Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

– Но все равно, вы отдаете себе отчет в том, что это объяснение оставляет нас в еще худшем положении, чем мы были раньше. Я с ним согласен, я считаю, что оно наилучшим образом вписывается в данные обстоятельства. Но оно опрокидывает все факты, которые нам удалось установить. Мы не имеем ни малейшего понятия о том, когда были отравлены конфеты, кроме того, что, по всей вероятности, это случилось не в тот день, о котором твердит полиция вот уже четыре месяца.

– Мне очень жаль, что я спутал все ваши карты, – сказал доктор Фелл, яростно потирая голову с виноватым видом. – Но… черт возьми, когда у человека извращенный ум вроде моего, такой путь представляется ему столь же очевидным, как тот, по которому следует кошка, завидев банку с лакомой рыбкой. И я не согласен, что мы оказываемся в худшем положении, чем раньше. Напротив, это обстоятельство должно вывести нас на правильный путь.

– Как?

– Скажите мне, инспектор, где вы росли? В деревне или, может быть, в маленьком городишке?

– Нет, сэр. Не совсем. Я вырос в Глазго.

– A-а… А я вот в маленьком городке, – проговорил доктор Фелл с глубоким удовольствием. – Итак, давайте обрисуем ситуацию. Убийца, неся в руке безобидную сумку, чемодан или саквояж, входит в лавку. Предположим, что убийца – человек, хорошо знакомый миссис Терри; мы должны сделать такое предположение. Вам никогда не приходилось замечать, каким здоровым, ненасытным любопытством отличаются лавочницы в маленьких местечках, в особенности такие хлопотуньи, как миссис Терри? Предположим, вы входите в лавку, в руках у вас саквояж. Вы тут же услышите: «Уезжаете, мистер Эллиот? Едете в Уэстон?» Даже если она этого не скажет, она наверняка подумает, потому что местный житель с саквояжем в руке – это явление необычное. Человек обычно не ходит с саквояжем, и ваш вид обязательно застрянет у нее в памяти. Если незадолго до того, как было совершено преступление, в лавке появлялся человек с чемоданом или саквояжем, она, вероятно, вспомнит об этом.

Эллиот кивнул. Однако у него было такое чувство, что это не все, что за этим последует еще один шаг, что нужно щупать дальше. Доктор Фелл наблюдал за ним с напряженным вниманием.

– Или… – подсказал доктор.

– Понятно, – пробормотал Эллиот, глядя в окно сквозь залитое дождем стекло. – Или же убийца – человек, который всегда носит чемоданчик или саквояж такого типа, и это настолько обычно, что миссис Терри не обратит на него никакого внимания.

– Весьма логичная гипотеза, – проговорил доктор, фыркнув.

– Вы имеете в виду доктора Джозефа Чесни?

– Возможно. Есть кто-нибудь еще, кто обычно ходит с чемоданчиком или саквояжем?

– Только Уилбер Эммет, как мне говорили. У него есть какая-то плетеная штука – то ли корзинка, то ли чемоданчик. Я видел ее у него в комнате, как я вам уже говорил.

Доктор Фелл покачал головой.

– Только Уилбер Эммет, – заметил он. – Только Уилбер Эммет, говорит этот человек. О, афинские развалины! Если кожаный саквояж можно снабдить пружинным захватом, почему, собственно, нельзя сделать то же самое с плетеной корзинкой? Совершенно очевидно, что как только майор Кроу и комиссар Бостуик откажутся от своих idées fixes[12]12
  Навязчивые идеи (фр.).


[Закрыть], они тут же займутся Эмметом. Профессор Ингрем, как я подозреваю на основании того, что вы мне рассказали, уже это сделал; я уверен, что, как только мы покажемся в «Бельгарде», он сразу же преподнесет нам эту теорию. Следовательно, на основании тех же данных, которыми в настоящее время мы располагаем, я уверен, что единственный человек, которого можно обвинить в совершении преступления, – это Уилбер Эммет. Хотите выслушать мои соображения?

Глава двенадцатая
Снова на стене

Доктор Фелл, как думал иногда Эллиот, совершенно неподходящий человек для утренней беседы, после того как ты, скажем, накануне слишком много выпил. Его ум работал с такой быстротой, что он, казалось, уже добежал до угла и вскочил в окно, а ты и глазом не успел моргнуть. Ты только слышишь свист крыльев, пулеметную очередь каких-то невероятных слов, и вдруг, прежде чем ты успеваешь сообразить, как это случилось, перед тобой вырастает вся концепция, отдельные ступени которой кажутся в тот момент абсолютно логичными, но вспомнить их впоследствии оказывается весьма затруднительным.

– Не так быстро, сэр, – взмолился Эллиот. – Мне и раньше приходилось слышать, как вы это делаете, и все-таки…

– Нет, вы послушайте, – говорил доктор с яростной серьезностью. – Вы должны помнить, что я начал свою карьеру как школьный учитель. Каждую минуту каждого дня мальчишки сочиняли самые немыслимые истории, они звучали так гладко, правдоподобно, придумывались с такой ловкостью, что ничего похожего я не слышал даже в Олд-Бейли[13]13
  Олд-Бейли – центральный уголовный суд в Лондоне.


[Закрыть], где впоследствии приходилось бывать. Как видите, у меня есть преимущество перед полицией, хотя и несправедливое. Мне часто приходилось иметь дело с отъявленными лгунами. И мне кажется, что вы слишком пассивно приняли на веру то, что Эммет не виноват.

Эту идею внушила вам, разумеется, мисс Уиллс, раньше чем вы успели обдумать ситуацию самостоятельно. Не кидайтесь, пожалуйста, на меня в праведном гневе. Скорее всего, она сделала это бессознательно. Но каково было положение вещей в этом доме? Вы говорите: «У каждого, кто там находился, есть алиби», что не соответствует истине. Объясните, если можете, каким образом это алиби есть у Эммета?

– Хм… – промычал Эллиот.

– Эммета, по существу, никто не видел. Вы нашли его под деревом в состоянии беспамятства, а рядом лежала кочерга. Кто-то сразу же сказал: «Он, очевидно, лежит здесь уже давно». Однако есть у вас медицинские показатели (и можно ли вообще их получить), свидетельствующие о том, как долго он там находился? Это же не то что сделать вскрытие и установить время наступления смерти. Он мог получить удар и за десять секунд до того, как его нашли, а могло пройти и добрых две-три минуты. Обвинение может это расценить как двойной блеф.

Эллиот задумался:

– Вы знаете, сэр, не могу сказать, что я об этом не думал. Исходя из этой теории, человек в цилиндре был, в конце концов, действительно Эммет. Он сыграл назначенную ему роль, если не считать того, что вместо простой пилюли он дал мистеру Чесни отравленную. А затем каким-то образом ухитрился стукнуть себя по голове – умышленное членовредительство с целью обеспечить себе алиби – вещь не новая, – чтобы показать, что он не может быть доктором Немо.

– Точно. А дальше?

– Ему было гораздо легче это сделать, чем кому-либо другому, – признал Эллиот. – Все подготовлено, весь реквизит на месте, ничего не надо выдумывать. Единственное, что нужно, – это просто вовремя сыграть свою собственную роль. Единственное, что нужно, – это заменить безвредную капсулу отравленной. Он знал все детали, он был единственный человек, который знал все детали. Он… – Чем больше Эллиот об этом думал, тем больше эти мысли заставляли его верить в их справедливость. – Беда только в том, сэр, что я еще ничего не знаю об этом человеке. Я с ним ни разу не разговаривал. Кто такой этот Эммет? Что он собой представляет? До сих пор он не вызывал и тени подозрения, об этом не было сказано ни единого слова. Какая ему выгода от того, чтобы убрать Чесни?

– А какая выгода, – спросил доктор Фелл, – от того, чтобы отравить стрихнином ни в чем не повинных детей?

– Мы, значит, снова возвращаемся к чисто психической ненормальности?

– Не знаю. Но может быть, имеет смысл подумать еще немного о мотивах. Что касается Эммета… – Доктор Фелл нахмурился и потыкал в воздух своей сигарой. – Я, помнится, видел его на том же самом приеме, где познакомился с Чесни. Высокий темноволосый субъект с красным носом; голос примерно такой же, как у призрака отца Гамлета. Он вышагивал, как журавль, говорил в нос и уронил мороженое себе на колени. Лейтмотив этого впечатления: «Бедняга Уилбер». Теперь по поводу того, как он выглядел. Я имею в виду аксессуары: цилиндр, плащ и так далее. Какого они были размера? Такие, что их мог надеть только Эммет, или как?

Эллиот достал свою записную книжку:

– Цилиндр – размера семь; он совсем старый, принадлежал самому Маркусу Чесни. Плащ у Эммета был свой собственный, обычный мужской плащ большого размера. Плащи ведь шьются не так, как костюмы, у них нет строгого разграничения по размерам. Резиновые перчатки, шесть пенсов за пару, купленные у Вулворта, я нашел в правом кармане плаща, они были сложены очень аккуратно, со знанием дела.

– Дальше.

– Вот тут есть разные цифры, Бостуик произвел кое-какие измерения по моей просьбе. Эммет: рост – шесть футов, вес – одиннадцать стоунов восемь фунтов[14]14
  Стоун – 6,34 килограмма. Фунт – 379,3 грамма.


[Закрыть], размер шляпы – седьмой. Джозеф Чесни: рост – пять футов одиннадцать с половиной дюймов, вес – тринадцать стоунов, размер шляпы – седьмой. Джордж Хардинг: рост – пять футов девять дюймов, вес – одиннадцать стоунов, размер шляпы – шесть и семь восьмых. Профессор Ингрем: рост – пять футов восемь дюймов, вес – двенадцать стоунов два фунта, размер шляпы – семь с четвертью. Марджори Уиллс: рост – пять футов два дюйма, вес – семь стоунов восемь фунтов. Впрочем, вам это не нужно, она здесь не участвует, – сказал Эллиот решительно и с удовлетворением. – Любой, кроме нее, мог бы надеть на себя все эти штуки, не вызывая подозрения. Вся беда только в том, что у всех, кроме Эммета, есть железное алиби. Сейчас пока нельзя сказать ничего определенного, но, судя по всему, это должен быть Эммет.

– Но какова цель? Вот что непонятно.

Доктор Фелл посмотрел на него странным взглядом. Эллиот еще не раз вспомнит этот взгляд.

– Наши друзья-психологи, – заявил доктор, – несомненно, скажут, что он принадлежит к тем униженным и оскорбленным, которые одержимы жаждой власти. Надо признаться, что это наиболее распространенное явление среди отравителей. Хедаго, Цванцигер, Лейден, Крим – список можно продолжать до бесконечности. Кроме того, я слышал, что Эммет питает (напишем это заглавными буквами) Безнадежную Страсть к мисс Уиллс. О, уверяю вас, работа серых клеток может привести к любым результатам, однако это мое построение тоже вполне вероятно. Впрочем, возможно и другое. – Тут он еще раз вперил взор в собеседника. – Возможно и то, что Эммет фигурирует совсем в другой роли – в роли козла отпущения.

– Козла отпущения?

– Да. Дело в том, понимаете ли, что можно найти и другое объяснение тому, как убийца вместе со своим орудием производства (хитрым саквояжем) появился в этой кондитерской. – Доктор Фелл на минуту задумался. – Мне всегда казалось удивительным, инспектор, что так часто ссылаются на дело Христианы Эдмундс, которое имело место в тысяча восемьсот семьдесят первом году. Мне кажется, из этой истории можно извлечь известную мораль.

Ядовитая стрела сомнения снова вонзилась в сердце Эллиота.

– Вы хотите сказать, сэр, что…

– А? – сонным голосом спросил доктор Фелл, словно очнувшись от глубокой задумчивости. – Нет-нет-нет! Боже избави! Возможно, я недостаточно ясно выразился.

Он делал какие-то беспорядочные жесты и явно старался переменить тему разговора:

– Давайте следовать вашей собственной теории и займемся делом. Итак, что мы делаем дальше? Какой должен быть наш следующий шаг?

– Мы будем смотреть фильм, – ответил ему Эллиот. – Если, конечно, вам угодно будет поехать со мной. Аптекарь в Содбери-Кросс, как сказал мне майор Кроу, увлекается фотографией и киносъемкой и сам проявляет пленки. Майор Кроу поднял его вчера в четверть четвертого ночи и добился обещания, что фильм будет готов сегодня к послеобеденному времени. У аптекаря есть своя собственная проекционная установка над аптекой; майор Кроу говорит, что ему можно довериться. Мы встречаемся там в час пополудни и будем смотреть этот фильм. Господи! – с яростью воскликнул он и потряс кулаком. – Ведь это же может решить все наши проблемы! Подлинный отчет о том, как все это происходило, четко и ясно, черным по белому, отчет, который не может лгать. Все, что нам нужно, все, что мы хотим узнать! Слишком хорошо, чтобы быть правдой, должен вам сказать. А что, если с фильмом что-нибудь случилось? Что, если его не удалось проявить? Что, если…

Он еще не знал, что не пройдет и часа, как ему придется пережить величайшее потрясение в своей жизни. Пока доктор Фелл одевался, пока они ехали под яснеющим небом то небольшое расстояние, которое отделяло их от Содбери-Кросс, а потом свернули на мрачную Хай-стрит и затормозили возле аптеки мистера Хобарта Стивенсона, Эллиот воображал себе разные сюрпризы, разные ситуации, которые могут дать удивительные результаты, самые разнообразные возможности – все, кроме истинной. Доктор Фелл, бандитская фигура в плиссированном плаще-накидке и шляпе с широкими загнутыми полями, сидел на заднем сиденье, громогласно хмыкал и бурчал – эти звуки следовало понимать как успокоительно-утешительные. Эллиота больше всего беспокоило, как бы аптекарь не испортил пленку, когда станет ее проявлять. К тому времени, как они прибыли на место, он почти уверил себя, что именно так оно и будет.

Аптека мистера Хобарта Стивенсона, которая находилась в центральной части несколько чопорной Хай-стрит, была похожа на лавку, где продаются фотопринадлежности. На витрине стояли пирамиды желтых коробочек с пленкой, из-за бутылочек с микстурами от кашля выглядывал фотоаппарат, и все это – на фоне плаката, на котором красовались неправдоподобно прекрасные увеличенные фотографии. Отсюда, дальше по Хай-стрит, можно было бы видеть закрытые ставнями окна – это была лавка миссис Терри; затем, еще дальше, были видны гараж и заправочная станция, длинный ряд лавочек, в витринах которых было выставлено в основном съестное, несколько пабов и фонтанчик для питья в середине улицы. Улица выглядела пустынной, несмотря на то что по ней иногда стремительно проносились стайки машин и несмотря на неподвижные фигуры, которые замерли на месте, выглядывая из витрин. Эллиот чувствовал, что отсюда и до самого отеля «Синий лев» за ним следят внимательные глаза.

Когда они вошли в аптеку, над дверью пронзительно зазвенел звонок. Внутри было мрачно, там стоял удушливый запах лекарств, который живо напомнил Эллиоту другое такое же место. Однако сама аптека была похожа на маленькую аккуратную коробочку, стенки которой состоят из бутылочек. Всюду царили чистота и порядок, начиная от диплома в рамке, висящего на стене, и кончая гирьками на кресле-весах, которые стояли возле прилавка. Хобарт Стивенсон, толстенький человечек с губами бантиком, в аккуратной белой куртке, выскользнул из-за прилавка навстречу.

– Инспектор Эллиот? – осведомился он.

Он, по-видимому, был настолько переполнен ощущением значительности происходящего, что посмотрел на дверь с мыслью о том, не надо ли ее закрыть для посетителей. Каждая прядь его прямых волос, казалось, трепетала от возбуждения. Посмотрев на него, Эллиот решил, что ему можно довериться.

– Это доктор Гидеон Фелл, – сказал Эллиот. – Простите, что мы вчера подняли вас с постели.

– Ничего страшного, ничего страшного. Я ничего не имею против, – говорил Стивенсон, который, по-видимому, действительно ничего не имел против.

– Ну как? Вы проявили фильм?

– Для вас все готово.

– Но как… все в порядке? Я хочу сказать: проявилось хорошо, четко?

– Неплохо, совсем неплохо, – бодро отвечал Стивенсон.

Эта оценка со стороны фотографа-любителя звучала весьма обнадеживающе. Он потирал руки с таким видом, словно обещал что-то приятное.

– Маленькая недодержка, совсем крошечная. – Он по-птичьи наклонил голову набок. – Однако неплохо. Совсем неплохо. – Он не мог дольше сдерживать свое возбуждение. – Надеюсь, вы не рассердитесь, инспектор, я один раз прокрутил ленту через проектор, просто для того, чтобы убедиться, что все в порядке. Позвольте заметить, вы здесь найдете просто удивительные вещи. Улики и ключи. Так они у вас, кажется, называются?

Волосы на голове у Эллиота шевелились – это неоспоримый факт. Заговорил он, однако, спокойным тоном:

– Правда? А что именно?

– Улики, – повторил Стивенсон с глубочайшим уважением. Он обернулся. – Вот, например, второй предмет, который мистер Чесни взял со стола и сделал вид, что пишет им…

– Да?

– Я уже говорил: надеюсь, что вы не рассердитесь. Мне пришлось прокрутить пленку несколько раз и осмотреть через лупу, пока я наконец разобрал. А потом все оказалось так просто, что мне стало просто смешно. До сих пор не могу успокоиться.

– Да? Так что же это было?

– Никогда в жизни не догадаетесь, – уверял Стивенсон, однако без всякого смеха. – Это была…

– Ш-ш-ш! – зашипел доктор Фелл.

Этот громовой шип слился с треньканьем звонка над дверью, когда она отворилась, пропуская профессора Гилберта Ингрема.

Профессор Ингрем, казалось, не удивился. Напротив, на лице его появилось выражение глубокого удовлетворения. На голове его была фуражка, он был одет в твидовый костюм с брюками галифе, который не слишком его украшал, подчеркивая некоторую излишнюю полноту фигуры. Однако Эллиот обратил внимание не столько на его прямой взгляд и вежливое приветствие, сколько на то, как изменилась атмосфера, едва он вошел в комнату. Когда он стоял в открытых дверях, было такое впечатление, что все внимание Содбери-Кросс, все настороженные взгляды его обитателей ворвались в комнату вместе с ним.

Собрался дождь, и на улице потемнело.

Профессор Ингрем закрыл дверь.

– Доброе утро, инспектор, – сказал он. – А это, как я понимаю, доктор Фелл? – (Любезный рык со стороны доктора Фелла был ответом на это приветствие.) – Я очень много о вас слышал, сэр, хотя и не уверен, встречались мы или нет – это был званый обед в одном доме или что-то в этом роде полгода тому назад. Во всяком случае, я слышал о вас от Чесни. По-моему, он написал вам письмо несколько дней тому назад, верно?

– Да, написал.

– Во всяком случае, – профессор Ингрем принял деловой тон, он обернулся к Эллиоту, – если я сегодня проспал, инспектор, мне кажется, никто не может меня осудить. Я примчался прямо из дома.

Он смешно запыхтел, показывая, как он запыхался.

– Мне кажется, я вчера вечером подслушал, что вы собираетесь организовать просмотр… некоего фильма в аптеке у Стивенсона (доброе утро, мистер Стивенсон). Надеюсь, никто не будет возражать, если я приму участие в просмотре?

Атмосфера снова слегка изменилась.

– Простите, сэр, боюсь, что это невозможно, – отозвался Эллиот спокойным, бесстрастным тоном.

Любезное выражение сползло с лица Ингрема, сменилось недоумением.

– Но почему же, инспектор?

– Прошу прощения, сэр. Мы сами его еще не видели. Вероятно, все вы со временем будете иметь возможность посмотреть этот фильм.

Наступило молчание.

– Вам не кажется, инспектор, что это не совсем справедливо? – спросил профессор Ингрем. Тон его слегка изменился. – В конце концов, вы обратились ко мне как к свидетелю-эксперту; я оказал вам помощь в меру своих возможностей, и вы должны признать, что помощь эта была весьма существенной. И совершенно естественно, мне хотелось узнать, прав я или нет.

– Прошу прощения, сэр.

Эллиот пошел назад к прилавку. По дороге он наткнулся на весы, гири на них зазвенели. Взглянув налево, он увидел свое отражение в темном зеркале на стене; он подумал было обо всех этих странных совпадениях, но тут же сообразил, что в каждой аптеке есть, наверное, такое зеркало – для того, чтобы аптекарь, находясь в задней комнате, мог видеть входящего посетителя. Однако его внимание было занято в основном профессором Ингремом, который смотрел на него из-под козырька своей фуражки и ухмылялся:

– Впрочем, это не важно. – Профессор Ингрем как-то засуетился и снова перешел на шутливый тон: – Придется мне обуздать свое любопытство, вот и все, хотя должен признаться, что вы изрядно ущемили мое тщеславие. – Он замолчал, словно что-то обдумывая. – Да-да, тщеславие. Однако, с вашего позволения, мне действительно нужно здесь кое-что купить, а после этого я исчезну. Мистер Стивенсон, пакетик моих обычных лезвий, пожалуйста. И коробочку таблеток Стримо для полоскания, маленькую, да-да, вон там, на полке. Да, и еще вы могли бы мне дать…

Он шел вдоль прилавка, продолжая говорить более серьезным тоном:

– Мне нужно бежать в «Бельгард». Сегодня будет вскрытие, и начнутся хлопоты с похоронами. Кроме того, насколько я понимаю, сегодня днем или вечером приедет Викерс из Бата и будет читать завещание. И еще хотелось бы узнать, пришел ли в сознание Эммет.

– Послушайте… – сказал доктор Фелл.

Он заговорил так неожиданно и небрежно, что все они слегка подскочили. Можно было подумать, что он обратился на улице к случайному прохожему.

– У вас есть какая-то теория? – спросил он с видимым интересом.

– А-а, – отозвался профессор Ингрем. Он стоял наклонившись, чтобы указать на какой-то предмет на нижней витрине, и теперь выпрямился. – Если она у меня и есть, сейчас, вероятно, не совсем подходящее время и место для того, чтобы ее излагать, как вы считаете?

– Тем не менее…

– Тем не менее, как вы говорите! Послушайте, сэр, вы же умный человек. Мне кажется, я могу на вас положиться. – (Эллиот внезапно почувствовал, что он для них больше не существует, что они обращают на него так же мало внимания, как на картонную – во весь рост – фигуру молодой женщины справа от него, рекламирующую мыло.) – Я говорил вчера вечером инспектору, много раз ему повторял, что они подходят к этому делу не с той стороны, что они не принимают во внимание именно те факторы, которые являются наиболее важными. Я имею в виду мотив, разумеется. – Лицо его покраснело, словно от напряжения. – Сейчас не время это обсуждать. Я должен сказать только одно. Вы-то знаете, что существует такой мотив убийства, наиболее мощный из всех известных в криминальной психологии, который, грубо говоря, можно определять как стремление к власти и могуществу?

– О господи! – вздохнул доктор Фелл.

– Прошу прощения?

– Нет, это я прошу прощения, – серьезно и даже виновато сказал доктор Фелл. – Просто я не ожидал, что это так скоро свалится мне на голову.

– Вы это отрицаете? Скажите мне, вы считаете, что преступление в лавке миссис Терри и то, которое имело место вчера вечером, были совершены разными лицами?

Доктор Фелл нахмурился.

– О нет, напротив. Я почти уверен, что и то и другое было проделано одним человеком, – сказал он.

– Хорошо. Но что же их в таком случае связывает? В чем может заключаться возможный мотив для совершения преступления?

Резко звякнул звонок кассового аппарата. Профессор Ингрем взял в руки сверток и посмотрел на него так, как будто он навел его на какую-то мысль.

– Могу сказать только одно: оба эти преступления вызваны одним и тем же мотивом. Отравление детей – смерть Фрэнка Дейла и тяжелые последствия для маленьких Эндерсонов – не принесло преступнику никакой выгоды. Убийство Маркуса Чесни тоже ничего ему не дало, я хочу сказать – в материальном смысле. Марджори и Джо Чесни, как мы все знаем, получат в наследство значительное состояние. А убийца… – здесь он прикрыл глаз, – не получит ничего. Впрочем, мне не следует болтать и отрывать вас от настоящей работы. Желаю вам доброго утра, доктор Фелл. Доброго утра, Стивенсон. Доброго утра.

Уходя, он оставил дверь приоткрытой. Мимо по Хай-стрит проехал грузовик, и склянки на полках зазвенели; в комнату ворвался прохладный влажный воздух, неся с собой запах прохладных влажных деревьев и вытесняя запах лекарств. Доктор Фелл насвистывал французскую песенку «Когда моя красотка…». Эллиот, которому был знаком этот симптом, ждал, что будет дальше.

Доктор поднял свою палку-костыль, указывая на дверь.

– Уверяю вас, я не страдаю излишней подозрительностью, – сказал он. – Но скажите мне, у этого джентльмена есть алиби?

– Железное. Вот в чем беда. Все алиби в данном случае не допускают никаких случайностей, никаких жонглерских фокусов вроде перепутанного расписания, сверхбыстрых автомобилей, с помощью которых можно мгновенно оказаться в нужном месте. Все три случая алиби состоят в том, что присутствие человека в определенном месте удостоверяется свидетелями, другими людьми. В четвертом же случае алиби подтверждается временем – по часам, у которых не переводятся стрелки. Что же касается вопроса о…

Эллиот остановился на полуслове, вдруг осознав, что он говорит в присутствии постороннего человека в лице Хобарта Стивенсона. Он мог бы поклясться, что, когда он говорил, на физиономии Стивенсона в какой-то момент появилось откровенно радостное, заинтересованное выражение. Теперь же аптекарь снова принял профессионально серьезный вид, стараясь затолкать в пузырек свой секрет и закупорить его пробкой.

Поэтому голос Эллиота зазвучал непривычно резко, когда он обратился к аптекарю:

– Вы нам только что говорили, мистер Стивенсон…

– Честно говоря, инспектор, я бы хотел, чтобы вы посмотрели сами. Если вы считаете…

– Давайте начинать! – сказал доктор Фелл.

Он тяжело двинулся с места и, обогнув прилавок, направился в провизорскую. Стивенсон, зачарованный этим громадным посетителем, шел следом за ним. Доктор Фелл с интересом оглядывался вокруг.

– Как у вас в аптеке обстоит дело с ядами? – спросил он таким тоном, словно его интересовало состояние канализации.

– У нас обычный ассортимент, сэр.

– Есть у вас цианистый калий или синильная кислота?

В первый раз за это время Стивенсон забеспокоился. Он обеими руками откинул назад волосы, откашлялся и принял деловой вид:

– Нет, синильной кислоты не имеется. У меня есть две-три порции цианистого калия, но, как я уже докладывал сегодня утром мистеру Бостуику…

– Ходко он у вас идет, а?

– Вот уже полтора года я ничего такого не продавал. Э-э-э… Ничего, если я вам кое-что скажу? – Он с сомнением посмотрел на Эллиота, который подошел к ним в узком проходе между бутылками. – Как я уже говорил, сегодня утром я отвечал на вопросы мистера Бостуика. И если вы думаете (повторяю, это между нами), если вы думаете, что в «Бельгарде» покупают – где-нибудь, у кого-нибудь – KCN для того, чтобы опрыскивать деревья, то это, говорю я, очень маловероятно. Принимая во внимание то обстоятельство, что температура у них в теплицах поддерживается на уровне десяти – двадцати пяти градусов тепла в течение всего года, было бы чистейшим самоубийством проводить в этих условиях опрыскивание KCN.

Эллиоту не приходило в голову подходить к вопросу с этой стороны.

– Могу вам показать свои регистрационные книги, если хотите, – добавил Стивенсон.

– Нет-нет. Сказать по правде, – заметил доктор Фелл, – меня больше интересует фотография. Ваша аптека похожа на магазин фотопринадлежностей. – Он, прищурившись, осмотрелся вокруг. – Скажите, у вас продаются лампы для юпитеров?

– Лампы для юпитеров?

– Скажите мне такую вещь. Предположим, я включил такую лампу в розетку, повернул выключатель и оставил ее гореть. На сколько времени ее хватит? Когда она перегорит?

Стивенсон смотрел на него, ничего не понимая.

– Но обычно так не делается, – ответил он, всем своим видом показывая профессиональную осведомленность. – Она включается только на то время…

– Да-да, я знаю. Но предположим, что я – человек эксцентричный. Предположим, что я всунул эту штуку в розетку и оставил ее гореть. На сколько времени ее хватит?

Аптекарь задумался над этим вопросом.

– Я бы сказал, ее хватит по крайней мере на час, если не больше.

– Вы в этом уверены?

– Да, сэр, вполне уверен. Эти лампы превосходного качества, лучшие, какие только можно достать.

– Хм… Хорошо. Скажите, приходил ли кто-нибудь из «Бельгарда» вчера утром, чтобы купить такую лампу?

Стивенсон забеспокоился:

– Вчера утром? Дайте вспомнить. – («Нужно ли тут вспоминать?» – подумал Эллиот.) – Да, приходила мисс Уиллс. Она была здесь часов около десяти и купила такую лампу. Но, с вашего позволения, сэр, я надеюсь, вы не будете ссылаться на меня, на все, что я вам здесь сообщаю. Я ничего не хочу говорить о «Бельгарде» и о тех, кто там живет.

– Часто мисс Уиллс покупала такие лампы?

– Нечасто, но иногда покупала.

– Для себя?

– Нет-нет-нет, для мистера Чесни. Они что-то там фотографировали в оранжереях. Им нужны были для рекламы фотографии разных сортов персиков, деревьев и всего такого прочего. Вот и вчера он попросил ее купить лампу.

Доктор Фелл, прищурившись, посмотрел на Эллиота:

– Вы мне приводили ее слова, инспектор, что вчера использовалась новая лампа, которую она сама купила в аптеке. – Он снова повернулся к Стивенсону. – Значит, сама мисс Уиллс не занимается фотографией?

– Нет-нет-нет, она никогда ничего здесь не покупала… для фотографических целей.

Эндрю Эллиот вздрогнул, ужаленный воспоминанием. Во второй раз, как при повороте колеса, он увидел Марджори Уиллс, которая смотрела на него в зеркало.

Они не слышали звонка над дверью, предупреждающего о приходе посетителя. Дверь так и стояла открытой настежь, слегка покачиваясь и поскрипывая от ветра. Они не слышали ни стука, ни шагов. Эллиот не слышал ничего, кроме ясного, хорошо поставленного голоса аптекаря, когда он поднял глаза и увидел, что из зеркала, расположенного не дальше чем в пяти футах, прямо на него смотрит лицо этой девушки.

Отражение, казалось, возникло ниоткуда, из каких-то глубоких недр. Губы были слегка приоткрыты, на голове – все та же мягкая серая шляпка. Одна рука в перчатке приподнята, словно она указывала на что-то. Глядя прямо в глаза, отраженные в темном зеркале, он отчетливо понял, что в них возникла мысль, возникло узнавание. Взгляд ее, выражение сразу изменилось, словно в зеркале отразилось совсем другое лицо.

Она его узнала.

Марджори Уиллс положила палец в рот, совсем как ребенок.

И именно в этот момент раздался удар, звон разбитого стекла, на пол посыпались осколки, а потом все стихло. С улицы бросили камень прямо в нее.