поста охраны, где обнаружили двух мужчин в форме. Я показал им адрес.

– Первый раз слышу, – сказал один из них. – Лучше спросите у старух в деревне.

Вика глазам своим не верила. В 1996 году она была тут, но все изменилось до неузнаваемости. Поднимаясь на холм, мы встретили старую женщину – похоже, почтальоншу. Шофер, уже активно подключившийся к нашим поискам, окликнул ее. Но и она не знала, где находится указанный в адресе дом. Мы молча сидели в машине, не представляя, что делать дальше. Полдня прошло, а результат – нулевой.

– Вряд ли мы сейчас кого-нибудь здесь найдем, – мрачно сказал я Вике. – Наверное, придется приезжать еще раз, ближе к вечеру. Может, все сажают картошку?

– Подождем немножко, – отозвалась она. Вечером Вика собиралась на концерт в музыкальную школу. Выступал ее сын, учившийся играть на фортепиано. Идея еще раз тащиться сюда ей совсем не улыбалась.

Я был в отчаянии. И тут Вика неожиданно выскользнула из машины. Она заметила выглядывавшую из-за ворот женщину и бросилась к ней.

– Вы нам не поможете? – спросила она. – Мы ищем семью мальчика, который тут раньше жил. Его маму зовут Наташа Пастухова.

– Знаю ее. Всю их семью знаю. Пойдемте.

Мы выбрались из машины. Наша спасительница была одета в светло-голубую рубашку. Она рассказала, что ее зовут Надей, что она здешняя – ее предки жили в этих местах с семнадцатого века. Недавно вышла в отставку из “госбезопасности”. Вике понравилось, что стены ее аккуратного деревянного дома украшены иконами и православными крестами.

– Лучше всех я знала их бабушку, Татьяну. Она маляром работала.

Подобно всем местным жителям – Надя махнула рукой в ту сторону, откуда доносился шум стройки, – Татьяна работала в домах отдыха, в соседней деревне Рублево.

В беседу вмешался муж Нади:

– Там партийные шишки отдыхали.

Ванина бабушка, продолжила Надя, была уважаемым в деревне человеком, великой поварихой и жуткой чистоплюйкой. С мужем Иваном они прожили счастливую жизнь, держали большой огород, на котором оба самозабвенно трудились. Вот только вчера, сказала Надя, она готовила салат из маринованных перцев по Татьяниному рецепту.

Лет до сорока Татьяна оставалась бездетной, а потом, на удивление всем, родила дочку Наташу. О Ваниной маме Наде не очень хотелось рассказывать.

Однако Вика настаивала:

– Когда она сбилась с дороги?

– Наташа росла балованным ребенком. Единственная дочка, да еще и поздняя. Татьяна умерла, когда Наташа носила Ваню. Незадолго до этого скончался и Наташин отец. Наташа осталась без родительской поддержки, а тут трое детей. Она и не справилась.

Надя сказала, что Денис – старший сын Наташи – учился в одном классе с ее сыном, но теперь он, кажется, в тюрьме.

Тут разговор ненадолго прервался. Надя с мужем торопились на автобус – им надо было в поликлинику, забрать результаты анализов. После короткого совещания они решили, что на автобус, скорее всего, уже опоздают, и отказались от поездки: завтра съездят.

– Чего не сделаешь ради хороших людей!

От нее же нам стало известно, что недавно местных жителей переселили, поскольку их дома мешали строительству таунхаусов. С завидной быстротой – опыт работы в КГБ? – Надя позвонила подруге в местной администрации, у которой могли быть нужные сведения, но той, к сожалению, в кабинете не оказалось. Секретарша сказала, что она вернется с обеда часа через два. Тогда Надя разыскала номер мобильника соседки, которая хорошо знала Ванину семью. На звонок никто не ответил.

И все же Надя была полна решимости нам помочь. Она повела нас обратно на вершину холма и показала за стену.

– Если влезть на дерево, можно увидеть дом, в котором они жили.

На дерево мы не полезли, но вскарабкались на горку из камней, с которой действительно виднелась крыша старого советского дома, в котором жила семья Вани. Это был последний дом, снос которого по каким-то причинам отложили.

Пошел дождь. Не обращая на него внимания, мы делали снимки. Зазвонил Надин мобильник. Оказалось, это бывшая соседка, Светлана. Надя передала трубку Вике, и та начала расспросы, делая в блокноте пометки, размываемые дождевыми каплями.

Я спросил у Нади, что заставило ее выглянуть из ворот, когда мы уже отчаялись найти тут хоть одну живую душу.

– Должно быть, мой ангел-хранитель вмешался! Он всегда меня приводит туда, где я могу помочь людям.

“Кагэбэшный ангел”, – хмыкнул я про себя.

Вика закончила разговор со Светланой. Та помнила Ваню младенцем. Он родился недоношенным и слабеньким, но у него были на редкость умные глазенки. Она никогда не могла забыть эти пытливые детские глаза, но думала, что мальчик давно умер в государственном приюте.

Она же объяснила, почему Ванин дом все еще стоит на месте, хотя все остальные уже снесли. Это все из-за Ваниного старшего брата Дениса, который там прописан, хотя его здесь не видели уже много лет. Как вышел из тюрьмы, так где-то и сгинул. По закону нельзя передать собственность другим лицам, пока всех жильцов не обеспечат комнатами или квартирами. Вот дом и стоял пустой в ожидании, когда появится Денис и получит новый ордер.

Именно Светлана помогла нам разыскать старшую сестру Вани Ольгу. Она продиктовала Вике номер телефона другой соседки, Аиды, у которой могли сохраниться координаты Ольги.

Изрядно вымокнув, мы с Викой укрылись от дождя в машине, а я от треволнений забыл на ее крыше свои очки. К счастью, шофер, с которым мы подружились, спас их. Попрощавшись с кагэбэшным ангелом, мы отправились обратно к метро. Шоферу заплатили тысячу рублей – он их честно заработал.

Обедали мы в ужасном ресторане над торговым центром, похожем на сарай. Несмотря на тяжелый день, Вика не утратила присущего ей жизнелюбия и с энтузиазмом принялась выбирать из меню экзотические блюда. Например, “Кавказский салат”, о котором официантка не могла сказать ничего, но Вика все равно его заказала.

Пока мы ждали тирамису, я не удержался и пошутил:

– Похоже, у всех кагэбэшников есть свои ангелы-хранители. Наверно, мы все в то время ошибались насчет КГБ.

– Ну да! Это ангел-хранитель Вани привел нас к ней.

– И она нам помогла. Возможно, она и в самом деле ангел и только притворяется агентом КГБ.

Я дал Вике свой телефон. Она доказала, что умеет разговаривать с людьми, а я не хотел пугать их своим акцентом. Светлана уже позвонила Аиде, и та ждала звонка Вики, чтобы сообщить ей номер Фарида, Ольгиного мужа. Он, в свою очередь, продиктовал Вике номер своего домашнего телефона. Несколько минут спустя Вика уже разговаривала с сестрой Вани.

Ольга была дома. Она извинилась за то, что не приглашает нас, но они только что переехали, и в квартире жуткий беспорядок. Мы договорились встретиться на следующий день на станции метро поближе к Викиному дому. Я обещал, что привезу торт и газету, чтобы подтвердить, что я – это я.

– Как мы вас узнаем?

– Узнаете! Я сильно беременная.