Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Глава десятая
Девушка в Помпеях

В одиннадцать часов следующего утра инспектор Эллиот приехал в Бат и остановил машину возле отеля «Бо Нэш», который находится во дворике, как раз напротив входа в римские бани.

Те, кто говорит, что в Бате постоянно идет дождь, нагло клевещут на этот благородный город, где высокие дома восемнадцатого века похожи на важных старух восемнадцатого века, которые презрительно закрывают глаза при виде поездов и автомобилей. Однако в то самое утро (чтобы быть абсолютно точным) дождь лил как из ведра. Эллиот, когда он нырнул в подъезд отеля, находился в таком удрученном состоянии духа, что ему непременно нужно было поделиться с кем-нибудь своими сомнениями и тревогами или же отказаться вести это дело, объяснив комиссару причину.

Сказать по правде, он мало спал прошлую ночь. А наутро, с восьми часов, снова началась привычная работа по расследованию этого преступления. Но у него все время стояло перед глазами лицо Уилбера Эммета, его прилизанные волосы, красный нос, кожа, покрытая пятнами. Он метался в бреду и бормотал какие-то слова, ни одно из которых невозможно было разобрать. Это было последнее мучительное впечатление прошлой ночи.

Эллиот подошел к конторке дежурного портье и спросил, в каком номере остановился доктор Гидеон Фелл.

Доктор Фелл был дома, в своей комнате. Несмотря на поздний час, что, к сожалению, приходится констатировать, день доктора Фелла еще не начался. Эллиот нашел его за столом, он сидел в халате из легкой фланели, просторном и широком, как палатка, пил кофе, курил сигару и читал детективный роман.

Пенсне доктора Фелла на широкой черной ленте прочно сидело у него на носу. Его бандитские усы шевелились от напряжения, щеки то надувались, то опадали, легкие толчки глубокого дыхания колыхали его огромный халат, расцвеченный красными цветами, в то время как он пытался угадать, кто убийца. Когда вошел Эллиот, он поднялся огромной волной, едва не опрокинув стол, словно Левиафан, восстающий из пучины морской. Лицо его озарилось такой сияющей приветливой улыбкой, что Эллиот сразу же почувствовал себя лучше.

– Вау! – воскликнул доктор Фелл, тряся его руку. – Это отлично! Клянусь всем, что для меня свято, это просто великолепно. Садитесь, садитесь, садитесь… Съешьте что-нибудь. Съешьте все, что здесь приглянется. Что скажете?

– Комиссар Хэдли сказал мне, где можно вас найти, сэр.

– Совершенно верно, – сказал доктор Фелл, загадочно посмеиваясь и привольно откинувшись на спинку кресла, чтобы как следует рассмотреть Эллиота, как будто перед ним было какое-то необыкновенное явление, с которым ему еще не приходилось встречаться. Его восторг оживлял всю комнату. – Я принимаю воды. У этого выражения удивительное звучание, оно пахнет приключениями. «Завтра в беспредельное мы уходим море». Однако сама процедура такова, что похвастаться нечем, и у меня редко возникает желание затянуть застольную песню после десятой или пятнадцатой пинты[11]11
  В Великобритании пинта равна 0,568 литра.


[Закрыть].

– Неужели вам приходится пить ее в таких количествах, сэр?

– Все, что пьется, должно поглощаться именно в таких количествах, – твердо заявил доктор Фелл. – Если я не могу делать что-то как следует, я не стану делать этого вообще. А вы как поживаете, инспектор?

Эллиот ответил не сразу, набираясь храбрости.

– Бывало и получше, – сказал он наконец.

– О, вот как, – сказал доктор Фелл. Сияющая улыбка сползла с его лица, и он моргнул. – Вы, верно, явились сюда в связи с делом Чесни?

– А вы о нем слышали?

– Хм… да, – сказал доктор Фелл, фыркнув. – Мой официант очень славный парень, глухой как пень, так что никогда не слышит звонка, но зато так здорово читает по губам, что это настоящее искусство, – рассказывал мне о нем сегодня утром. Он услышал это от молочника, а тот – уж не помню от кого. Между прочим, я… ну, в общем, я был знаком с Чесни. – У доктора Фелла был встревоженный вид. Он потер пальцем свой блестящий коротенький нос. – Я познакомился с Чесни и со всем его семейством на одном приеме примерно полгода назад. А потом он написал мне письмо.

Доктор снова нерешительно замолчал.

– Если вы знаете его семью, – медленно проговорил Эллиот, – это облегчает дело. Я пришел к вам сюда не только из-за этого убийства, у меня к вам есть личное дело. Я не знаю, что на меня нашло и что мне с этим делать, но я в большом затруднении. Вы знаете Марджори Уиллс, племянницу Чесни?

– Да, – сказал доктор Фелл, устремив на него свои острые маленькие глазки.

Эллиот поднялся на ноги.

– Я в нее влюбился! – крикнул он во весь голос.

Он понимал, что выглядит весьма и весьма странно: стоит тут и кричит, выкрикнул свою новость так, словно швырнул доктору в лицо тарелку; уши его пылали. Если бы доктор Фелл в этот момент усмехнулся, если бы доктор Фелл велел ему перестать кричать, он бы, вероятно, просто вышел вон из комнаты – по велению своей капризной шотландской гордости. С этим ничего нельзя было поделать, он так чувствовал. Однако доктор Фелл просто кивнул головой.

– Вполне понятная вещь, – проговорил он тоном, в котором понимание удивительно сочеталось с удивлением. – Ну и что?

– Раньше я видел ее всего два раза, – кричал Эллиот, глядя в лицо доктора твердо и решив высказать все до конца. – Один раз это было в Помпеях, а другой раз в… впрочем, в настоящий момент это не важно. Как я вам уже сказал, я просто не знаю, что на меня нашло. Я ее не идеализирую. Когда я снова ее увидел теперь уже, ночью, я даже не мог как следует вспомнить, как она выглядела тогда, в те два раза. У меня есть некоторые основания предполагать, что она отравительница, убийца, что у нее на совести предательство и лицемерие. Но я случайно встретился с их компанией в одном месте в Помпеях – вы не знаете об этом, но я там был, – и вот она стояла в каком-то садике, без шляпы, вся освещенная солнцем, и я смотрел на нее, а потом повернулся и пошел прочь. Может быть, дело в том, как она двигалась, как говорила, как повернула голову: что-то было, ничего не было, я сам не знаю, что это такое.

У меня не хватило бы нахальства пойти за ними и попытаться завязать знакомство, хотя этот Хардинг так, по-видимому, и сделал. Не знаю почему, я не мог себя заставить подойти и познакомиться. Не только потому, конечно, что я слышал, как они обсуждали вопрос ее замужества с этим самым Хардингом. Помилуй Бог, я даже не думал об этом. Если у меня и были какие-то мысли о нем, я, скорее всего, подумал: «Вот черт, везет же людям!» – и больше ничего. Я только знал, что, во-первых, я влюблен в эту женщину и, во-вторых, что нужно выбросить это из головы, потому что это все глупости. Вам, наверное, это непонятно.

В комнате было тихо, слышалось лишь свистящее дыхание доктора Фелла и шум дождя за окном.

– Вы очень плохо обо мне думаете, – серьезно заговорил доктор Фелл, – если считаете, что я не понимаю. Продолжайте.

– Вот и все, сэр. Я так и не выбросил это из головы.

– Так уж и все?

– Ну ладно. Вы хотите узнать о том, как я увидел ее во второй раз? Это был рок. Я всем нутром своим чувствовал, что это должно случиться. Вы встречаете кого-то, потом вы стараетесь забыть этого человека, и вот вам – тут же на него натыкаетесь. В следующий раз я увидел ее пять дней назад в маленьком аптечном магазинчике возле доков Короля Альберта.

Когда я видел их в Помпеях, я случайно услышал, как мистер Чесни упомянул название парохода, на котором они собирались плыть домой, в Англию, и день его прибытия. Я уехал из Италии на следующий день поездом и вернулся домой на неделю, и даже больше, раньше, чем они. В прошлый четверг, двадцать девятого числа, мне случилось быть поблизости от королевских доков, я был там в связи с одним расследованием. – Эллиот замолчал. – Я даже вам не могу сказать всю правду, верно? – с горечью спросил он. – Да-да, я нашел предлог для того, чтобы оказаться там именно в тот день, но все остальное, вероятно, просто совпадение, – впрочем, вы можете судить об этом сами.

Эта аптека под подозрением. Там было что-то неладно с книгой регистрации. Продажа ядов и наркотических средств в этой аптеке значительно превышала нормы, именно поэтому я там и оказался. Я вошел в аптеку и попросил аптекаря показать мне книгу регистрации ядов. Он сразу мне ее показал и посадил меня за стол в маленькой комнатке позади прилавка, отгороженной от самой аптеки полкой, заставленной бутылками, чтобы я мог спокойно ее посмотреть. В то время как я изучал эту книгу, в аптеку вошла покупательница. Я не мог ее видеть, и она не видела меня. Она думала, что в аптеке, кроме нее, никого нет. Это была Марджори Уиллс, она пришла, чтобы купить цианистого калия для занятий фотографией, как она объяснила.

Эллиот снова замолчал.

Он не видел комнаты в отеле «Бо Нэш». Он видел жалкую лавчонку в тусклом свете пасмурного дня, чувствовал легкий запах лекарств, который впоследствии всегда ассоциировался у него с этим случаем. От пола пахло креозотом; приземистые стеклянные банки слегка светились, а на стене, в тени, висело засиженное мухами зеркало. В этом зеркале он увидел отражение Марджори Уиллс, которая робко подошла к прилавку и спросила цианистого калия «для фотографических целей».

– Возможно, из-за того, что в аптеке находился я, – продолжал Эллиот, – аптекарь стал ее расспрашивать, для чего именно ей нужен цианистый калий и как она собирается его использовать. Ее ответы показали, что она имеет такое же понятие о фотографии, как я, например, о санскрите. На стене висело зеркало. Как раз в тот момент, когда она окончательно запуталась, она случайно в него взглянула. Вероятно, она меня увидела, хотя в то время мне казалось, что она не могла меня как следует рассмотреть, да и сейчас я в этом не уверен. Только она вдруг обозвала аптекаря… впрочем, не важно, как она его назвала… и выбежала из аптеки. Хорошенькое дело, верно?! – с яростью заключил он.

Доктор Фелл ничего не сказал.

– Мне все-таки кажется, что у этого аптекаря не все чисто, – медленно проговорил Эллиот, – хотя я так ничего и не нашел. И в довершение всего комиссар Хедли навязал мне – мне! – дело об отравлении в Содбери-Кросс, о котором я (благодаря вам) уже прочел все, что можно, в старых газетных подшивках.

– Вы не отказались принять это дело?

– Нет, сэр. Разве мог я от него отказаться? По крайней мере, не сообщив комиссару то, что мне известно?

– Хм…

– Да. Вы считаете, что меня надо вышибать из отдела; вы совершенно правы.

– Господи, конечно же нет, – сказал доктор Фелл, широко раскрывая глаза. – Эта ваша проклятая щепетильность и совесть вас в конце концов погубят. Перестаньте говорить чепуху и продолжайте.

– Когда я ехал сюда прошлой ночью, я старался найти выход из положения, придумывая самые разные варианты. Некоторые из них были настолько безумны, что меня корежит, когда я сейчас о них вспоминаю. Собирался, например, зарубить все показания, которые свидетельствуют против нее. У меня даже была мысль сбежать вместе с ней на какой-нибудь остров в южных морях.

Эллиот замолчал. А доктор Фелл продолжал сочувственно кивать головой, славно он понимал всю основательность подобных решений; и с чувством невероятного облегчения, наполнившего все его существо, Эллиот продолжал:

– Я надеялся, что главный констебль – его зовут майор Кроу – ничего не заметит. Но я, наверное, с самого начала действовал как-то странно, а раз или два попросту сел в калошу. Хуже всего было то, что девушка едва не узнала меня. В общем-то, она меня не узнала, – по крайней мере, она не ассоциировала меня с отражением в зеркале в той аптеке. Но она знает, что где-то меня видела, и все время пытается вспомнить, где именно.

Что касается остального, я старался подойти к этому делу без предубеждения – снова компромисс, а? – и вести его так, как я бы вел самое обычное дело. Удалось мне это или нет, не знаю, но, как видите, я нахожусь здесь.

Доктор Фелл задумался.

– Скажите мне вот что. Если отвлечься от отравленных конфет в кондитерской лавке, обнаружили вы вчера ночью что-нибудь, что заставило вас подозревать ее в этом очередном убийстве?

– Нет! В этом все и дело. У нее алиби надежное, как каменный дом.

– Так о чем же мы, черт возьми, спорим? Отчего вы не поете веселые песни?

– Не знаю, не знаю, сэр. Только это дело такое странное, запутанное и подозрительное, что его сразу не размотаешь. Словно ящик с секретами, сплошные трюки и ловушки – с самого начала и до конца.

Доктор Фелл откинулся на спинку кресла, взял сигару и сделал несколько глубоких затяжек. На лице его установилось яростно-сосредоточенное выражение. Он свободно расправил плечи и еще несколько раз затянулся, словно для того, чтобы придать больше веса своим словам. Даже лента на его пенсне колыхалась, до такой степени он был возбужден.

– Давайте, – сказал он, – исследуем вашу эмоциональную проблему. Нет-нет, не бегите от этого. Возможно, это просто увлечение, а может быть, и нечто настоящее, но, что бы это ни было, я хочу задать вам вопрос. Предположим, что эта девушка – убийца. Одну минутку! Я сказал: предположим, что эта девушка – убийца. Вы понимаете, это преступление не относится к числу тех, для которых мы охотно находим оправдание. Даже не то преступление, которое совершается естественно, непроизвольно. Это преднамеренно, расчетливо подготовленное преступление, и держать в доме человека, совершающего такие поступки, так же опасно, как держать королевскую кобру. Очень хорошо. Предположим, что эта девушка виновна. Вы хотите в этом убедиться?

– Не знаю.

– И тем не менее вы согласны, что все равно это выяснить необходимо?

– Полагаю, что да.

– Хорошо, – сказал доктор Фелл, еще несколько раз затягиваясь сигарой. – Теперь посмотрим на это дело с другой стороны. Допустим, что эта девушка полностью невиновна. Нет-нет, я чувствую, что вам хочется тайком вздохнуть с облегчением, – не спешите это делать, сохраняйте благоразумие в своих романтических мечтаниях. Допустим, что эта девушка полностью невиновна. Что в таком случае собираетесь делать?

– Я вас не понимаю, сэр.

– Вы говорите, что полюбили ее?

Тут Эллиот понял, о чем идет речь.

– О, в эти игрушки я не играю, – сказал он. – Я не льщу себя надеждой на то, что у меня есть хотя бы один шанс. Вы бы видели, какое у нее лицо, когда она смотрит на этого Хардинга. Я это видел. Должен вам сказать, сэр, самое трудное, что было у меня вчера вечером, – это быть справедливым по отношению к Хардингу. Я ничего не имею против него; похоже, что он вполне приличный человек. Могу сказать только одно: во мне самом, в моем воспитании есть что-то такое, отчего каждый раз, когда мне приходится разговаривать с Хардингом, у меня скулы сводит, во мне закипает раздражение.

Он снова почувствовал, что у него горят уши.

– Кроме того, у меня вчера ночью рождались в голове самые фантастические планы. Я вообразил себе драматическую сцену, как я арестовываю Хардинга – да-да, и наручники, и все такое прочее, – а она смотрит на меня и… словом, все глупости, которые естественно лезут в голову идиота. Но разрубить эмоциональный узел далеко не так легко. Человеческому существу это недоступно. Хардинг просто ставит меня в тупик. Ну разве мыслимо совершить убийство, когда в комнате, кроме тебя, еще двое и эти двое на тебя смотрят, а настоящий убийца – в другой комнате и тоже у всех на виду. Вполне возможно, что Хардинг – охотник за богатыми невестами (я думаю, что так оно и есть), но это всего лишь одно из проявлений человеческой мерзости, которое частенько встречается в жизни. Хардинг никогда не слышал о Содбери-Кросс, пока не встретил семейство Чесни в Италии. Значит, забудьте о Хардинге и главным образом не обращайте внимания на меня.

– Плюс к вашей совести, щепетильности… – наставительно заметил доктор Фелл, – вы должны также избавиться от вашей проклятой скромности. Это превосходное душевное качество, однако женщины его не переносят. Как бы то ни было, мы оставим это без внимания. Итак?

– Что – «итак»?

– Как вы теперь себя чувствуете?

И Эллиот вдруг ощутил, что он чувствует себя лучше, настолько лучше, что ему захотелось выпить чашечку кофе и закурить сигарету. Было такое впечатление, что в голове у него прояснилось и мысли сосредоточились. Он не понимал, что это такое, но даже комната, казалось, была окрашена в другой цвет.

– Так-с, – сказал доктор Фелл, почесывая нос. – Ну, что будем делать дальше? Вы забываете, мой милый, что меня познакомили с этим делом только в самых общих чертах, причем вы, в своем естественном возбуждении, пускали ваши стрелы таким образом, что они летели у меня над головой. Каковы ваши планы? Может быть, вы собираетесь бежать к Хэдли и каяться, как идиот? Или мы обратимся к фактам и посмотрим, что у нас получается? Я к вашим услугам.

– Согласен! – заорал Эллиот. – Согласен! Именно этим мы и займемся.

– Хорошо. В таком случае – садитесь сюда, – сурово приказал ему доктор Фелл, – и будьте любезны, расскажите мне все, черт возьми, все, что там произошло.

На это потребовалось полчаса, поскольку Эллиот, вновь обретя трезвую голову и практичность и в то же время не стыдясь самого себя, сумел познакомить своего собеседника со всеми обстоятельствами дела, включая самые мелкие факты. Он завершил свой отчет, рассказав о бутылочке с синильной кислотой, обнаруженной в ванной комнате.

– …Вот примерно и все, хотя мы находились в этом доме до трех часов ночи. Никто из них, конечно, не имеет никакого касательства к этой синильной кислоте; клянутся, что понятия не имеют, как она очутилась в ванной; уверяют, что, когда одевались к обеду в тот вечер, ее там не было. Я, разумеется, заглянул к этому парню, к Эммету Уилберу, но он пока еще не пришел в чувство и не может ничем нам помочь.

У Эллиота сохранилось яркое впечатление от этой комнаты, столь аккуратной и в то же время столь же непривлекательной, как и сам Эммет. Он вспомнил длинную, тощую, беспокойно мечущуюся фигуру под простыней, резкий электрический свет, симметрично расставленные на туалетном столике флакончики с кремами для волос, аккуратно развешенные галстуки. На письменном столе лежала стопка писем и оплаченных счетов. Возле нее стояла небольшая плетеная корзинка, в которой Эммет носил свои прыскалки, маленькие ножнички, непонятные предметы, похожие, на взгляд Эллиота, на хирургические инструменты. Даже рисунок на обоях в этой комнате был в красновато-желтых тонах, напоминавших по цвету персики.

– Эммет непрерывно говорил, однако невозможно было разобрать ни единого слова, только раз или два он отчетливо произнес: «Марджори», после чего приходилось его успокаивать. Вот и все, сэр. Я вам рассказал решительно все, что мне известно, и мне хотелось бы знать, что вы обо всем этом думаете. Может быть, у вас получится нам объяснить, почему здесь все так неправильно, так непонятно, черт возьми.

Медленно и значительно доктор Фелл кивнул:

– Мне кажется, что могу.

Глава одиннадцатая
Лишние вопросы

– Однако раньше, прежде чем я это сделаю, – продолжал доктор Фелл, яростно тыкая в воздух своей сигарой, – я бы хотел прояснить один момент, по поводу которого я либо неправильно вас понял, либо была допущена грубая ошибка. Речь идет о финале спектакля, который придумал Чесни. Вот представьте себе: Чесни (вспомните-ка этот момент) только что открыл дверь и провозгласил, что представление окончено. Помните?

– Да, сэр.

– Затем профессор Ингрем ему говорит: «Кстати, кто это был, этот ваш коллега столь отвратительного вида?» На что Чесни отвечает: «О, это всего-навсего Уилбер, он помог мне все устроить». Правильно?

– Да, правильно.

– Есть ли у вас другие свидетельства по этому вопросу, кроме слов мисс Уиллс? – настаивал доктор. – Подтверждают ли это остальные?

– Да, сэр, – удивленно ответил Эллиот. – Я уточнил это, опросив всех, прежде чем ушел домой.

Доктор Фелл слегка изменился в лице. Он сидел разинув рот, сигара его повисла в воздухе, широко открытые глаза устремлены на собеседника. Он сказал громовым шепотом, напоминающим порыв ветра в туннеле подземки:

– Клянусь Богом! Клянусь Богом! Клянусь моей благословенной шляпой! Не то!

– Что здесь неверно?

– Доставайте-ка быстренько список вопросов Чесни, – взволнованным голосом распорядился доктор Фелл. – Посмотрите на них. Изучите их! Устрашитесь! Разве вы не видите отсутствия логики?

Эллиот вглядывался в список, потом переводил глаза на лицо доктора Фелла, не понимая причины его возбуждения.

– Нет, сэр, боюсь, что не вижу. Может быть, голова у меня работает недостаточно…

– Верно, просто не работает, – серьезно подтвердил доктор. – Посмотрите на эти вопросы, молодой человек. Посмотрите внимательно. Разве вы не видите, что Чесни задал совершенно ненужный, даже нелепый вопрос?

– Который?

– Вопрос номер четыре. «Какого роста был человек, вошедший в комнату через стеклянную дверь?» Черт все это побери! Ведь это один из короткого списка вопросов, тщательно продуманных и подготовленных; эти хитрые вопросы, коварные вопросы, вопросы, рассчитанные на то, чтобы застать человека врасплох. И вот пожалуйста, не дожидаясь начала, не дожидаясь того, когда будут задаваться эти вопросы, он спокойно сообщает им, кто этот человек. Улавливаете? Вы же приводили слова мисс Уиллс, которая сказала, что все они знают, какого роста Уилбер Эммет. Они жили бок о бок с ним, видели его каждый день. Поэтому, зная заранее, кто был этот посетитель, они не могли ошибиться в ответе на четвертый вопрос. Для чего же он так откровенно проболтался? Зачем подсказал им ответ на вопрос, прежде чем задать его?

Эллиот почувствовал себя неловко и мысленно выругался. Затем начал размышлять.

– Погодите-ка. А что, если в этом и заключается ловушка, сэр? – сказал он. – Предположим, что Эммет получил соответствующие инструкции: сгорбиться под плащом так, чтобы казаться на три дюйма ниже, чем на самом деле? Таким образом он подготовил для них западню. Когда он подсказывал им ответ, сообщив, что это Эммет, он рассчитывал, что они попадутся в эту западню и скажут то, что им прекрасно известно, то есть что его рост – шесть футов. В то время как в действительности рост человека, сгорбившегося под плащом, не может быть больше чем пять футов девять дюймов.

– Возможно. – Доктор Фелл нахмурился. – Я готов согласиться, положа руку на сердце, что в этом маленьком спектакле больше ловушек, чем даже вы можете себе вообразить. Однако что касается Эммета, который сгорбился, чтобы уменьшить свой рост… я не могу этому поверить, инспектор. Описывая плащ, вы сказали, что он длинный и узкий. Единственный способ для того, чтобы казаться ниже ростом, – это подогнуть колени и тащиться мелкими шажками, шаркая при этом ногами. Пусть-ка кто-нибудь попробует это сделать незаметно, ведь колени будут торчать из-под плаща, как поршни, и двигаться он будет так неуклюже, что сразу станет ясно, в чем дело. А ведь напротив, все единодушно утверждают, что походка у него была прямая и твердая. Все возможно, конечно, я это признаю, однако…

– Вы хотите сказать, что рост этого человека был все-таки пять футов девять дюймов?

– Или, – сказал доктор Фелл несколько суховато, – есть и такая удивительная возможность, что рост его был действительно шесть футов. Это утверждают два свидетеля, как вы знаете. Во всех тех случаях, когда профессор Ингрем не согласен с остальными, противоречит им, вы автоматически верите профессору. Возможно, вы правы, что так поступаете. И в то же время… хм-ф… нельзя впадать в ошибку, рассматривая профессора Ингрема как некоего оракула или авгура, и считать, что все, им сказанное, так же верно, как Священное Писание.

Снова Эллиот задумался.

– А не может быть так, – предположил он, – что мистер Чесни нервничал и назвал имя Эммета невзначай, сам того не желая?

– Вряд ли, – сказал доктор Фелл. – Принимая во внимание то, что он тут же позвал Эммета и устроил скандал, когда тот не явился. Хм-ф… нет. Этому трудно поверить, инспектор. Ни один фокусник не станет с такой легкостью раскрывать свои карты, его не так-то легко напугать или вывести из равновесия до такой степени, чтобы он вдруг взял да и показал зрителям ту дверцу, через которую исчезает его партнерша. Чесни не произвел на меня впечатления человека, способного на такой поступок.

– Я бы тоже так о нем не подумал, – согласился Эллиот. – Но что это нам дает? Только еще одну загадку плюс ко всем прочим. Вы видите какой-нибудь просвет во всем этом деле?

– И не один. Сейчас, например, понятно, каким образом были отравлены конфеты в лавке миссис Терри, верно?

– Пусть меня повесят, сэр, если мне это понятно. Каким же образом?

Доктор Фелл поерзал в своем кресле. На лице его появилось страдальческое выражение – так мог бы огорчиться сам Гаргантюа. Он проделывал неопределенные жесты и издавал таинственные звуки, похожие на утробные.

– Послушайте, – заговорил он протестующим тоном. – Я не имею ни малейшего желания сидеть здесь этаким оракулом, вещать разные истины и демонстрировать перед вами свое превосходство. Я всегда ненавидел подобного рода снобизм, всегда буду сражаться против него до последнего. Однако я утверждаю, что все эти душевные неурядицы пагубно отразились на ваших умственных способностях.

Давайте-ка рассмотрим этот вопрос с отравленными конфетами у миссис Терри. Каковы его параметры? Каковы факты, которые мы можем взять за основу? Во-первых, эти конфеты были отравлены в течение определенного времени, в течение дня, а именно семнадцатого июня. Во-вторых, их отравил либо кто-то из покупателей, зашедших в лавку, либо это сделала мисс Уиллс, ловко подменившая конфеты с помощью Фрэнки Дейла. Ибо было точно установлено, что шестнадцатого вечером все было в порядке, поскольку миссис Терри угощала этими конфетами детей на дне рождения. Можем ли мы все это утверждать с достоверностью?

– Да.

– Ничего подобного, – заявил доктор Фелл. – Все это ерунда. Я отрицаю предположение, – продолжал он яростно, – что конфеты были отравлены непременно семнадцатого июня. Я отрицаю также то, что они были отравлены кем-то, кто заходил в лавку в тот день. Майор Кроу (если я правильно вас понял) приблизительно описал тот способ, при помощи которого убийца мог проделать свои фокусы с открытой ячейкой, в которой находились на прилавке конфеты. Убийца входит с горстью отравленных конфет, держа их в руке или они лежат в его кармане. Он отвлекает внимание миссис Терри и бросает конфеты в ячейку. Верно, верно, верно! Все достаточно просто. Вполне возможно было сделать это таким способом. Но подумайте сами: разве это не глупый способ? Разве он годится для такого ловкого человека, каким показал себя этот убийца? Ведь при этом сразу становится ясно, что преступление совершено в определенный день и круг подозреваемых ограничивается теми людьми, которые заходили в лавку в тот день.

– С вашего позволения я могу предложить значительно лучшее решение.

– Подготовьте точный дубликат такой открытой ячейки, в которую насыпают конфеты на прилавке. Не кладите (как идиот) отравленные конфеты сверху, верхним слоем. Гораздо лучше положить их поглубже, в самый низ. Войдите в лавку мисс Терри и подмените одну ячейку другой. Вряд ли в это время возникнет повышенный спрос на шоколадные конфеты, а значит, никто в этот день отравленных конфет не возьмет. Наоборот! Дети, как правило, не слишком часто покупают шоколадные конфеты. Они гораздо больше любят лакричные леденцы и драже, ведь их за свои деньги покупаешь гораздо больше. Таким образом, вполне вероятно, что отравленные конфеты будут лежать в лавке день, два, три, возможно – целую неделю, прежде чем откроется отравленный слой. И следовательно, в тот день, когда этот страшный замысел осуществится, убийцы в лавке, конечно, не будет. И если говорить о том, когда были отравлены конфеты, я держу пари на любых условиях, что это было значительно раньше семнадцатого июня.

На этот раз Эллиот выругался вслух. Он подошел к окну, выглянул, посмотрел некоторое время на дождь и затем обернулся к доктору Феллу:

– Ну ладно, однако… Послушайте, не может же человек разгуливать по улице, держа в руках открытую ячейку с конфетами, верно? А потом: как он будет подменять ее на прилавке? Там ведь будет еще одна открытая ячейка. Ему придется просто жонглировать.

– Очень просто, – сказал доктор Фелл. – С помощью пружинного захвата. Мне очень жаль, мой мальчик, но боюсь, что этот чемодан с пружинным захватом разрушает всю вашу концепцию. Механизм в этих чемоданах (поправьте меня, если я ошибаюсь) приводится в действие с помощью кнопки, которая скрыта в кожаной ручке. Вы нажимаете на кнопку – и механизм захватывает тот предмет, который находится под чемоданом. Его, конечно, можно использовать и с противоположной целью. Положите что-нибудь внутрь чемодана, нажмите кнопку, раскрывающую челюсти механизма, – и то, что лежало внутри, оказывается в том месте, где вам нужно.

Здесь доктор Фелл проделал некие гипнотические пассы, фыркнул, грустно посмотрел на Эллиота и заговорил серьезно:

– Да, мой мальчик. Боюсь, что все было именно так. Иначе какой же смысл в том, что этот воровской саквояж снова появился в этом деле? Убийца, как вы правильно изволили заметить, не может разгуливать с открытой конфетной коробкой, ее нужно куда-то положить и держать, причем прочно, так, чтобы конфеты не рассыпались, когда одну коробку будут заменять другой. Тут-то и появляется на сцене «Друг мошенника».

Он вошел в лавку миссис Терри с коробкой отравленных конфет, соответственно обработанных, которая лежала на дне его чемодана. Отвлекая внимание миссис Терри, поставил чемодан на прилавок, из него выпадает ячейка с конфетами. Затем ставит его на ту ячейку, которая стоит на прилавке, механизм подхватывает ее, и вот она уже в саквояже; тогда он пододвигает свою ячейку на место захваченной. И все это время, которое необходимо для того, чтобы достать с табачного прилавка, который находится напротив, полсотни «Плейеров» или «Золотой искры». А Маркус Чесни догадался, в чем тут дело. Для того чтобы проиллюстрировать, каким образом были подменены коробки, он привез такой же саквояж с захватом из Лондона. Прошлой ночью Чесни устроил представление, чтобы продемонстрировать этот трюк, и никто ничего не заметил.

В наступившей тишине был слышен только глубокий вздох Эллиота.

– Благодарю вас, – серьезно сказал он.

– А?

– Я сказал: благодарю вас, – повторил Эллиот, улыбаясь. – Вы возвращаете меня в нормальное состояние, возвращаете мне мои умственные способности, дав им пинка под зад, как говорится.

– Спасибо, инспектор, – ответил доктор Фелл с некоторым удовлетворением.