Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Глава семнадцатая
Белая гвоздика

Комиссар Бостуик был на добрых двадцать лет старше Эллиота, однако он сбежал вниз почти одновременно с ним. В первые доли секунды Эллиоту показалось, что все то, чему он только что был свидетелем, всего-навсего обман чувств, мираж, возникший на этой спокойной поляне перед домом, похожий на одну из выдумок Маркуса Чесни. Однако то, что Хардинг свалился с водительского сиденья и теперь лежал на боку, было отнюдь не иллюзией, так же как и то, что он пронзительно кричал.

Машина с выключенным мотором продолжала медленно двигаться, она была уже около самой двери, когда Марджори догадалась дернуть ручной тормоз. Когда Эллиот подбежал, доктор Чесни стоял во весь рост в машине, очевидно сразу протрезвев. Эллиот ожидал, что увидит Хардинга, распростертого на переднем сиденье с пулей в голове, однако он увидел совершенно иное: Хардингу удалось нащупать ручку на дверце машины, открыть дверцу и выползти на четвереньках через аллею на траву, где и свалился. Плечи у него были подняты до самых ушей, из раны на затылке текла кровь по шее вдоль воротника, это ощущение текущей крови испугало его до полусмерти. Он монотонно повторял одну и ту же фразу; не будь ситуация столь серьезной, можно было бы подумать, что это сцена из комедии.

– В меня стреляли, – шептал он. – В меня стреляли. О боже мой, в меня стреляли.

Затем он стал бить ногами и извиваться на земле. Эллиот понял, что они имеют дело не с трупом и вообще до этого еще далеко.

– Лежите спокойно, – приказал он. – Лежите!..

Стенания Хардинга превратились в вопли ужаса. То, что говорил доктор Чесни, тоже трудно было понять, хотя, конечно, по другой причине.

– Он сам выстрелил, – бормотал он, указывая на револьвер. – Сам выстрелил.

Повторяя это снова и снова, он, по-видимому, хотел внушить тем, кто его слушал, удивительнейшую новость – то, что револьвер выстрелил самостоятельно.

– Мы это заметили, – сказал ему Эллиот. – Да, в вас стреляли, – обратился он к Хардингу. – Но не убили ведь, правда? Что вы чувствуете, живы вы или нет?

– Я…

– Позвольте, я посмотрю. Послушайте! – уговаривал Эллиот, беря его за плечи.

Хардинг смотрел на него бессмысленным взглядом.

– Вы даже не ранены, слышите? У него, наверное, дрогнула рука, а может быть, еще что-нибудь помешало. Пуля скользнула вбок и задела кожу на шее. Выстрелом обожгло кожу, но настоящей раны у вас нет, только царапина, слышите? Царапина глубиной в одну десятую дюйма.

– Ладно, чего там, – бормотал Хардинг. – Стоит ли жаловаться! Ничего страшного нет, будем мужественны, а? Ха-ха-ха!

Несмотря на то что он, казалось, ничего не слышал, что он произносил какие-то слова рассеянным, чуть ли не шутливым тоном, Эллиот увидел его в новом свете. Эллиот понял, что работает острый ум, который мгновенно оценил ситуацию и поставил диагноз, превозмогая притупивший его страх; понял, что еще минута – и он станет смешным. Он мгновенно сел, продемонстрировав великолепное актерское мастерство.

Эллиот отпустил его плечо.

– Посмотрите, что здесь нужно сделать, – обратился он к доктору Чесни.

– Сумку, – проговорил доктор Чесни, сглотнув раз-другой и делая неопределенные жесты в сторону парадной двери. – Черная сумка. Моя сумка. В холле. Под лестницей.

– Действуйте, – дружелюбно проговорил Хардинг.

Эллиот почувствовал невольное восхищение, потому что Хардинг уже сидел на траве и смеялся.

Однако разговоры разговорами, а рана в действительности была довольно болезненная, хотя бы из-за ожога. А царапина, будь она на дюйм глубже, означала бы смерть. Кроме того, он потерял достаточно много крови. И тем не менее Хардинг, несмотря на бледность, казалось, преобразился. Было такое впечатление, что все это доставляет ему истинное удовольствие.

– Вы никуда не годный стрелок, доктор Джо, – обратился он к доктору. – Если вы промазали по такой сидячей мишени, как я, вы никогда не добьетесь успехов на этом поприще. А, Марджори?

Марджори выскочила из машины и подбежала к нему.

Доктор Чесни – он столкнулся с ней, когда они оба стали выходить из машины, – стоял, качаясь, одной ногой на подножке и смотрел на всех:

– Боже мой, неужели вы думаете, что я сделал это нарочно?

– А почему бы и нет? – сказал Хардинг с улыбкой, похожей на гримасу. – Спокойно, Марджори, не забудь, что ты выпила.

В его больших глазах, устремленных на нее, горел темный огонь, но голос его, когда он погладил ее по плечу, звучал чуть жизнерадостно.

– Нет-нет, прости, пожалуйста. Но согласись, это не так уж весело, когда у тебя за спиной, у самого затылка, разряжают пистолет.

Больше Эллиот ничего не слышал, так как пошел в дом за докторской сумкой. Когда он вернулся, доктор Чесни в полном ужасе задавал тот же вопрос Бостуику:

– Вы не думаете, что я сделал это нарочно?

Вид у Бостуика был еще более мрачный, чем обычно.

– Я не знаю, каковы были ваши мотивы, – проговорил он сурово. – Я знаю только то, что я видел. – Он указал наверх. – Я стоял вон там, возле того окна. И я видел, как вы достали из кармана револьвер, прицелились в затылок мистера Хардинга и…

– Но это была шутка. Пистолет был не заряжен.

– Не заряжен?

Бостуик обернулся. По обе стороны от парадной двери были две декоративные колонны, которые поддерживали плоский треугольный козырек над входом. Пуля застряла в левой колонне. Благодаря капризному повороту руки, пуля прошла между Хардингом и Марджори; каким-то чудом она не задела ветровое стекло и саму Марджори.

– Но он не был заряжен, – настойчиво твердил доктор Чесни, – я могу в этом поклясться. Я знаю это совершенно точно. Я несколько раз спускал курок. Все было в порядке, когда мы были в…

Он остановился.

– Где вы были?

– Это не важно. Вы не думаете, что я способен на такое дело, верно? Господи, ведь это означало бы, что я… – Он нерешительно замолчал. – Что я – убийца.

Было видно, что он никак не может поверить в то, что произошло; он тыкал пальцем себе в грудь; мысль о том, что он может быть убийцей, вызывала в нем чуть ли не смех – все это было довольно убедительно. Во всем его поведении было что-то детское. Он был хороший мальчик, которого окружали обвинители. Выражаясь метафорически, он предложил друзьям выпить, а они отказались. Даже его короткая рыжая бородка и усы топорщились от обиды и удивления.

– Я несколько раз спускал курок, – повторял он. – Револьвер был не заряжен.

– Если вы несколько раз спускали курок, – сказал Бостуик, – и в барабане был боевой патрон, он встал на место. Но дело не в этом, сэр. Почему вообще вы разгуливаете с заряженным револьвером?

– Он был не заряжен.

– Заряжен – не заряжен, почему у вас был револьвер?

Доктор Чесни открыл рот, а потом снова его закрыл.

– Это была шутка, – сказал он.

– Шутка?

– Нечто вроде шутки.

– А у вас есть разрешение на ношение оружия, сэр?

– Если быть точным, то нет. Однако я мог бы с легкостью его получить, – фыркнул доктор Чесни, вдруг переходя на агрессивный тон. Он выставил вперед свою рыжую бороду. – Что, собственно, означают все эти глупости? Если бы я хотел кого-нибудь застрелить, как вы думаете, неужели я бы стал дожидаться, пока мы подъедем к этому дому, а потом – вытащил револьвер, бах-бах, и готово. Вздор! Ерунда! Да и вообще, вы что, хотите, чтобы мой пациент умер у меня на руках? Смотрите, кровь хлещет, как из свиньи. Отпустите меня. Дайте мою сумку. Пойдемте в дом, Джордж, в дом, мой мальчик. То есть если, конечно, вы мне доверяете.

– Вы правы, – сказал Хардинг. – Придется рискнуть.

Бостуик был в бешенстве, однако он не мог этому препятствовать. Эллиот заметил, что доктор Фелл, тяжело ступая, как раз выходит из дома. И доктор Чесни, и Хардинг с удивлением на него посмотрели.

Бостуик повернулся к Марджори:

– Ну, мисс?

– Да? – холодно отозвалась Марджори.

– Вы знаете, почему доктор Чесни носит с собой револьвер?

– Он же вам сказал, что это была шутка. Вы знаете дядю Джо.

И снова Эллиот не мог понять, почему она так себя ведет. Она стояла, облокотившись о машину, и была занята тем, что пыталась отковырять какие-то мелкие белые частицы, которые пристали к влажной подошве ее туфли. На него она взглянула только мельком.

Эллиот встал так, чтобы загородить ее от разгневанного комиссара:

– Вы весь день провели вместе со своим дядюшкой, мисс Уиллс?

– Да.

– Где вы были?

– Мы ездили кататься.

– Куда?

– Просто кататься.

– Вы где-нибудь останавливались?

– Раз или два заглянули в паб. И еще заезжали к профессору Ингрему.

– Вы видели этот револьвер у вашего дядюшки до того, как он достал его из кармана и выстрелил?

– Вам придется спросить об этом его самого, – ответила Марджори тем же безучастным тоном. – Я ничего об этом не знаю.

На лице комиссара Бостуика было написано: «Как же, не знаешь!»

Однако он взял себя в руки.

– Желательно вам это или нежелательно, мисс, – сказал он вслух, – но вам, может быть, будет интересно узнать, что у нас есть к вам кое-какие вопросы – они касаются вас лично, – на которые вы можете ответить.

– О?

Лицо доктора Фелла, который стоял позади комиссара Бостуика, приняло кровожадное выражение. Он надул щеки, готовясь разразиться речью, но его вмешательство не понадобилось. Вмешательство пришло из другого источника. Верная служанка Памела открыла парадную дверь, высунула голову, сделала широкий жест, охватив всех стоявших перед домом, быстро что-то проговорила одними губами, не издавая ни звука, и снова захлопнула дверь. Кроме Марджори, это видел один только Эллиот. Два возгласа раздались одновременно:

– Ах вот как! Вы рылись у меня в комнате?!

– Так вот, значит, как вы это делаете!

Если он рассчитывал ее удивить, это удалось ему как нельзя лучше. Она резко обернулась в его сторону; он обратил внимание на удивительный блеск ее глаз. Она быстро спросила:

– Что я делаю?

– Вот как вы делаете вид, что читаете чужие мысли. Вы просто читаете по губам.

Марджори явно была в замешательстве.

– A-а, вы имеете в виду тот случай, – добавила она со злостью, – когда вы называли бедного Джорджа умной свиньей? Да-да-да, я отлично умею читать по губам. Это, по-видимому, единственное, что я умею делать хорошо. У нас работал один старик, вот он и научил меня; он живет в Бате, он…

– Его зовут Толеранс? – требовательно вопросил доктор Фелл.

К этому моменту, как позднее признался Бостуик, у комиссара начало складываться впечатление, что доктор Фелл сошел с ума. За полчаса до этого он казался вполне нормальным человеком; и Бостуик всегда с уважением помнил его великолепную работу в «Деле о восьмерке мечей» и еще в одном, которое шло под названием «Особняк в Уотерфоле». Однако во время разговора в спальне Марджори Уиллс в мозгу доктора Фелла произошел какой-то заскок. Ничто не могло превзойти ту радость, прямо сказать, грешную радость, с которой он произнес фамилию Толеранса.

– Его зовут Генри С. Толеранс, верно? И он живет на Эвон-стрит? Работает официантом в отеле «Бо Нэш»?

– Да, но…

– До чего же все-таки тесен наш мир, понимаете, – проговорил сквозь зубы доктор Фелл. – Как утешило, как успокоило меня это имя – лучше всякого брома. Я только сегодня утром рассказывал моему другу Эллиоту об этом прекрасном глухом официанте. Первое сообщение об убийстве вашего дяди я услышал от него. Поблагодарите Толеранса, мэм. Его надо холить и лелеять. Пошлите Толерансу пять шиллингов к Рождеству. Он заслужил их.

– О чем вы, черт возьми, говорите?

– Ведь именно он поможет выяснить, кто убил вашего дядю, – сказал доктор Фелл, теперь уже совершенно серьезно. – О, по крайней мере, на нем будет лежать ответственность за это.

– Так вы не думаете, что это сделала я?

– Я знаю, что вы этого не делали.

– И вы знаете, кто это сделал?

– Да, знаю, – подтвердил доктор, наклонив голову.

Казалось, прошло уже много времени, а она все смотрела на него без всякого выражения – такой взгляд бывает у кошек. Затем она неверными шагами подошла к машине, пошарила на переднем сиденье и достала свою сумочку, словно готовясь войти в дом.

– А они этому верят? – вдруг спросила она, кивнув в сторону Бостуика и Эллиота.

– Верим мы или не верим, мисс, – огрызнулся Бостуик, – это дело десятое. А вот инспектор, – он посмотрел на Эллиота, – приехал сюда (заметьте, специально приехал), чтобы задать вам несколько вопросов.

– Относительно шприца? – проговорила Марджори.

Сначала у нее дрожали только пальцы, а теперь дрожь сотрясала все ее тело. Она рассеянно смотрела на сумочку, нервным движением щелкала замком, открывая и закрывая его; голова ее была опущена так, что поля мягкой серой шляпки закрывали лицо.

– Насколько я понимаю, вы его обнаружили, – продолжала она, прочищая горло. – Я сама нашла его сегодня утром. На дне шкатулки с драгоценностями. Я хотела его спрятать, но лучшего места не нашла, а уносить из дома побоялась. Каким образом можно избавиться от какой-нибудь вещи? Куда ее можно засунуть, не боясь, что кто-то это увидит? На шприце нет моих отпечатков пальцев, даже если они и были, потому что я их стерла. Но не я положила его в шкатулку. Я этого не делала.

Эллиот достал из кармана конверт, приоткрыл его и протянул ей, чтобы она могла заглянуть внутрь.

Она не стала смотреть. Между ними не было уже никакой связи, словно ее никогда и не существовало. Обрыв связи. Молчание на линии. Между ними встала стена.

– Это медицинский шприц, мисс Уиллс?

– Да, по-моему, это шприц.

– Он принадлежит вам?

– Нет. Это шприц дяди Джо. По крайней мере, он похож на те, которыми пользуется он; на нем есть знак фирмы «Картрайт и К°», градуировка и соответствующий торговый номер.

– Нет ли какой-нибудь возможности, – устало осведомился доктор Фелл, – забыть про этот шприц хотя бы на одну минуту? Нельзя ли вообще выкинуть этот шприц из головы? Будь он проклят, этот шприц! Какая разница, что на нем написано, кому он принадлежит и как он попал в шкатулку для драгоценностей, если мы знаем, кто его туда положил? Никакой, говорю я. Но если мисс Уиллс действительно верит тому, что я сказал минуту тому назад, – он пристально посмотрел на нее, – она вместо этого может нам рассказать о револьвере.

– О револьвере?

– Я хочу сказать, – продолжал доктор Фелл, – вы могли бы сообщить нам, куда вы в действительности ездили сегодня днем вместе с Хардингом и доктором Чесни.

– Это вы тоже знаете?

– Отец Небесный, откуда мне это знать? – взревел доктор Фелл, делая страшное лицо. – Я, может быть, ошибаюсь. Здесь все дело в атмосфере. Этой атмосфере способствовал доктор Чесни – по-своему. Внес свою лепту и Хардинг, тоже по-своему. У вас тоже соответствующий вид. Посмотрите на себя. Если я безмозглый осел, скажите мне об этом прямо, но существуют и другие внешние признаки.

Подняв палку, он указал на белую гвоздику, которая валялась на аллее, – гвоздику, которую выкинул доктор Чесни, когда машина подъезжала к дому. Затем доктор Фелл опустил палку вниз и коснулся ею туфель Марджори. Она инстинктивно отдернула ногу, однако маленькая белая бумажка, которая прежде была на подошве ее туфли, теперь пристала к наконечнику палки доктора Фелла.

– Вас они, конечно, не осыпали конфетти, – сказал доктор. – Но мне вспоминается, что тротуар возле магистрата на Касл-стрит обычно густо усыпан этими бумажками. А день сегодня сырой. Неужели же я сам должен все это говорить? – добавил он с яростью.

Марджори кивнула.

– Да, – сказала она холодно. – Мы с Джорджем поженились. Расписались сегодня в Бристоле, в магистратуре.

Поскольку никто ничего не говорил, а пауза, в течение которой были слышны шумы в глубине дома, затянулась, она продолжала:

– Мы выправили специальное разрешение. Получили его позавчера. – Она слегка повысила тон. – Мы намеревались держать это в тайне. Никому не говорить. В течение года. – Голос ее стал еще громче и увереннее. – Но если вы уж такой великолепный сыщик, а мы такие бездарные преступники, что все сразу обо всем догадались, то ничего не поделаешь. Теперь вы знаете правду.

Комиссар Бостуик уставился на нее во все глаза.

Он до такой степени удивился, что его честная душа не выдержала.

– Дитя мое. – Он обратился к ней, словно не веря своим глазам. – Господи боже мой! Не могу этому поверить. Просто не могу. Даже когда я вас подозревал – сейчас мы не будем это обсуждать, – даже тогда я не мог подумать, что вы способны сделать такую вещь. И что, доктор позволил вам это сделать? Это выше моего понимания.

– Вы что, вообще против брака, мистер Бостуик?

– Против брака? – повторил Бостуик так, словно эти слова ничего не значили. – Когда вы решились на этот шаг?

– Мы собирались пожениться именно в этот день. То есть мы давно уже решили, что поженимся в магистратуре, спокойно и без всякого шума, потому что Джордж терпеть не может церковные церемонии и вообще всякую суету. А потом умер дядя Маркус. И мне было так… так… Одним словом, сегодня утром мы решили, что поедем и все равно распишемся. И, кроме того, у меня были свои причины. Были свои причины, говорю я вам.

Она почти кричала на него.

– Господи боже мой! – причитал Бостуик. – Ничего не могу понять. Я знаю вашу семью уже шестнадцать лет. Прямо вам говорю, прекрасно их всех знаю. И чтобы доктор взял да и позволил вам сделать такое, когда мистера Чесни еще даже и не опустили в могилу…

Она отшатнулась от него.

– Ладно, – проговорила она. Глаза ее наполнились слезами. – Неужели никто меня хотя бы не поздравит? Может, кто-нибудь, по крайней мере, пожелает мне счастья?

– Я желаю вам счастья, – сказал Эллиот. – Вы это прекрасно знаете.

– Миссис Хардинг, – серьезно заговорил доктор Фелл, и она вздрогнула от удивления, услышав непривычное обращение. – Я прошу у вас прощения. Моя бестактность настолько широко известна, что было бы просто удивительно, если бы я не сказал какую-нибудь глупость. Приношу мои поздравления. Я не только желаю вам счастья, я обещаю вам, что вы будете счастливы.

Настроение Марджори мгновенно изменилось.

– Ах, как мы сентиментальны! – воскликнула она с иронической улыбкой. – Этот чурбан-полицейский, например, – она указала на Бостуика, – вспомнил вдруг, что он знает все наше семейство, во всяком случае семейство Чесни. А как ему хотелось затянуть у меня на шее петлю! Ну ладно, теперь я вышла замуж. У меня есть на то свои причины. Вам это, может быть, непонятно, но у меня есть на то причины.

– Я только сказал… – начал Эллиот.

– Забудьте это, – перебила его Марджори ледяным тоном. – Вы уже все сказали в свое время. А теперь можете стоять и моргать глазами, как филин. Как, например, профессор Ингрем. Посмотрели бы вы на его физиономию, когда мы подъехали к его дому и попросили его быть вторым свидетелем. Нет, нет и нет. О нет. Просто ужасно. Он не может это санкционировать.

Впрочем, я забыла. Ведь вас интересует только револьвер, не так ли? Я спокойно могу вам сказать, что это действительно была шутка. Возможно, что чувство юмора у дядюшки Джо не настолько изысканно, как могло бы быть, но он, по крайней мере, любит пошутить – в отличие от некоторых прочих. Дяде Джо показалось, что будет очень забавно сделать вид, что это «свадьба под дулом пистолета». Он собирался держать револьвер таким образом, чтобы регистратор его не видел, а мы видели, а он сам, дескать, присутствует на свадьбе для того, чтобы заставить Джорджа сделать из меня честную женщину.

Бостуик поцокал языком.

– Ах, ах, – пробормотал он с выражением облегчения на лице. – Почему же вы сразу не объяснили? Вы хотите сказать…

– Ничего я не хочу, – ответила Марджори почти что ласково. – До чего вам нравятся приятные решения! Я вышла замуж для того, чтобы избежать петли, а вы полны сочувствия и понимания: «Ах, она вышла замуж и стала честной женщиной!» Очень трогательно! – Она продолжала иронизировать. – Нет, мистер Бостуик. После всего того, что я, по вашему мнению, сделала, вы, возможно, жутко удивитесь, и все-таки (как вы, наверное, сказали бы) я чиста и непорочна, и имя мое осталось незапятнанным. Господи, в каком мире мы живем! Ну ладно, это не важно. Вы хотели знать относительно револьвера, так я вам сказала. Не понимаю, каким образом туда попала пуля. Вероятно, по неосторожности дяди Джо; во всяком случае, никто не собирался никого убивать.

– Вы так думаете? – вежливо осведомился доктор Фелл.

Несмотря на всю свою сообразительность, она не сразу поняла, в чем дело.

– Неужели вы хотите сказать, что этот выстрел не был… – начала было она и вдруг замолкла. – Вы хотите сказать, что убийца снова… принялся за свое?

Доктор Фелл склонил голову.

Вечерние тени опускались на «Бельгард». Низкие холмы на востоке приобрели сероватую окраску, тогда как на западе небо по-прежнему полыхало – та часть неба, которая отражалась в окнах музыкальной комнаты, в окнах кабинета и комнаты Эммета этажом выше. Из одного из этих окон, почему-то вспомнилось Эллиоту, вчера ночью его окликнул доктор Чесни.

– Я вам еще для чего-нибудь нужна? – тихо спросила Марджори. – Если нет, позвольте мне, пожалуйста, уйти.

– Конечно, – отозвался доктор Фелл. – Но вечером вы нам еще понадобитесь.

Она ушла, а остальные трое так и остались стоять перед желтой колонной, в которой было отверстие, пробитое пулей. Эллиот почти не заметил его. Позже он вспоминал, что именно вид этих освещенных закатным солнцем окон способствовал тому, что открылось окошечко в его собственном мозгу. Был ли то шок или комбинация разных обстоятельств, а может быть, то, что говорила, думала или делала Марджори Уиллс, но это вывело его из состояния умственного паралича. Клик! – и освободилась пружина, он снова мог здраво рассуждать; так взвивается вверх штора, стоит только нажать кнопку. И в этой ясности, которая теперь заливала его умственный горизонт, он проклинал себя и все то, что натворил. «А» плюс «Б» плюс «В» плюс «Г» мгновенно складывались в четкую модель. Какой он, к черту, полицейский офицер! Он просто безнадежный дурак. Где только можно было сделать неверный шаг, повернуть не туда, куда нужно, он это немедленно проделывал. Везде, где только можно было неправильно истолковать факты, он именно так их и истолковывал. Если человеку суждено раз в жизни сотворить явную глупость, для него это был тот самый случай. Но теперь…

Доктор Фелл обернулся в его сторону. Эллиот почувствовал, что его острые маленькие глазки устремлены на него.

– Ого! – вдруг сказал доктор. – Что, поняли?

– Да, сэр. Мне кажется, что понял.

И он сделал жест человека, который ударяет кулаком в пустоту.

– В таком случае, – спокойно сказал доктор Фелл, – вернемся-ка мы в отель и обговорим это дело. Вы готовы, комиссар?

Эллиот снова проклинал свою глупость: складывая в должном порядке отдельные данные, он был так глубоко погружен в свои мысли, что не сразу услышал доктора Фелла, который насвистывал какую-то мелодию, направляясь к машине. Под эту мелодию удобно было шагать. В сущности говоря, это был «Свадебный марш» Мендельсона, но никогда еще он не звучал так угрожающе, так зловеще.