Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

– О, это просто невыносимо! Сейчас вы еще начнете утверждать, что он был толстяк низенького роста.

– Нет, моя дорогая. Спокойнее, пожалуйста. – Профессор Ингрем посмотрел на Эллиота. – Вот ответ на ваш вопрос, инспектор. Рост человека, который вошел в комнату через стеклянную дверь, составлял пять футов девять дюймов[8]8
  Приблизительно 172,5 сантиметра.


[Закрыть], он примерно такого же роста, как, скажем… мистер Хардинг или. я. Или же (обратите на это внимание) это был человек ростом в шесть футов, который ходил, подогнув колени – под широким плащом это можно сделать незаметно, – чтобы казаться ниже ростом. Как бы то ни было, его рост составлял пять футов девять дюймов.

Наступило молчание.

Майор Кроу, водрузивший на нос очки в роговой оправе, несколько противоречащие его военной наружности, вытер пот со лба. Он делал какие-то заметки на обратной стороне конверта.

– Послушайте… – начал он.

– Да?

– Теперь я вас спрошу, – сказал главный констебль сердито-увещевающим тоном. – Спрашиваю вас как мужчина мужчину: что это за ответ? Либо его рост пять футов девять дюймов, либо, возможно, он может составлять шесть футов. Послушайте, Ингрем, мне кажется, что именно вы внушаете нам всем какие-то идеи. Где только можно, вы противоречите всем и каждому. Давайте-ка послушаем, что у нас тут получается.

– С удовольствием.

– Вы все согласны с тем, что на столе лежала двухфунтовая коробка шоколадных конфет и что первым из двух предметов, который взял со стола Чесни, был карандаш. Но посмотрите, что получается с остальными вопросами. Я тут записал все ответы.

Он перекинул конверт профессору Ингрему, который просмотрел то, что было написано, и затем передал этот удивительный документ остальным:

«Что я видел?

Какого цвета была коробка конфет?

Мисс Уиллс. Она была зеленая.

Мистер Хардинг. Она была синяя.

Проф. Ингрем. И зеленая, и синяя.

Какой предмет взял Чесни вторым?

Мисс Уиллс. Это была ручка.

Мистер Хардинг. Это был карандаш.

Проф. Ингрем. Стрела для метательной трубки.

Сколько было времени?

Мисс Уиллс. Полночь.

Мистер Хардинг. Около полуночи.

Проф. Ингрем. Без одной минуты 12.

Какого роста был этот тип в шляпе?

Мисс Уиллс. Шесть футов.

Мистер Хардинг. Шесть футов.

Проф. Ингрем. Пять футов девять дюймов».

– Единственное, в чем все примерно согласны, – продолжал майор Кроу, – это время. И скорее всего, это самый неправильный ответ из всех.

Профессор Ингрем вскочил на ноги.

– Я вас не совсем понимаю, майор, – заявил он. – Вы спрашиваете меня как опытного, квалифицированного свидетеля, что там происходило. Вы ожидаете, что в показаниях встретятся противоречия. Вы жаждете указать нам на эти противоречия. А потом по неизвестной причине вы начинаете сердиться, когда я вам на них указываю.

– Знаю, и все это прекрасно, – возразил майор Кроу, протягивая ему конверт. – Но что вы тут говорите о коробке? Коробка может быть либо синяя, либо зеленая. Но не может же она быть, черт возьми, и синей и зеленой одновременно! А вы утверждаете, что это так. – Тут главный констебль, не обращая внимания на отчаянные знаки Эллиота и Бостуика и пренебрегая полицейскими правилами, брякнул: – Вам, может быть, интересно было бы узнать, что коробка в той комнате была синяя. Цветы на ней были синие. А еще на столе был только один-единственный предмет – плоский карандаш. И никаких признаков другого предмета: ни ручки, ни карандаша, ни стрелки для метательной трубки. Одна только синяя коробка с конфетами, один карандаш – ничего другого. Можно вас спросить, что вы на это скажете?

Профессор Ингрем снова уселся в кресло, сохраняя на лице ироническую улыбку.

– Только одно, – сказал он. – Если мне дадут возможность и минуту времени, я все объясню.

– Хорошо-хорошо, – проворчал майор Кроу, поднимая руки, словно в церемонном восточном приветствии. – Пусть будет по-вашему, объясняйте, когда хотите; я отстраняюсь. Продолжайте, инспектор. Простите, что я вмешался. Это ваша компетенция.

В течение следующих нескольких минут Эллиот начал думать, что их спорам наступает конец. На следующие два вопроса и частично на третий ответы были почти идентичными. Эти вопросы, касающиеся внешности существа, вошедшего через стеклянную дверь, выглядели так: «Опишите одежду вошедшего. Что у него было в правой руке? Опишите этот предмет. Опишите его действия».

На основе этого описания возник образ гротескного чудища, которое, по-видимому, произвело на всех одинаковое впечатление. Никто из них не пропустил ни малейшей детали, начиная с цилиндра и до черных лакированных туфель – все было названо: и коричневый шерстяной шарф, и черные очки, и черные фрачные брюки. Каждый дал верное описание черного саквояжа, на котором было написано белой масляной краской: «Р. Г. Немо, Д. М.»[9]9
  Доктор медицины.


[Закрыть] – и который человек нес в правой руке. Единственная новая деталь заключалась в том, что на нем были резиновые перчатки.

Это единодушие поначалу озадачило и встревожило Эллиота, но потом он вспомнил, что у всех свидетелей была отличная возможность осмотреть этот маскарадный костюм. Почти все вещи, принадлежащие Немо, включая черный саквояж, были брошены на лужайке, под окнами кабинета. Свидетели видели эти вещи не только во время представления, но и позже, когда пошли искать Уилбера Эммета.

Но все равно они не пропустили ни одного движения этого пришельца в течение всего представления. Фигура этого слепого черного Немо, которая кланялась и кивала, отбрасывая страшную тень в ослепительном свете, заполнила, казалось, весь экран их воображения, как кошмар. Они описали, как он вошел. Они описали, как он обернулся и посмотрел на них, когда Джордж Хардинг, находившийся среди зрителей, неосторожно вскрикнул. Они описали, как он ставил саквояж на стол, стоя к ним спиной. Потом они рассказали, как он подошел к правому краю стола, достал из кармана коробочку с капсулами, вынул оттуда капсулу и…

Но где же, черт побери, нужно искать ключ к разгадке?

Вот что Эллиоту нужно было знать. Он подходил уже почти к самому концу списка и пока ни в чем не мог найти зацепки. В показаниях свидетелей были противоречия, это верно, но как это могло ему помочь?

– Время идет, – сказал он. – Давайте продолжим наши вопросы. «Взял ли он что-нибудь со стола?»

Все три голоса раздались почти одновременно.

– Нет, – ответила Марджори.

– Нет, – сказал Джордж Хардинг.

– Да, – отчеканил профессор Ингрем.

В кутерьме, которая за этим последовала, отчетливо был слышен голос Хардинга:

– Сэр, я готов поклясться, что он этого не делал. Он даже не прикасался к этому столу. Он…

– Конечно не прикасался, – подтвердила Марджори. – И вообще, что он мог оттуда взять? Единственный предмет, который, по-видимому, исчез, – это ручка, или карандаш, или стрела – называйте это как хотите, – и я знаю, что он этого не брал. А этот тип в цилиндре ни разу не подходил к середине стола, где лежит бювар. Так что же он мог взять?

Профессор Ингрем призвал всех к молчанию. Вид у него был довольно мрачный и непреклонный.

– Именно это я все время терпеливо пытаюсь вам сказать, – проговорил он. – А именно: он взял со стола коробку «Шоколадной карамели» от Генри с зелеными цветами и положил на ее место коробку мятных помадок в шоколаде с синими цветами на крышке. Она и сейчас лежит на столе. Вы хотели истинной правды? Вот она, пожалуйста. Не спрашивайте меня, как он это сделал. Когда он поставил свой черный саквояж на стол, тот оказался перед зеленой коробкой. Когда же он убрал его со стола и вышел из комнаты, на столе осталась лежать синяя коробка. Я повторяю: не спрашивайте меня, как он подменил коробки. Я не фокусник. Однако я подозреваю, что ключ к проблеме многих весьма непривлекательных отравлений находится именно в этом коротком действии. Предлагаю вам поломать над этим голову. Кроме того, я надеюсь, что это устранит сомнения майора Кроу по поводу моей психики и моей порядочности. А теперь, прежде чем еще кто-нибудь выйдет из себя, дайте мне, пожалуйста, сигарету.

Глава восьмая
Коробка с секретами

Эллиот так и не узнал, получил ли профессор Ингрем свою сигарету. Он вдруг понял, ему открылся секрет некоего жонглерского трюка.

– Простите меня, – сказал он. – Я скоро вернусь.

И, обогнув рояль, он вышел через стеклянную дверь.

Выйдя на лужайку, обернулся и задернул за собой тяжелую бархатную портьеру. На лужайке, в этом узком проходе между домом и ровным рядом похожих на призраки каштанов, было значительно прохладнее. Там было и темнее, яркого света не было – в кабинете горела только одна обыкновенная лампочка. Он испытывал ощущение, которое охватывает человека в тот глухой полуночный час, когда плоть человеческая кажется такой непрочной. Ему еще послышалось где-то в отдалении звонок колокольчика, однако он не придал этому значения, поскольку все его внимание было сосредоточено на вещах, принадлежащих доктору Немо, которые лежали под окном кабинета.

Этот черный саквояж…

Теперь он понял, почему его вид показался ему странно знакомым. Несколько большего размера, чем обычный докторский чемоданчик, хотя такой же формы, и гораздо меньше обыкновенного чемодана. Такой саквояж был выставлен в качестве экспоната в Черном музее в Скотленд-Ярде.

Эллиот опустился на колени перед саквояжем, который стоял между цилиндром и плащом. Он был сделан из лакированной кожи и казался совсем новым. В углу отчетливо была видна надпись, грубо намалеванная при помощи трафарета: «Доктор Немо». Обернув руку платком, Эллиот открыл саквояж. Внутри лежала двухфунтовая коробка шоколадной карамели с рисунком, изображающим зеленые цветы на крышке.

– Вот, оказывается, в чем дело, – вслух проговорил он.

Этот саквояж – «друг воришки». Эллиот поднял его с земли и осмотрел дно. Эту конструкцию изобрели и использовали фокусники на потеху публике, а затем принцип взяли на вооружение воры, промышляющие в больших универмагах, ювелирных магазинах – словом, повсюду, где на прилавках свободно лежат дорогие вещи.

Вы входите в магазин, держа в руках саквояж, не вызывая никаких подозрений. Небрежно ставите его на прилавок и рассматриваете разные предметы на полках и на витринах. А ваш саквояж тем временем стоит поверх того самого предмета, который собираетесь украсть. Дно саквояжа снабжено специальным пружинным устройством, которое захватывает и препровождает в саквояж то, что находится под ним. И вы, не делая при этом никаких подозрительных движений, берете саквояж и выходите из магазина.

Гениальный трюк «доктора Немо» становился совершенно ясным. Он вошел в кабинет и поставил саквояж на стол, стоя в это время спиной к зрителям. Саквояж был поставлен не перед коробкой, а сверху, на нее. Устройство было рассчитано и на более громоздкие предметы, чем сравнительно легкая конфетная коробка. В глубоком кармане его плаща находилась коробка с мятными конфетами. Либо в то время, когда он нагибался, чтобы поставить саквояж, либо тогда, когда он брал его со стола, этот человек положил коробку на стол, так что она была скрыта и саквояжем, и его спиной. Перед аудиторией, ослепленной ярким светом и достаточно взволнованной, это было не так уж трудно. И все это было сделано с помощью Маркуса Чесни – как составная часть плана Маркуса Чесни, направленного на то, чтобы расставить для свидетелей всевозможные ловушки…

Но как можно использовать этот факт для того, чтобы раскрыть данное преступление или отравление в кондитерской лавке? Значит ли это, что в лавке миссис Терри вся коробка конфет была заменена на другую?

– Эгей! – шепотом позвал кто-то.

Эллиот вскочил от неожиданности. Это был хриплый, сердитый и настойчивый шепот, шедший откуда-то сверху. Он поднял голову и увидел доктора Чесни, который выглядывал из окна верхнего этажа. Доктор Джо так далеко высунулся из окна, что Эллиот боялся, что его крупное тело перевесит и он вывалится вниз, словно мешок с бельем.

– Вы что там все, оглохли? – шептал доктор Джо. – Не слышите, что звонит звонок? Почему никто не открывает? Он звонит уже минут пять. Не могу же я, черт возьми, делать все сам! У меня пациент…

Эллиот очнулся. Это, конечно, полицейский с фотографом и дактилоскопистом, которых вызывали из соседнего участка за двенадцать миль отсюда.

– Эй, погодите! – рычал доктор Джо.

– Да?

– Пошлите-ка сюда Марджори. Он зовет ее.

Эллиот быстро посмотрел на доктора:

– Он в сознании? Могу я с ним поговорить?

Красная волосатая рука в болтающемся рукаве делала отрицательные движения. Рыжая бородка доктора Джо, освещенная снизу, придавала ему прямо-таки мефистофелевский вид.

– Нет, мой мальчик. Он без сознания, еще не пришел в сознание – по крайней мере, в том смысле, как вам это нужно. И сегодня его никак нельзя беспокоить, да и завтра тоже, а может быть, еще и через неделю, а то и через месяц. Ясно? И пошлите сюда Марджори. От этих горничных никакого толку. Одна все роняет, а другая прячется в кровати. Господи, да…

Голова скрылась. Очень медленно Эллиот собрал все вещи «доктора Немо». Далекий звонок замолчал. Свежий ветерок, возвещая окончание ночи, всколыхнул листья, принес с земли густой запах осеннего гниения, а затем, словно усилился ветер или открылось окно, донесся другой, сладковатый запах. Он был похож на запах, наполнявший дом. И Эллиот вспомнил: где-то неподалеку в темноте находятся обширные теплицы. Это запах персиковых и миндальных деревьев, плоды которых зреют между июлем и ноябрем, – запах горького миндаля, наполнявший весь «Бельгард».

Он отнес вещи «доктора Немо» в кабинет, и в тот же момент дверь, ведущая в кабинет из коридора, отворилась, впуская комиссара Бостуика и двух вновь пришедших, которых комиссар представил как доктора Веста и сержанта Матьюса. За ними шел майор Кроу. Матьюсу были даны соответствующие инструкции по поводу фотографий и отпечатков пальцев, а доктор Вест склонился над телом Маркуса Чесни.

Майор Кроу посмотрел на Эллиота.

– Что скажете, инспектор? – спросил он. – Почему вы вдруг решили удалиться? И что вы там обнаружили?

– Я нашел объяснение тому, как подменили шоколадные коробки, сэр, – сказал Эллиот и объяснил, в чем дело.

На главного констебля это произвело впечатление.

– Ловко, – признался он. – Чертовски ловко. Предположим, что это так, но послушайте, откуда Чесни раздобыл такой хитрый чемодан?

– Его можно купить в Лондоне в магазинах, торгующих реквизитом, которым пользуются маги и фокусники.

– Вы хотите сказать, что он специально за ним посылал?

– Похоже на то, сэр.

Майор Кроу внимательно осмотрел саквояж.

– Из чего можно заключить, – медленно проговорил он, – что он задумал этот спектакль уже давно. Вы знаете, инспектор, – он, казалось, боролся с желанием дать этому чемодану хорошего пинка, – чем больше мы занимаемся этим проклятым представлением, тем большее значение оно приобретает и… тем меньше, похоже, нам помогает. Чего мы добились? Где мы находимся? Погодите! В этом списке Маркуса Чесни есть еще вопросы?

– Да, сэр. Еще три вопроса.

– Тогда пойдем туда и продолжим, – сказал главный констебль, бросая расстроенный взгляд в сторону закрытой двери. Но прежде, чем мы туда пойдем, я хочу вас спросить, не заметили ли вы одной вещи, которая особенно меня поразила во всей этой непонятной истории.

– Что именно?

Майор Кроу встал в позу. Он протянул вперед костлявую руку, указывая пальцем в сторону камина, словно выступая с обличением.

– Эти часы, инспектор. Здесь что-то не то. Какие-то фокусы-покусы, – заявил он.

Они посмотрели на часы. Доктор Вест повернул слепящую лампу так, чтобы свет падал на тело, и снова они увидели белый мраморный циферблат, который, казалось, насмешливо смотрел на них из своего бронзового обрамления. Часы показывали без двадцати два.

– Хелло! Мне пора домой, – вдруг объявил майор Кроу. – Однако все-таки взгляните на них. А что, если Чесни перевел часы, изменив таким образом время? Он мог это сделать перед тем, как начать свое представление. А потом, когда все кончилось (вы помните?), он закрыл двери и вошел в музыкальную комнату только после того, как Ингрем постучался и предложил ему выйти и поклониться публике. В течение этого времени он вполне мог снова перевести стрелки в прежнее положение. Разве нет?

Эллиот в сомнении покачал головой:

– Вероятно, мог, сэр. Если ему это было нужно.

– Конечно мог. Ничего нет проще. – Майор Кроу подошел к каминной полке, обогнув кресло, в котором сидел покойник. Он взял часы в руки и повернул их, слегка постукав, чтобы посмотреть обратную сторону. – Видите, здесь есть две такие штучки? Одна – это ключ, с помощью которого их заводят, а другая – головка стерженька для того, чтобы переводить стрелки, – стоп-стоп!

Он склонился, внимательно вглядываясь, и Эллиот присоединился к нему. И действительно, на обратной стороне часов был маленький бронзовый ключик, там же, где должен был находиться стерженек или шпиндель, было всего только крохотное круглое отверстие.

– Он сломан, – сказал Эллиот, – отломался внутри, под внешним корпусом часов.

Он нагнулся пониже. Внутри микроскопического отверстия можно было рассмотреть крохотный блестящий шпенек, а вокруг отверстия была заметна свежая царапина на слегка потемневшем металле корпуса.

– Сломано было недавно, – пояснил он. – Вот что, по-видимому, имела в виду мисс Уиллс, когда говорила, что часы идут верно. Понимаете? До тех пор, пока часами не займется часовщик, никто не может изменить положение стрелок, как бы ни старался.

Майор Кроу внимательно смотрел на часы.

– Ерунда, – сказал он. – Ничего нет проще. Вот так…

Он снова повернул часы циферблатом вверх.

– Осторожно, сэр! – воскликнул Эллиот.

Даже мистер Кроу вынужден был отступить; он почувствовал себя побежденным. Металлические стрелки были слишком малы и хрупки. Попытка подвинуть их в том или другом направлении привела бы только к тому, что они либо согнулись бы, либо сломались. Было ясно, что изменить их положение нельзя было в течение одной-двух секунд. Эллиот распрямился. Против своей воли он улыбнулся. Стрелки вызывающе продолжали двигаться по своему законному пути, металлический винт, закрепивший их положение, насмешливо подмигивал ему, и тиканье этих часов вызывало в нем такое веселье, что он едва не расхохотался в лицо главному констеблю. Это было символично. Перед ними были часы – кошмар писателя детективных романов, – часы, с которыми нельзя было устроить никаких фокусов.

– Вот так-то, – сказал он.

– Совсем не так-то, – возразил майор Кроу.

– Но, сэр…

– Есть в этих часах какая-то закавыка, – настаивал шеф местной полиции так торжественно и с такой уверенностью, что казалось, будто он дает показания под присягой. – Признаюсь, я не знаю, что именно. Но не пройдет и нескольких часов, как вы убедитесь, что я был прав.

Именно в этот момент лампочка от юпитера стала мерцать, в ней показался дымок, и она вдруг погасла. Все вздрогнули от неожиданности, а лампа под зеленым абажуром показалась после этого слабой и тусклой. Но доктор Вест уже распрямился, закончив осмотр; это был немолодой человек в пенсне, вид у него был усталый.

– Что вы хотите, чтобы я вам сказал по поводу этого случая? – обратился он к майору Кроу.

– Ну, что явилось причиной смерти?

– Это синильная кислота или один из цианидов. Утром я произведу вскрытие и отвечу вам более определенно. Вы, вероятно, думаете о цианистом калии, – сказал доктор Вест, как бы извиняясь. – Это только один вариант из группы цианистых солей, получаемых из синильной кислоты. Но я согласен: цианистый калий – это наиболее распространенный яд.

– Разрешите признаться в собственном невежестве, – сказал майор Кроу. – Я читал кое-что о стрихнине в связи с тем, июньским делом, но здесь я совсем ничего не могу понять. Ну, предположим, кто-то убил Чесни с помощью синильной кислоты или одного из ее цианистых производных. Где берутся такие вещи? Каким образом их можно достать?

– У меня есть кое-какие заметки, – отвечал доктор, роясь в кармане; движения его нельзя было назвать иначе как медленно-торопливыми. Он говорил со скромным удовлетворением: – Мы нечасто имеем случай наблюдать отравление синильной кислотой. Это случается редко, очень редко. Я сделал кое-какие заметки в связи с делом Вилли Оуенса, и мне показалось, что их стоит захватить с собой.

Он начал в своей обычной приятной манере:

– Чистую синильную кислоту (НСN) почти невозможно достать для неспециалиста, для человека, не связанного с такими делами профессионально. Однако, с другой стороны, любой хороший химик может легко получить ее из неядовитых веществ (имею в виду вещества, не включенные в список ядов). Ее соль, цианистый калий, используется в самых разнообразных случаях. В фотографии, например, как вы, вероятно, знаете. Иногда его используют садовники для борьбы с вредителями…

– Для опрыскивания фруктовых деревьев, – пробормотал майор Кроу.

– Еще он используется в гальванопластике и для морилок.

– Как – для морилок?

– Это в энтомологии, – ответил доктор. – В бутылочке для безболезненного умерщвления бабочек содержится пять процентов синильной кислоты, их можно купить в магазинах, где продаются чучела. Однако во всех этих случаях покупатель, конечно, должен расписаться в книге регистрации ядов.

– Можно мне задать вопрос, доктор? – вмешался Эллиот. – Правда ли, что синильная кислота содержится в персиковых косточках?

– Совершенно справедливо, – подтвердил доктор Вест, потирая лоб.

– И что каждый человек может получить синильную кислоту, наколов этих косточек и прокипятив их?

– Мне и раньше задавали этот вопрос, – сказал доктор Вест, принимаясь тереть лоб с еще большей энергией. – Это, конечно, верно. Однако я подсчитал, что для получения из персиковых косточек смертельной дозы потребовалось бы по крайней мере пять тысяч шестьсот персиков. Это, пожалуй, не особенно рационально.

После некоторой паузы заговорил комиссар Бостуик.

– Но ведь яд откуда-то взялся! – веско проговорил он.

– Совершенно согласен, – сказал главный констебль. – И на сей раз мы намерены это выяснить. Стрихнин мы прохлопали, но уж цианид обнаружим обязательно, хотя бы нам пришлось прочесать все книги регистрации ядов в Англии. Это ваша задача, комиссар. Да, между прочим, доктор, вам знакомы эти зеленые капсулы – капсулы с касторовым маслом?

– Да.

– Предположим, нужно было бы дать дозу цианида в одной из этих капсул. Как бы вы ввели ее внутрь капсулы? С помощью шприца?

Доктор Вест немного подумал.

– Да, это было бы удобно. Если не ввести слишком много, желатин и масло прочно удержали бы яд. Кроме того, они бы поглотили запах и вкус. Девять десятых грана обезвоженной синильной кислоты составляют смертельную дозу. Фармацевтический препарат цианистого калия, конечно, слабее. Но двух или трех гран, могу сказать с уверенностью, вполне достаточно.

– И сколько времени нужно для того, чтобы яд оказал свое действие?

– Я не знаю размера дозы, – виновато ответил доктор Вест. – Я бы предположил, что симптомы наступят в течение десяти секунд. В данном случае, однако, потребовалось время для того, чтобы растворился желатин, и, кроме того, касторовое масло задержало всасывание яда. Скажем так: для появления первых явных симптомов потребовалось приблизительно две минуты. В остальном все зависит от величины дозы. Полная прострация наступает довольно быстро, смерть может наступить и через три минуты, и через полчаса, а то и позже.

– Ну что же, это совпадает с тем, что нам известно, – сказал майор Кроу. – Как бы там ни было, инспектор, – продолжал он раздраженно, – возвращайтесь-ка вы туда и тряхните еще раз эту компанию. – Он сердито кивнул в сторону закрытой двери. – Выясните хорошенько, что они видели, действительно ли это была капсула с касторовым маслом. Может быть, здесь тоже какой-нибудь фокус-покус. Выясните – выпотрошите их как следует, может, тогда мы и разберемся в этой чертовщине, сдвинемся наконец с мертвой точки.

Эллиот был рад, что ему предоставляется возможность действовать самостоятельно; он пошел в музыкальную комнату и плотно закрыл за собой дверь. Три пары глаз обратились в его сторону.

– Сегодня я не буду вас долго задерживать, – любезно обратился он к ним. – Давайте только выясним, если вы не возражаете, оставшиеся три пункта.

Профессор Ингрем испытующе посмотрел на него.

– Одну минутку, – сказал он. – Не могли бы вы прояснить для нас один момент, инспектор? Удалось вам установить, что конфетные коробки были заменены так, как я говорил?

Эллиот секунду помедлил.

– Да, сэр. Ничего не имею против того, чтобы сообщить вам: было именно так.

– А-а, – сказал профессор Ингрем с ехидной улыбкой, весьма довольный собой. Он откинулся на спинку кресла, в то время как Марджори и Джордж Хардинг смотрели на него, ничего не понимая. – Я надеялся, что именно так оно и будет. Теперь мы действительно сделали шаг вперед на пути к решению.

Марджори хотела что-то сказать, но Эллиот не дал ей этой возможности:

– Вот восьмой вопрос мистера Чесни, он касается человека в цилиндре: «Что он дал мне проглотить? Сколько мне понадобилось времени для того, чтобы это проглотить?» Вы все согласны, что это была капсула с касторовым маслом?

– Я уверена, – ответила Марджори. – Ему понадобилось две или три секунды для того, чтобы ее проглотить.

– Да, это действительно было похоже на капсулу, – сказал профессор Ингрем более осторожно. – И ему было не слишком легко ее проглотить.

– Я ничего не знаю относительно этих капсул, – отозвался Хардинг. Его лицо было бледно, на нем можно было прочесть беспокойство и неуверенность. Эллиот не мог понять почему. – Я бы сказал, что это виноградина, зеленая виноградина, – мне было непонятно, как это он не подавился. Но если вы оба знаете, что это такое, тогда ладно, я согласен.

Эллиот быстро перевел разговор в другое русло:

– К этому мы еще вернемся. А теперь вопрос, который имеет чрезвычайно важное значение: «Сколько времени он находился в комнате?»

Он говорил так серьезно и на лице профессора Ингрема установилось такое саркастическое выражение, что Марджори не сразу нашлась что ответить.

– Здесь какой-то подвох? – спросила она. – Вы хотите сказать, сколько времени прошло между тем моментом, когда он вошел в комнату через стеклянную дверь, и тем, когда он снова вышел? Конечно совсем немного. Я бы сказала, минуты две.

– Две с половиной минуты, – сказал Хардинг.

– Он находился в комнате, – сказал профессор Ингрем, – ровно тридцать секунд. Снова и снова я повторяю, столько раз, что это становится скучным: людям свойственно безнадежно преувеличивать время. По сути дела, Немо мало чем рисковал. У вас почти не было возможности его рассмотреть, хотя вам казалось, что вы можете это сделать. Если хотите, инспектор, я нарисую вам точную хронологическую картину всего представления, включая действия Чесни. Хотите?

Эллиот согласно кивнул, и профессор Ингрем прищурил глаза:

– Давайте начнем с того момента, когда Чесни вышел через эту дверь в коридор, а я выключил в комнате свет. После того, как я выключил свет, прошло приблизительно двадцать секунд, прежде чем Чесни открыл эту дверь, чтобы начать спектакль. Между тем временем, когда была открыта дверь, и появлением Немо прошло полных сорок секунд. Таким образом, до появления Немо прошла целая минута. Все действия Немо заняли тридцать секунд. После того как он удалился, Чесни спокойно сидел еще тридцать секунд, а потом уронил голову на стол, делая вид, что умер. Затем он встал и снова закрыл дверь. Мне сразу удалось включить свет – я вечно ищу этот проклятый выключатель не с той стороны, не там, где он находится. Скажем, еще двадцать секунд. Но все действия с того момента, как был выключен свет, и до того, как он снова был включен, заняли ровно две минуты и двадцать секунд.

Лицо Марджори выражало неуверенность. Хардинг просто пожал плечами. Они ничего не возразили, однако было видно, что оба они кипят от возмущения. Оба были бледны, у обоих был усталый вид. Марджори дрожала, смотрела вокруг напряженным взглядом. Эллиот понимал, что больше натягивать струну сегодня невозможно.

– И наконец, последний вопрос, – сказал он. – Вот: «Кто из присутствующих – один или больше – произнес какие-то слова? Что именно было сказано?»

– Как я рада, что это последний вопрос, – заметила Марджори, делая глотательное движение. – На сей раз, по крайней мере, я уверена, что не могу ошибиться. Этот тип в цилиндре не сказал ни слова. – Она стремительно обернулась к профессору Ингрему. – Надеюсь, вы не будете этого отрицать?

– Не буду, дорогая, я этого не отрицаю.

– А дядя Маркус говорил только один раз. Это было как раз после того, как тип в цилиндре поставил на стол саквояж и перешел к правому краю стола. Дядя Маркус сказал: «Вы снова проделали то же, что сделали раньше. Что еще вы собираетесь предпринять?»

Хардинг кивнул:

– Совершенно верно. «Вы повторили то, что сделали раньше. Что вы будете делать дальше?» Во всяком случае, что-то в этом духе. Я не могу ручаться, что было именно в этом порядке.

– И больше ничего не говорилось? – настаивал Эллиот.

– Абсолютно ничего.

– Я не согласен, – заявил профессор Ингрем.

– Черт вас побери! – Голос Марджори напоминал скорее визг. Она вскочила на ноги. Эллиот был удивлен, даже потрясен тем, до какой степени может измениться это почти викторианское лицо. – Будьте вы трижды прокляты!

– Марджори! – воскликнул Хардинг. Потом он закашлялся и стал делать какие-то неловкие жесты в сторону Эллиота, как это делают взрослые люди, когда строят смешные рожи, желая отвлечь внимание ребенка.

– Стоит ли так расстраиваться, моя дорогая, – ласково обратился к ней профессор Ингрем. – Я только стараюсь помочь, вы же знаете.

Несколько скверных минут Марджори пребывала в нерешительности, потом глаза ее наполнились слезами, а вспыхнувший на щеках румянец вернул ее лицу красоту, которую не портили даже дрожащие губы.

– Из-звините меня, – пробормотала она.

– К примеру говоря, – продолжал профессор Ингрем так, словно ничего не произошло, – нельзя категорически утверждать, что во время представления ничего другого не было сказано. – Он посмотрел на Хардинга. – Ведь говорили, и вам это прекрасно известно.

– Я сказал? – повторил Хардинг.

– Да. Когда вошел доктор Немо, вы подались вперед, чтобы удобнее было снимать, и сказали: «Чш-ш, тихо! Человек-невидимка!» Так, кажется, верно?

Хардинг потер затылок, заросший жесткими черными волосами:

– Да, сэр. Вероятно, я хотел сострить. Но черт возьми, ведь вопрос относится не к этому. Там ведь спрашивается, говорил ли кто-нибудь из участников представления.

– И вы тоже, – продолжал профессор Ингрем, обращаясь к Марджори, – вы тоже что-то сказали или прошептали. Когда Немо давал вашему дяде эту капсулу с касторовым маслом и запрокинул ему голову, чтобы засунуть ее в горло, вы вскрикнули или что-то прошептали, словно протестуя. Помните, что это было? «Не надо! Не надо!» Сказано было тихо, но достаточно отчетливо.