Текст книги "Дай мне шанс. История мальчика из дома ребенка"

Автор книги: Джон Лагутски

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)

7
Июнь 1996 года
История с матерью

“Потребовалось много времени, прежде чем удалось разыскать Вторую Мякининскую улицу, – говорит Вика, вспоминая тот ужасный июньский день. – Мне опять пришлось предпочесть Ваню работе. Начальнику я обещала, что отлучусь только на утро, но, проездив около часа по деревне, я поняла, что одним утром не обойдешься. Деревня Мякинино была маленькой, но мы все равно умудрились заблудиться, и, кого бы ни спрашивали, все до одного отвечали, что такой улицы нет. Там вообще не было никаких названий, да и улиц тоже, так как деревянные дома стояли между деревьями в случайном порядке. Время шло, и я боялась, что добрый человек, предложивший мне помощь, потеряет терпение и повернет обратно в Москву. А я еще и не приблизилась к своей цели”.

Водитель в третий раз остановился на главной деревенской улице. Мимо проходила женщина, и Вика задала ей вопрос, который успела выучить наизусть.

– Это не в старой части деревни, – ответила женщина. – Вам нужен новый район на пригорке. Поверните налево и поезжайте вверх. Сразу увидите трехэтажный дом. А кого вы разыскиваете?

– Наташу Пастухову, – сказала Вика.

У женщины округлились глаза:

– Наташу Пастухову? Вряд ли она дома. Квартиру-то она сдает. Я ее уж несколько месяцев не видела.

Вика с водителем опять поехали по главной деревенской улице и свернули на крутую дорогу, что карабкалась на холм. На вершине обнаружилось четыре небольших строения из белого кирпича. Когда Вика вышла из машины, водитель сказал:

– На случай, если понадоблюсь, я тут.

Лишь один дом был в три этажа, и Вика пошла к нему между березами и детскими игровыми площадками. Мужчина с бородой, который привез сюда Вику, работал в агентстве по усыновлению. Это он подсказал Вике, что есть только один человек, который может освободить Ваню из интерната, – его биологическая мать. Благодаря агентству он узнал адрес Ваниной матери, а когда Вика сказала, что боится ехать одна, согласился ее сопровождать. Теперь наступила очередь Вики уговорить Наташу ради своего сына совершить нечто ужасное.

Вика стояла у дверей Наташиной квартиры и без устали жала на кнопку звонка. Его почти не было слышно, и Вика прижалась ухом к двери. Тишина. Наконец послышался шорох, а потом тихий женский голос произнес:

– Кто там?

– Меня зовут Вика. А вы Наташа? Наташа Пастухова?

Наступила пауза, после которой тот же женский голос сказал:

– Это я. А что вам надо?

– Я насчет Вани. Вашего сына.

В замке повернули ключ, дверь открылась, и Вика увидела хрупкую женщину с вьющимися каштановыми волосами. На ней был выцветший халатик, на ногах – домашние тапочки. Женщина махнула рукой, приглашая Вику в гостиную. В комнате почти ничего не было, кроме дивана с дырками от сигарет, на котором лежали подушка и одеяло, сломанного кресла, кофейного столика с круглыми пятнами и телевизора на табуретке.

Наташа села на краешек кресла, а Вика устроилась на диване. У женщины были кудряшки и рот как у Вани. В квартире оказалось на удивление чисто, однако дух там царил нежилой.

– Как Ваня? Он умер? – тихо спросила Наташа.

– Не умер, но ему нужна ваша помощь.

Вика рассказала, как стала навещать Ваню в доме ребенка, где он очаровал всех воспитательниц и научил говорить еще одного мальчика. Однако, несмотря на очевидные способности, был признан необучаемым и отправлен в интернат, где теперь дни напролет проводит в кровати и теряет приобретенные навыки. Наташа молчала. Однако внимала каждому слову Вики.

Потом Вика рассказала, как ее познакомили с представителем американского агентства по усыновлению российских детей.

– Похоже, он добрый человек. Обещал устроить Ваню в клинику, где ему подлечат ножки и изменят диагноз. Он сумеет найти для мальчика подходящую иностранную семью. Думаю, для Вани это единственная надежда.

Вика посмотрела прямо в глаза Наташе.

– Но ничего этого нельзя сделать, – проговорила Вика, – пока вы не откажетесь от своих материнских прав. Вы сделаете это для Вани?

Наташа довольно долго молчала, погрузившись в болезненные воспоминания.

– Вы сделаете это для сына? – настойчиво спрашивала Вика. – Вы откажетесь от материнских прав ради жизни своего сына?

– Это правда ему поможет?

– Да. Только так ему и можно помочь.

– Ладно. Я сделаю это для Вани.

Вика хорошо помнит тот разговор.

“Тогда я не понимала всего абсурда нашей беседы. Была сосредоточена на одном: Наташа должна отказаться от родительских прав. Только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, насколько бесчеловечной была система. В то время, когда Ваня больше всего нуждался в поддержке, его биологической матери приходилось официально отказаться от родного сына”.

Чудовищная логика советской системы. Коммунисты, объявляя, что государство позаботится о тех, кому не суждено стать полноценными работниками, намеренно принижали роль семьи, что в реальности означало возможность упрятать детей подальше и вместе с правом на образование и лечение лишить их связи с родными людьми. С приходом капитализма на территории детского ГУЛАГа появился “зал отправления для пассажиров первого класса”, который позволил некоторым привилегированным малышам обрести спасение за границей. Если у ребенка появлялась возможность найти семью за рубежом, если иностранное агентство по усыновлению могло получить от этого прибыль, то малолетний гражданин России получал шанс попасть в хорошую больницу, где его действительно лечили. И тогда российские врачи творили чудеса, трансформируя местный подпорченный “материал” в нечто высококачественное, отправляемое на экспорт. О материнской любви в этом контексте не шло и речи. От матери требовалось одно: подпись под отказом от своих прав. Тогда шестеренки системы начинали вертеться.

Наташа понимала извращенную логику сложившегося положения. Родителям больных детей, которые предпочитали не расставаться с ними, не приходилось ждать помощи от государства. Ванино будущее зависело от того, сумеет ли он вырваться за границу – и долгом матери было ему помочь. И Наташа приняла это. Однако она оказалась не готова к другому требованию Вики.

– Я сделаю это ради Вани, – повторяла она. – Я подпишу письмо. – Она оглядела свою почти пустую квартиру. – Но у меня тут нет ни клочка бумаги.

– Вы не поняли меня. Вам надо поехать вместе со мной в психбольницу и подписать официальный отказ в кабинете директора.

– А разве нельзя это сделать сейчас? Я напишу все, что надо, а вы отвезете отказ директору.

– Нет. Это делается официально. И вам надо взять с собой паспорт.

– Поезжайте без меня, я не поеду.

– Внизу нас ждет машина. Мне удалось договориться с водителем только на один день. До интерната трудно добраться.

– Еще вот что. У меня нет паспорта. Я отдала его подруге, чтобы не потерять.

– Тогда поедем к подруге.

Наташа поняла, что спорить бесполезно, и направилась в спальню, собираясь переодеться. Хотя она как будто сдалась и согласилась ехать в Филимонки, Вика все еще боялась, как бы она не изменила свое решение.

Из спальни Наташа вышла причесанная. На ней был когда-то дорогой, а теперь облезлый кожаный пиджак и черная юбка. Они сели в машину, съехали с холма и, оказавшись в соседней деревне, остановились около небольшого дома на несколько квартир. Здесь жила Мама Вина, подруга Наташи. Вике было любопытно взглянуть на подругу – очевидно, она была столпом общества, если ей доверили хранение паспорта.

Парочка старушек, сидевших на скамейке перед подъездом, узнали Наташу:

– Мамы Вины нет дома. С час, как в магазин ушла.

Ничего не ответив, Наташа вернулась в машину. Ровно через две минуты они подъехали к магазину. Но Наташа в него не пошла, а двинулась через дорогу. Вика последовала за ней и с изумлением наблюдала, как Наташа опустилась на колени и поползла в кусты. Некоторое время спустя она вытащила в стельку пьяную женщину, которая прилагала все усилия, чтобы встать на ноги. Это и была Мама Вина. Пока она покачивалась, стараясь удержаться на ногах, из-под кустов вылез какой-то мужчина, явно страдающий последней стадией алкоголизма.

Вика нервно рассмеялась, вспомнив, в каком она была ужасе:

“На мгновение я увидела себя глазами моей бабушки – приличная девушка в компании опустившихся людей, которые проводят время в парке за бутылкой”.

Каким-то образом Наташе удалось запихнуть двух выпивох на заднее сиденье машины, и они вернулись к дому Мамы Вины. Действительно, у нее в ящике комода хранился паспорт Наташи. Наташа взяла его и протянула Вике:

– Вот, возьмите. И поезжайте без меня. Я не поеду.

Опять пришлось Вике напоминать несчастной женщине, что у Вани нет других шансов, и у нее, к сожалению, нет выбора, если она хочет помочь сыну.

В машине Наташа расплакалась. И все рассказала.

Она как будто каялась.

Оказывается, прежде чем забеременеть Ваней, она уже родила двоих. Первый, Денис, появился на свет, когда восемнадцатилетняя Наташа была замужем за своим первым мужем. Однако она еще не созрела для материнства, и за мальчиком смотрела ее мать. Четыре года спустя родилась дочь Ольга, и Наташа, как будто повзрослев, стала сама ухаживать за малышкой. А потом пришла беда. Сначала умер отец, а потом, буквально через месяц, скончалась от рака мать. Поддержки ждать было неоткуда. Бывший муж забрал Дениса к себе, а Ольгу поместили в детский дом.

Через некоторое время Наташа обнаружила, что снова беременна, и вернулась в родительскую квартиру со своим вторым мужем Анатолием. Они оба завязали с выпивкой и хотели начать новую жизнь.

Наташа убедила власти отдать ей Ольгу, однако Наташе было очень трудно без матери, по которой она все время тосковала.

Во время беременности Наташа позволяла себе многие вольности. Она признала свою вину в том, что Ваня родился недоношенным. Ему было всего шесть месяцев, и он весил меньше одного килограмма. Чудо, что выжил. В родильном доме ее предупредили, что у недоношенных детей обычно развивается церебральный паралич, и он будет ей тяжкой обузой. На нее очень давили, чтобы она отказалась от родительских прав и оставила мальчика под опекой государства. Даже продиктовали текст, который она должна была написать. Но Наташа отказалась оставить ребенка.

Ей было нелегко. Недоношенный ребенок не вылезал из больниц. Он заболел воспалением легких, и Наташа навещала его каждую свободную минуту. Однако Ольгу нельзя было брать с собой в больницу, а муж уходил на работу. Соседям надоело выручать Наташу и смотреть за Ольгой. Если бы жива была Наташина мать, все было бы иначе.

Врачи сказали, что ее мальчик никогда не будет ходить и говорить. И все-таки он развивался. Вот только врачи не желали ничего замечать. Наташа занималась с Ваней, и он начал вставать на ножки. Но доктора настойчиво рекомендовали ей отдать его в дом ребенка.

– Он был хорошеньким, с кудрявыми волосиками. Каждую неделю мы с ним ходили на массаж, и только массажист его хвалил. Он сказал: “Если бы не болезнь, настоящий мужик. Посмотри, какие у него широкие плечи”. Всего несколько слов, а я продержалась на них несколько месяцев. Потом понесла его в больницу, а одна санитарка мне сказала: “Родила бог знает кого, а мы теперь с ним валандайся. Чего его сюда таскаешь?”

Наташа с такой болью произнесла это, словно рана в ее сердце не зажила и через шесть лет.

– У меня началась страшная депрессия. Соседи мне не помогали. Они говорили, что мне нужно отдать малыша в дом ребенка. Если бы я не была такой слабой! Ну, я опять начала пить. Моя вина в том, что случилось с Ваней. У него косоглазие. За это тоже надо винить меня. Я неправильно давала ему бутылочку.

Вика заметила, что это не может быть причиной косоглазия и Наташе не стоит винить себя. Однако та как будто ее не слышала и продолжала свою исповедь. Все страшные воспоминания, которые она пыталась заглушить алкоголем, теперь вырвались наружу. Однажды она оставила Ваню под присмотром дочери, и он упал с кровати.

Все дети падают с кровати, сказала Вика, но Наташа стояла на том, что это ее вина и не надо было оставлять Ваню с маленькой девочкой, которая и за собой-то не могла присмотреть.

Тихонько прорыдав несколько минут, Наташа повернулась к Вике и спросила:

– Вика, неужели он кому-то нужен? Неужели кто-то возьмет его и сделает его жизнь лучше? Я хочу этого больше всего на свете!

Час спустя они уже сидели в кабинете директора. В том самом кабинете, где две недели назад с Викой так отвратительно обошлись. Удивительно, но тот самый человек, который багровел от гнева из-за проявленного Викой упорства, теперь приветствовал ее улыбкой как хорошую знакомую. Вскоре она поняла, почему он изменил отношение к ней: появилась более слабая мишень, на которой он мог сосредоточить свое внимание.

Директор повернулся к Наташе:

– Так зачем вы ко мне явились?

– Я хочу помочь своему сыну, – ответила Наташа едва слышно.

– Поздновато спохватились, – фыркнул директор.

– Пожалуйста, я хочу, чтобы его лечили и он был усыновлен.

Наташа с ужасом посмотрела на Вику.

– А вы его видели? Знаете, в каком он состоянии?

– Н-н-нет.

Наташа побледнела.

– Ну, давайте вместе посмотрим. – Директор поднял трубку телефона. – Принесите Пастухова, – рявкнул он.

Через несколько минут женщина в белом халате вошла в кабинет с Ваней на руках. Мальчик, бледный как привидение, со страхом обводил взглядом незнакомое помещение и чужих людей. Он был так напуган, что не узнал даже Вику. Воспитательница встала посреди комнаты, держа Ваню под мышки.

– Поверните его, – распорядился директор. Воспитательница повернула его кругом, как фермер показывает животное на рынке, разве что воспитательница получила указание демонстрировать ребенка не в лучшем свете. – Хорошенько посмотрите на сына. Видите, какой он?

“Наташе было не лучше, чем ее сыну, – вспоминает Вика. – Она молча сидела и смотрела на Ваню, а мужчина из агентства по усыновлению сидел между нами, глядя поочередно то на меня, то на Наташу. Я чувствовала, что должна положить конец унижениям Вани. Подошла к нему и попыталась его успокоить, как-то разговорить, но он не отзывался. Как я ни старалась, он не ответил ни на один вопрос директора. Система довела Ваню до того состояния, о котором шесть лет назад говорили врачи.

Никому не пришло в голову сообщить Ване, что приехала его мама, что она, несмотря ни на что, любит его и каждый день думает о нем. Что же до Наташи, то она была совершенно раздавлена и не могла постоять за себя”.

Ваню отнесли обратно на пятый этаж, в его кровать в детском отделении. Наташа дрожащей рукой подписала отказ от сына, согласно закону и под диктовку директора: “Я, Наталья Ивановна Пастухова, отказываюсь от родительских прав на моего сына…” Именно эти слова она храбро отказывалась писать шесть лет назад в больнице.

Оглядываясь назад, Вика яснее понимает, что отношения между матерью и ребенком – столь мало ценимые коммунистами – были разрушены задолго до того, как Наташа поставила свою подпись под отказом от сына. Пережитое обоими испытание стало и последним свиданием в их жизни.

В машине спутник Вики сообщил, что не может отвезти Наташу домой и высадит ее возле станции метро. Когда Наташа вышла из машины, ее паспорт выпал из кожаного кармана и упал на землю. Вика подняла паспорт и протянула его Наташе, а та – хрупкая и одинокая – сунула документ в тот же карман и исчезла в человеческом водовороте.

8
Апрель – июнь 1996 года
Крыса

Ваня лежал в кровати с железными прутьями. После очередной порции сильных седативных препаратов в голове стоял туман, но после многочисленных визитов в комнату с коричневой плиткой на стенах он успел привыкнуть к такому состоянию. В первый раз он побывал в ней после того, как дежурная воспитательница попыталась сунуть ему в рот бутылку. Тогда он отвернулся и заявил: “Я уже большой и не ем из бутылки. Я ем за столом”. Мгновением позже его вытащили из кровати, куда-то отнесли и уложили лицом вниз на кушетку. Ваня почувствовал боль в ягодице. Когда его вернули в кровать, то еды не дали, даже в бутылке.

Сегодня, лежа в полузабытьи, Ваня не стал просить, чтобы ему принесли горшок. Обычно его просьбы оставались безответными, но он все равно не переставал просить. Ване было противно, подобно остальным детям, писать на матрас, но ему не оставили выбора. Поначалу, когда лужа разливалась по матрасу, становилось тепло, а потом холодно, и мальчик мечтал, чтобы кто-нибудь пришел и вытер матрас, но ждать порой приходилось и по полдня. Ему становилось стыдно, когда он вспоминал Андреевночку, которая приучила его пользоваться горшком и не целовала его, если у него случалась осечка.

Напичканный лекарствами, Ваня услышал какой-то звук. Похоже было на крыс, которые по ночам скреблись под стенами. Собрав все силы, мальчик поднял голову. С другой стороны матраса на него большими глазами смотрела огромная крыса. Ваня хотел сесть и закричать, но лекарства сделали свое дело, лишив его не только подвижности, но и голоса. Ему пришло в голову оттолкнуть крысу ногами, но ноги его не слушались. Крыса сидела на краю матраса, словно это была ее кровать, и насмехалась над Ваниной неподвижностью. Осмелев, она улеглась на все четыре лапы и стала быстро ползти к Ваниной голове. Ваня до смерти испугался. Крыса подбиралась к его лицу. Она хотела укусить его, а он не мог пошевелиться. Тогда Ваня зажмурился и стал ждать. Он слышал, как зверь стремительно пронесся мимо и сбежал по ножке кровати на пол.

И Ваня вновь уступил действию лекарств. Ему больше не хотелось двигаться, не хотелось шевелить руками и ногами. Он закрыл глаза. Время шла… И вдруг что-то тяжелое упало ему на грудь, отчего у него перехватило дыхание. Ваня открыл глаза и увидел Славу, мальчика с соседней кровати, который обычно лежал связанный. Каким-то образом Славе удалось освободиться от веревок, вылезти из своей кровати и оказаться в Ваниной. Он сидел на груди у Вани и прыгал – вверх-вниз, вверх-вниз. Сбросить Славу у Вани не хватало сил, ведь ног он практически не чувствовал, и тогда он, напрягши руки, попытался стащить Славу с себя. Но Слава схватил Ваню за руку и больно ударил по ней. Ваня закричал. Но это лишь подстегнуло Славу. Он наклонился к Ване и вцепился зубами ему в ухо. Обеими руками Ваня отталкивал обидчика, несмотря на боль в ухе и руке.

Слава дрался, черпая силы от демонов, не оставлявших его в покое. Ваня же сражался за свою жизнь. Так продолжалось довольно долго. И только в ту минуту, когда Ваня понял, что больше не выдержит, кто-то поднял Славу с его груди. Теперь он мог вздохнуть. Когда Славе расцепили челюсти и освободили Ванино ухо, он услышал мужской голос: “Хватит. Перестань”. Сильные пальцы освободили Ванину руку, и его голова снова упала на жесткий матрас. Ваня видел, как несли Славу, как он бился руками и ногами и как его положили в кровать. Спаситель подошел к Ване и внимательно осмотрел его окровавленное ухо и руку в синяках.

– Пожалуй, тебя надо вымыть, – сказал он, беря Ваню на руки. Ваня видел перед собой молодое мужское лицо, взлохмаченные рыжеватые волосы и веснушки. На шее у спасителя висел крест на шнурке. Ваня не мог отвести благодарных глаз от полуребенка-полумужчины.

Он с радостью пошел к нему на руки, и тот понес его куда-то по коридору. “Неужели это и есть мой ангел-хранитель, – думал Ваня. – Значит, так выглядят ангелы”.

Они оказались в выложенной белой плиткой комнате, в которой Ваня прежде не был. Подросток огляделся, ища, куда бы посадить Ваню, и посадил его в таз.

– Вернусь через минуту. Не залей тут все кровью.

Он улыбнулся, и Ваня заметил, что с правой стороны у “ангела” не хватает одного зуба.

Свесив ноги, Ваня сидел в тазу, из уха у него капала кровь, но мальчик не обращал внимания на боль. Все неприятное отошло в сторону под наплывом счастья, ведь теперь у него появился общительный приятель. После месяца, проведенного в психиатрической больнице, хоть кто-то ему по-доброму улыбнулся.

Подросток вернулся с большой коричневой бутылью и тряпкой. Он вылил немного жидкости на тряпку, которая сразу же стала зеленой, и протер ею Ванины раны, отчего все предплечье у Вани стало зеленым. Малыш морщился при каждом прикосновении тряпки к его телу.

– Не плачь, малый. До свадьбы заживет.

– Заживет до свадьбы, – повторил Ваня. – Так говорила Андреевночка, когда я ушибался.

– Ты умеешь разговаривать? Как тебя зовут?

– Ваня. А тебя?

– Алеша.

– Ты мой ангел-хранитель?

Алеша удивился:

– О чем это ты?

– Вика сказала, если я попаду в беду, то мне нужно позвать своего ангела-хранителя, и он прилетит. Слава бил меня, а ты меня спас. Значит, ты мой ангел-хранитель.

– У меня есть крылья и нимб? – с улыбкой спросил Алеша. Давно ему не приходилось слышать ничего столь забавного.

– Ты не мой ангел-хранитель. – Ваня не смог скрыть своего разочарования. Он задумался и вспомнил, что ни разу не видел воспитателя-мужчину. – Сегодня твое дежурство?

– Вроде того. Меня часто заставляют убирать за малышней.

Алеша поставил бутылку и наклонился, чтобы взять Ваню на руки, и Ваня пришел в ужас оттого, что ему опять придется лежать в кровати между корчащимися и стонущими детьми.

– Алеша, отнеси меня во двор, – в отчаянии попросил он. – Ненадолго.

– Мне нельзя.

Ваня удивился:

– Но ведь ты работаешь тут.

– Ваня, ты не понял. Я здесь живу. Так же, как ты.

Алеша умолк. Но, увидев выражение Ваниного лица, он предложил:

– Я сейчас отнесу бутылку, а потом мы посмотрим телевизор. Сейчас начнется моя любимая передача. Сегодня я присматриваю за твоей палатой, так что никто не заметит, что тебя нет в кровати.

Алеша понес Ваню по коридору, который в конце расширялся, образуя мрачный холл. Они сели на обитую тонкой материей скамейку перед стареньким телевизором, на котором стоял белый пластмассовый горшок с умирающим растением. Ваня тихо радовался, что его не вернули в кровать. Тем временем Алеша включил телевизор, и тотчас коридор преобразился, наполнившись прекрасной музыкой.

У Вани глаза стали круглыми. По телевизору показывали сильных молодых людей, которые наслаждались солнцем, прекрасными домами с цветущими садами, мерцающим морем и странного вида деревьями, растущими в песке.

– Это Санта-Барбара в Америке, – сказал Алеша. – Там целый день светит солнце. И никогда не бывает ни дождя, ни снега. Там все богатые.

На экране был мальчик примерно Ваниного возраста, причесанный как Ваня, когда Андреевночка одела его в форму майора. Появились две женщины, каких он никогда не видел в жизни. Так как на них не было белых халатов, то они больше походили на Вику и Сэру, чем на воспитательниц. Однако Вика с Сэрой не носили таких цветастых, блескучих нарядов.

Одна из женщин была светленькая, другая – темненькая. Они ссорились из-за мальчика. Ваня привык, что воспитательницы кричат на него, но мальчик на экране совсем не выглядел испуганным, когда женщины кричали друг на друга. Он напоминал Андрея, когда тот замыкался в себе.

Темноволосая женщина орала: “Он мой сын. Не подходи к нему”. Блондинка кричала в ответ: “Он всегда был моим. Ты украла его у меня! Я его настоящая мать!” Она положила руку на плечо мальчику, защищая его, а опечаленная темноволосая женщина покинула комнату.

Ваня заметил, что Алеша очень взволнован происходящим на экране. Он дрожал и не мог говорить. Тогда Ваня опять повернулся к телевизору и постарался понять, о чем там идет речь.

Теперь мальчик с аккуратно причесанными волосами познакомился с девочкой немного старше его. “Брандон, это твоя сестра", – проговорила его новая мама. Мальчик сказал: “Я всегда хотел иметь сестру". Мама, мальчик и девочка обнялись. “Больше мы никогда не расстанемся”, – пообещали они друг другу.

На этом передача закончилась, и Алеша выключил телевизор. Ваня видел, что он плачет, но старается это скрыть. Когда Алеша успокоился, он посмотрел на Ваню и сказал:

– Это Америка. Мамы в Америке не бросают своих детей. Он борются за своих детей. Вот это страна!

Дети из Ваниной палаты пребывали в необычайном возбуждении. Естественно, он этого не знал, однако причина была простая – закончились транквилизаторы. Те, кто мог сидеть или стоять на коленях, раскачивались и прижимались головой к железным прутьям. Лежачие жалобно стонали. Между ними металась единственная замотанная воспитательница. Окна были плотно закрыты, но даже сквозь грязные стекла пробивался солнечный свет, рисуя на полу светлые полосы. Слышалось жужжание мух, пирующих на экскрементах. Отдыхать насекомые усаживались на лица малышей.

Ваня много раз пытался заговорить с детьми на соседних кроватях. Маленькая девочка, которую взрослые называли Ивановой, сидеть не умела. Чтобы хоть немного “развлечься”, она вертела головой, мотая ею из стороны в сторону. Все ее тельце постоянно находилось в напряжении, а ножки были согнуты в коленях. Обычно она лежала, отвернув от Вани лицо, и он видел у нее на затылке проплешину, образовавшуюся от соприкосновения с голым матрасом. Девочка ни разу не произнесла ни слова. Через несколько дней до Вани дошло, что она даже не стонет и вообще не издает ни звука. На его оклики она не реагировала. Воспитательницы продолжали три раза в день совать ей бутылочку, но она, похоже, не проявляла никакого интереса к еде. Вскоре Ваня заметил, что воспитательницы стали все чаще пропускать ее кормления.

По другую сторону от Вани стояла кровать Славы. Руки у него были скручены за спиной тряпкой, а сам он был крепко привязан к железным прутьям кровати. Лишенный возможности двигаться, он с силой раскачивался взад-вперед. Ваня пытался позвать его по имени, но безуспешно. Тогда он стал улыбаться своему соседу, но тот ни разу не улыбнулся в ответ. В отличие от Вани он явно не стремился к общению. Кажется, он так и не научился узнавать Ваню – даже два месяца спустя.

Посреди лба у Славы красовался синяк, который из красного быстро превращался в фиолетовый. Раньше Ване не приходилось видеть ничего подобного, и он не сводил со Славы любопытных глаз. Он не забыл, как однажды Слава напал на него, и с удовольствием вспоминал лицо парня по имени Алеша, который спас его и обработал ему раны, полив их зеленой жидкостью. Хорошо бы он опять пришел. Когда он появится, Ваня попросит его полить Славе лоб зеленой водой. Потом они о чем-нибудь поговорят, потому что Слава все время молчит, а Алеше ведь тоже надо с кем-нибудь болтать.

Ваня едва сдерживал волнение – так ему хотелось, чтобы его мечта поскорее осуществилась. Он прислушивался, не звякают ли бутылки, – это был сигнал, возвещающий, что настал обеденный час. Обычно Алеша приходил именно в это время. Ваня повернулся лицом к двери, почти убежденный, что вот сейчас она откроется и на пороге появится его друг.

Поднявшись на четвереньки, он с такой настойчивостью смотрел на дверь, что, когда она и правда открылась, ему показалось, будто он грезит наяву, как случалось с ним после посещений комнаты с коричневой плиткой. Однако в дверях стоял не Алеша, а высокий мужчина с длинными черными волосами с проседью. Вокруг рта у него тоже росли волосы. В нем все было огромно – нос, руки, не говоря уж о росте. Из нагрудного кармана рубашки он вынул пластмассовую трубочку с дырками и сунул ее в рот, после чего стал перебирать по ней длинными пальцами. Маленькая трубочка в его очень больших руках выглядела на редкость нелепо. Он подул в нее, и она заиграла. Мужчина неловко, словно танцующий медведь, переступал с ноги на ногу, пробираясь между кроватями, на несколько минут наклоняясь над каждой. Ваня видел, что все лица повернуты в сторону танцующего музыканта. Даже Слава перестал вертеться и прислушался к звучащей мелодии.

Остальные дети лежали тихо, но Ваня нетерпеливо подпрыгивал на кровати, боясь, как бы его не обошли стороной. Этот человек не должен уйти, не поздоровавшись с ним. Это очень важно! Важнее всего на свете. Музыкант должен подойти к Ване и поговорить С ним.

К счастью, дудочник направлялся в Ванину сторону. По пути он несколько раз останавливался, но в конце концов все же добрался до Вани и склонился над мальчиком. Когда он играл, то опускал брови, словно стремясь забыть об окружающем мире и сконцентрироваться на бегающих по дудочке пальцах. Потом он поглядел наверх, сделал в воздухе широкий жест рукой и снова заиграл. Вынув дудочку изо рта, он погладил Ваню по голове.

– Здравствуйте, молодой человек. Вижу, вам нравится моя музыка.

– Очень, очень нравится.

– Ты умеешь говорить! Как тебя зовут?

– Ваня. Я знаю, кто вы! Вы мой ангел-хранитель! Правильно?

Дудочник рассмеялся:

– На самом деле я пианист. Но мне нравится быть твоим ангелом-хранителем.

– Вика сказала, что ты придешь, если я посмотрю на небо и помолюсь. Вот только мне не видно неба, потому что на окнах решетки.

– Я знаком с Викой. Она рассказала мне, как ты сюда попал.

– А Сэру ты тоже знаешь?

– Конечно.

– Передай ей привет от меня. Скажи, что я думаю о ней.

– Скажу. А теперь я сыграю другую мелодию, специально для тебя.

И снова палата наполнилась веселыми звуками музыки. Ваня был счастлив, что привлек внимание мужчины с добрым лицом. Слушая его, он напрягался изо всех сил, размышляя, что бы еще такое ему сказать.

Никто не слышал, как отворилась дверь, но музыку вдруг прервал сварливый голос:

– А вы кто такой? Что вы тут делаете?

– Я музыкант. Пришел поиграть детям.

– Вам сюда нельзя. Посторонним вход запрещен.

– Но ведь за детьми никто не смотрит.

Ваня узнал женщину с гремящими ключами, которая посадила его в эту кровать, когда он приехал в интернат.

– Я привез им немного фруктов.

Музыкант показал на пластмассовый ящик, оставленный возле двери.

– У них есть все что нужно. Их кормят три раза в день. И свежие фрукты им ни к чему. Они все равно ничего не соображают.

– Еще я привез несколько раскрасок.

– Да вы на них сами посмотрите! Какие им еще раскраски? Я повторяю: у них есть все что нужно.

– Как вы можете так говорить?

Ваня понял, что посетитель не на шутку рассердился. Он уже почти кричал, но не так, как кричат от испуга, и не так, как кричат воспитательницы, когда злятся.

– Вы ничего не даете детям! А им нужна любовь, им нужна помощь. Их нужно учить. Они же люди!

– Здесь вам не образовательное учреждение. Нет здесь никаких учителей. Вы хоть знаете, что я одна дежурю, да еще две санитарки, а у нас шестьдесят детей на руках?

– Тогда вы должны радоваться, если кто-то приходит вам помочь.

– Я же сказала, это закрытое учреждение.

– Тогда я вам тоже скажу. То, что вы тут творите, противозаконно. В Финляндии эти дети учились бы в школе.

Музыки больше не было, и дети плакали громче прежнего.

– Посмотрите, что вы наделали! Всех переполошили. Как нам теперь их успокаивать? Сегодня они уже не уснут. Уходите!