Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава девятнадцатая
Отчет прочитан

Когда машина Эллиота подъехала к «Бельгарду», она была переполнена, несмотря на то что Бостуик и майор Кроу ехали следом в другой машине. Доктор Фелл занимал большую часть заднего сиденья, в оставшемся уголке помещался огромный ящик, который Стивенсону было приказано взять с собой. Сам Стивенсон, который казался крайне заинтересованным и в то же время испытывал неловкость, сидел рядом с Эллиотом.

Ну что же, конец уже близок. Эллиот дернул ручной тормоз и взглянул наверх, на освещенный фасад дома. Однако прежде, чем позвонить у входной двери, он дождался, пока собрались все. Был прохладный вечер, окутанный легким туманом.

Марджори сама открыла дверь. Увидев серьезные, официальные лица пришедших, она невольно обернулась.

– Да, я получила вашу записку. Мы все сегодня дома. Впрочем, нельзя сказать, что мы собирались выходить. В чем дело?

– Мы очень сожалеем, мисс, – обратился к ней Бостуик, – что беспокоим вас в день вашей свадьбы.

Он, по-видимому, никак не мог удержаться, чтобы не возвращаться к этому предмету, это стало у него как бы навязчивой идеей.

– Но мы долго вас не задержим, и вы снова сможете вернуться к прежнему времяпрепровождению.

Он внезапно замолчал и только ворчал что-то себе под нос под грозным взглядом майора Кроу.

– Комиссар!

– Сэр?

– У нас нет нужды обсуждать личные дела этой леди. Вам ясно? Благодарю вас.

Майору Кроу было явно неловко, однако, обращаясь к Марджори, он пытался говорить веселым тоном:

– И тем не менее в одном Бостуик прав. Мы уберемся отсюда сразу, как только сможем. Ха-ха-ха! Совершенно точно. О чем это я хотел сказать? Ах да. Проводите нас, пожалуйста, к остальным.

Каковы бы ни были достоинства майора Кроу, актером он был никудышным. Марджори взглянула на него, посмотрела на большой ящик, который Стивенсон нес за ручку, и ничего не сказала. Лицо ее слегка покраснело, – очевидно, за обедом она выпила немного коньяка.

Такая же атмосфера встретила их в библиотеке, в которую она их провела. Библиотека, приятная традиционная комната с открытыми книжными полками и камином из грубого камня, была расположена в задней части дома. В камине жарко пылали поленья. На прикаминном коврике был раскинут ломберный столик, за которым доктор Чесни и профессор Ингрем играли в триктрак. Хардинг удобно устроился в кресле с газетой. Голову он держал неестественно прямо из-за толстой повязки, закрывавшей шею и затылок.

Доктор Чесни, так же как и Хардинг, слегка подвыпил. Профессор Ингрем, абсолютно трезвый, держался холодно и непринужденно. Комнату, где было жарко и пахло кофе, сигарами и коньяком, налитым в пузатые рюмки, освещали только настольные лампы, стоявшие на ломберном столике. Доктор Чесни и профессор Ингрем, которые делали вид, что играют в триктрак, тут же оставили это занятие, хотя профессор продолжал рассеянно вертеть в руках чашечку с костями.

Положив ладони на стол, доктор Чесни обернул к ним красное веснушчатое лицо.

– Ну ладно, – проворчал он. – Что вы собираетесь делать? Выкладывайте скорее.

Майор Кроу кивнул Эллиоту, передавая ему полномочия, и тот начал:

– Желаю вам доброго вечера, сэр. И вам. И вам тоже. Мне кажется, вы встречались с доктором Феллом, верно? А с мистером Стивенсоном вы, конечно, знакомы.

– Да, мы его знаем, – сказал доктор Чесни, все еще оглядываясь вокруг и стараясь побороть некоторую хрипотцу, вызванную коньяком. – Что это вы сюда притащили, Хобарт?

– Это его кинопроектор, – ответил Эллиот.

– Сегодня днем, – продолжал он, обращаясь к профессору Ингрему, – вы выражали сильное желание посмотреть фильм, который снимался во время представления мистера Чесни. Я бы предложил, если вам это удобно, чтобы мы все вместе посмотрели этот фильм. Мистер Стивенсон был настолько любезен, что согласился принести сюда аппарат и все необходимое для просмотра, и я уверен, что вы не будете возражать, если мы расположимся здесь. – Он говорил тоном, которому его учил комиссар Хэдли. – Боюсь, что вам будет не особенно приятно смотреть этот фильм, и я приношу вам свои извинения. Однако я могу вас уверить, что, если вы его посмотрите, это поможет нам, а следовательно, и вам.

Послышался негромкий резкий стук, это профессор Ингрем бросил кости на доску. Он мельком посмотрел на них, подсчитал очки, затем подобрал их и взглянул на Эллиота.

– Так-так-так, – бормотал он.

– Сэр?

– Послушайте, – сказал профессор Ингрем. – Скажите честно. Это что, – он снова бросил кости, – методы французской полиции, следственный эксперимент, в процессе которого несчастный преступник испускает жалобный вопль и начинает каяться? Не говорите глупостей, инспектор. Это ничего вам не даст. Психологически это неоправданно. По крайней мере, в данном случае.

Он говорил спокойным, легким тоном, однако чувствовалось, что за его словами кроется серьезный смысл. Эллиот улыбнулся и вздохнул с облегчением, когда профессор Ингрем улыбнулся ему в ответ. Он поспешил разуверить его:

– Нет, сэр. Даю вам честное слово, что мы не имеем в виду ничего подобного. Мы не собираемся никого пугать. Мы только хотим, чтобы вы все посмотрели фильм. Мы хотим, чтобы вы его посмотрели для того, чтобы сами могли убедиться…

– В чем?

– …Убедиться в том, кто на самом деле был доктор Немо. Сами мы достаточно хорошо его изучили. А если и вы внимательно и определенным образом посмотрите некоторые места, вы сможете сказать, кто убил мистера Чесни.

Профессор Ингрем сложил кости в чашечку, встряхнул ее и снова высыпал на стол.

– Значит, этот фильм его разоблачает, так?

– Да. Мы так считаем. Поэтому мы и хотим, чтобы вы его посмотрели, причем если вы согласны, то посмотрели бы его вместе с нами, поскольку мы уверены, что вы согласитесь с нами. В фильме все показано совершенно ясно. Мы в этом убедились в первый же раз, когда нам демонстрировали его на экране, хотя и не сразу поняли, что именно мы увидели. Однако нам кажется, что вы заметите сразу. И тогда, конечно, все будет просто. Мы готовы произвести арест сегодня же вечером.

– Господи, Твоя святая воля! – проговорил Джо Чесни. – Вы хотите сказать, что возьмете и повесите кого-то за это дело?

Он говорил обычным удивленным тоном, словно ему сообщили о каком-то необыкновенном событии, возможность которого не приходила ему в голову. Лицо его еще больше покраснело.

– Решать это будут присяжные, доктор Чесни. А что, у вас есть возражения? Я имею в виду просмотр фильма.

– А? Нет-нет, я ничего не имею против. Сказать по правде, мне самому хочется посмотреть этот фильм.

– А у вас, мистер Хардинг, есть возражения?

Хардинг нервным жестом засунул палец под воротник и ощупал его изнутри, тронув повязку. Он прочистил горло. Он потянулся за рюмкой, стоящей возле его локтя, и залпом выпил коньяк.

– Нет, – решил наконец он. – Э-э… а что, хорошо получился фильм?

– Хорошо ли получился?

– Я хочу сказать, достаточно четко?

– Вполне достаточно. А вы не возражаете, мисс Уиллс?

– Нет. Конечно нет.

– Неужели и она должна его смотреть? – спросил доктор Чесни.

– Мисс Уиллс должна посмотреть этот фильм, – медленно проговорил Эллиот, – именно она должна посмотреть, пусть даже никто больше не смотрит.

Профессор Ингрем снова рассыпал кости по доске и рассеянно вглядывался в точки на кубиках.

– Что касается меня, – проговорил он, – то я имею все основания обижаться. Я в свое время выразил сильнейшее желание (как вы изволили выразиться) посмотреть этот фильм, но меня щелкнули по носу. Поэтому мне очень бы хотелось, – его лысина так и сияла в жаркой атмосфере комнаты, – предложить вам убраться ко всем чертям. Однако я не могу себе этого позволить. Эта проклятая стрелка всю ночь не давала мне покоя. Истинный рост доктора Немо всю ночь не давал мне спать. – Он грохнул чашечкой для костей по столу. – Скажите мне, в фильме видно, какого роста был доктор Немо? Можно на основании фильма определить его истинный рост?

– Да, сэр. Приблизительно шесть футов.

Профессор Ингрем положил чашечку на стол и посмотрел на Эллиота. Лицо доктора Чесни приняло сначала озадаченное выражение, затем на нем появилось выражение любопытства, и, наконец, он развеселился.

– Это установлено? – быстро спросил профессор Ингрем.

– Вы сами увидите. Однако не на этом нам бы хотелось сосредоточить ваше внимание в первую очередь. Вы можете считать, что этот факт установлен. А теперь вы не возражаете, если мы воспользуемся музыкальной комнатой, для того чтобы посмотреть фильм?

– Конечно нет, вы можете занять любую комнату, какую хотите, – гремел доктор Чесни.

Он, по-видимому, испытал некоторое потрясение. И, подобно бутылке с лекарством, которое, если его встряхнуть, начинает пениться и меняет цвет, он пришел в страшное возбуждение. Он был само гостеприимство.

– Проводить вас? Позвольте мне это сделать. Возьмите туда что-нибудь выпить – бутылочку, рюмки. Будем смотреть этот фильм от начала до конца, и выпить нужно обязательно.

– Я найду дорогу, благодарю вас. – Эллиот ухмыльнулся, обменявшись взглядом с профессором Ингремом. – Нет, сэр, зря вы так на меня смотрите. То, что мы собираемся это делать в музыкальной комнате, означает, что там, как мне кажется, вы увидите некоторые вещи гораздо лучше. Мы с мистером Стивенсоном отправимся туда сразу, а минут через пять майор Кроу приведет всех остальных.

Только после того, как он вышел из комнаты, он почувствовал, как горит у него голова. Но он также понял, что совсем не думает об убийце; он знал, кто убийца. Убийца ничем не мог себя защитить – он был голенький, словно очищенная луковица. Эллиот думал о других обстоятельствах, от которых ему делалось не по себе.

В холле было прохладно, так же как и в музыкальной комнате. Эллиот нащупал выключатель позади шкафчика буль. Он задернул серые шторы; за окнами поднимался туман. Подошел к радиатору и включил паровое отопление.

– Ваш экран, – сказал он, – можно повесить в дверном проеме, там, где раздвижные двери. И поставьте проектор поближе, если это возможно. Я бы хотел получить как можно более крупное изображение. Мы можем подкатить радиолу и использовать ее в качестве подставки для проектора.

Стивенсон кивнул, и они вдвоем принялись за работу. В дверях повесили простыню; проектор подключили к той же самой розетке, в которую была включена радиола. Однако прошло довольно много времени, прежде чем на экране показался яркий квадрат света. Позади экрана находился темный кабинет – тот кабинет, где накануне сидел Маркус Чесни и где по-прежнему громко тикали часы. Эллиот расставил парчовые кресла так, что по обе стороны экрана стояло по два кресла.

– Готово, – сказал он.

Не успел он произнести эти слова, как в дверях показалась странная маленькая процессия. Доктор Фелл, как было очевидно, распоряжался в качестве главного церемониймейстера. Марджори и Хардинга посадили с одной стороны экрана, профессора Ингрема и доктора Чесни – в кресла на противоположной стороне. Майор Кроу (как и накануне вечером) стоял, облокотившись на рояль. Бостуик занял позицию по одну сторону от двери в холл, а Эллиот – по другую. Доктор Фелл поместился рядом со Стивенсоном позади проектора.

– Я признаю, – сказал доктор Фелл, тяжело, со свистом, дыша, – всем вам будет нелегко, а в особенности мисс Уиллс. Но не могли бы вы, мисс Уиллс, подвинуть свое кресло чуточку поближе к экрану?

Марджори бросила на него удивленный взгляд, однако повиновалась, не сказав ни слова. У нее так сильно дрожали руки, что Эллиот подошел, чтобы помочь ей подвинуть кресло. Она сидела сбоку от экрана, натянутого в дверях, однако не более чем на расстоянии одного фута от него.

– Благодарю вас, – проворчал доктор Фелл, чье лицо было несколько менее румяно, чем обычно. Его голос резко прозвучал в тишине: – Ну, с Богом. Начали.

Бостуик выключил свет. Снова Эллиот отметил про себя густую темноту, которую прорезал свет включенного Стивенсоном аппарата. Этот свет слегка тронул лица тех, кто сидел в стороне от луча. Поскольку проектор находился всего в пяти футах от экрана, изображение на простыне было если не в натуральную величину, то все-таки достаточно крупным.

Возникло ритмическое потрескивание, экран вспыхнул, а потом потемнел. Слышно было, как дышат люди, находящиеся в комнате. Эллиот ощущал присутствие огромной бандитской фигуры доктора Фелла, которая громоздилась над теми, кто сидел в креслах, однако это ощущение теплилось где-то на периферии; все его внимание было сосредоточено на тех сценах, которые им снова предстояло увидеть и значение которых было так очевидно, если дать себе труд над ними поразмыслить.

В темноту экрана скользнули вертикальные блики света, дрожащие на краях. Снова было видно, как открываются на экране двери; расплывчатые пятна превратились в резкое изображение комнаты за закрытыми дверями, на которые они сейчас смотрели. И когда они увидели сверкающий камин, белый свет, падающий на стол, белый циферблат часов, у Эллиота появилось жуткое чувство, что они видят настоящую комнату, а не ее изображение. Создавалось впечатление, что они смотрят на реальную комнату сквозь прозрачную пелену, – пелену, которая съела все краски, сведя их только к двум: серой и черной. Иллюзия усиливалась благодаря тиканью реальных часов. Это тиканье совпало с ритмичным – взад-вперед – движением маятника на часах на экране. Перед ними была комната – призрак ее, зеркальное отражение; настоящие часы отсчитывали там вчерашнее время, и открытые окна впускали вчерашний воздух.

А затем на них посмотрел Маркус Чесни из своего кабинета.

Ничего удивительного, что Марджори вскрикнула: его фигура была почти такого же размера, как в жизни. И эта реакция была вызвана не тем, что благодаря игре света его лицо было похоже на лицо вампира, это произошло от ощущения реальности происходящего. В своем зеркальном изображении Чесни продолжал заниматься своим делом. Он сел за стол лицом к ним, отодвинул конфетную коробку с серым рисунком в сторону и начал свои манипуляции с двумя небольшими предметами, лежавшими на столе.

– О, слепая курица! – прошептал профессор Ингрем, подаваясь вперед, так что его макушка коснулась луча проектора. – Теперь я вижу. Ничего себе, стрелка для метательной трубки! Теперь я вижу! Вижу…

– Это не важно, – оборвал его доктор Фелл. – С этим не возитесь. Не занимайте этим предметом свое внимание. Следите за левой стороной экрана. Вот входит доктор Немо.

Словно ответив на зов, на экране внезапно возникла тощая фигура в цилиндре. Человек сразу же, как появился, обернулся к ним лицом; и они, на этом близком расстоянии, смотрели ему в глаза, скрытые темными, слепыми очками. Четко, словно увеличенные, вырисовывались отдельные детали: потертый ворс на цилиндре, лохматый шарф с отверстием, сквозь которое виднелся нос, странная походка доктора Немо, которая стала заметна, когда он расхаживал по комнате. Подойдя к столу и повернувшись к ним почти спиной, он быстро проделал всю процедуру с заменой конфетных коробок.

– Кто это такой? – строго спросил Фелл, как только фигура появилась и начала двигаться. – Посмотрите как следует. Кто это?

– Это Уилбер, – сказала Марджори. – Это Уилбер, – повторила она, вставая с кресла. – Разве вы не видите? Разве вам не знакома его походка? Посмотрите на него. Это Уилбер.

В мощном голосе доктора Чесни звучало удивление.

– Девушка права, – твердил он. – Господи, это же ясно как день. Но этого не может быть! Это не может быть Уилбер. Он же умер.

– Он действительно очень похож на Уилбера, – признал профессор Ингрем.

Несмотря на темноту, чувствовалось, как он весь напрягся. Он пошевелился, пристально всматриваясь в экран:

– Подождите! Здесь что-то не то. Здесь какой-то фокус. Я готов поклясться…

Доктор Фелл не дал ему договорить. От мерного стрекотания проектора у них звенело в ушах.

– Сейчас мы к этому подойдем, – сказал доктор Фелл, когда Немо двинулся к другому краю стола. – Мисс Уиллс! Примерно через две секунды ваш дядя должен произнести какие-то слова. Он смотрит на Немо. Он собирается ему что-то сказать. Смотрите на его губы. Прочитайте по губам и скажите нам, что именно он говорит. Внимание!

Девушка стояла возле экрана, нагнувшись вперед так, что ее тень почти касалась его. А сейчас казалось, что гул проектора почти не слышен. Наступило молчание. Странное, неестественное молчание. Когда серые губы Маркуса Чесни зашевелились в зеркальной комнате, Марджори одновременно с ними начала говорить. Голос ее был непривычно высок, звучал неестественно, словно мысли ее были не здесь, а где-то далеко. Это был тихий, призрачный голос, в нем таился свой собственный ритм.

Она говорила:

– «Вас, доктор Фелл, я не люблю.

Причину про себя таю.

Однако…»

Вся группа пришла в страшное возбуждение.

– Что все это значит, черт возьми? – взорвался профессор Ингрем. – Что вы там говорите?

– Я говорю то, что говорит он. Вернее, говорил! – воскликнула Марджори. – «Вас, доктор Фелл, я не люблю…»

– Уверяю вас, это очередной фокус, – сказал профессор Ингрем. – Я не такой сумасшедший, чтобы этому поверить. Я находился здесь, я все видел, я слышал его. И я прекрасно знаю, черт побери, что он ничего подобного не говорил.

Ответил ему доктор Фелл.

– Конечно не говорил, – подтвердил доктор Фелл глухим, усталым голосом. – И следовательно, фильм, который вы смотрите, показывает не то, чему вы были свидетелем вчера вечером. И следовательно, нам подсунули не тот фильм. И следовательно, этот ложный фильм нам подсунул убийца, уверяю вас, что именно он является подлинным. И следовательно, убийца…

Ему не было нужды продолжать.

Эллиот в три прыжка пересек сноп света и оказался возле Хардинга, который вскочил на ноги. Увидев Эллиота возле себя, Хардинг невольно размахнулся, метя противнику в лицо. Эллиот ожидал, что им придется схватиться. Он мечтал об этой драке, чуть ли не молился о том, чтобы она состоялась. Вся его неприязнь к этому человеку, которая постепенно превращалась в ненависть, все то, что он был вынужден в себе подавлять, все то, что он знал о Хардинге, о том, что он сделал и почему он это сделал, – все это поднялось в его душе, взорвалось неслышным криком, и он набросился на противника, испытывая чистую, неподдельную радость. Однако сопротивление длилось недолго. После первой же попытки защититься нервы Хардинга не выдержали. Глаза его закатились, гримаса жалости к самому себе исказила его лицо, и он рухнул к ногам Марджори, уцепившись за ее юбки, в глубоком обмороке. Пришлось приводить его в чувство с помощью коньяка, прежде чем принять необходимые меры предосторожности и объявить ему о том, что он арестован.

Глава двадцатая
Дело об убийстве ведет психолог

Примерно час спустя доктор Фелл собрал всех в библиотеке перед пылающим камином. Однако Марджори там не было. Не было по вполне понятным причинам и Бостуика с Хардингом. Все остальные сидели полукругом перед огнем в позах, которые Эллиот, сохранивший, несмотря на смертельную усталость, способность смотреть на вещи юмористически, назвал бы достойными голландского натюрморта.

Доктор Чесни заговорил первым. До этого он сидел, положив локти на ломберный столик и опустив на них голову.

– Итак, – пробормотал он, подняв голову и оглядев присутствующих, – это все-таки был посторонний. Черт возьми! Мне кажется, я это чувствовал костями, всем своим нутром.

– Правда? – вежливо отозвался профессор Ингрем. – А мне кажется, именно вы постоянно твердили, какой прекрасный человек этот Хардинг. Во всяком случае, тогда, когда вы с таким вкусом устроили сегодня эту великолепную свадьбу…

Доктор Чесни вспыхнул:

– Неужели вы не понимаете, что я вынужден был это сделать, будь оно все неладно! По крайней мере, мне так казалось. Хардинг меня уговорил. Он сказал…

– Он много чего говорил, – мрачно заметил майор Кроу.

– Но когда я думаю о Марджори, о том, чего ей стоила вся эта история…

– Что же вы об этом думаете? – спросил профессор Ингрем, подбирая кости и складывая их снова в чашечку. – Вы всегда были плохим психологом, мой мальчик. Неужели вы думаете, что она его любит? Что она вообще его когда-нибудь любила? Как по-вашему, почему я выразил сегодня такой решительный протест против этой мерзкой, поистине дьявольской затеи?

Он взял чашечку с костями и встряхнул ее. Он посмотрел на доктора Фелла, на Эллиота и майора Кроу поочередно:

– Однако мне кажется, джентльмены, что вы должны дать нам кое-какие объяснения. Мы хотим знать (как всегда в конце всякой истории), каким образом вы догадались, что Хардинг – убийца, как вы собираетесь убедить суд в том, что это так. Вам, может быть, это ясно, а вот нам – нет.

Эллиот посмотрел на доктора Фелла.

– Сделайте это сами, сэр, – мрачно предложил он, на что майор Кроу согласно кивнул головой. – Я что-то плохо соображаю.

Доктор Фелл, держа в руках набитую трубку и тронув локтем высокую пивную кружку, стоящую рядом на столе, задумчиво смотрел на огонь.

– Есть несколько моментов во всем этом деле, – начал он голосом, который для него можно было назвать негромким, – вызывающих мое глубокое сожаление. Я сожалею о них потому, что та легкомысленная идея, которая пришла мне в голову почти четыре месяца назад, была, в сущности, началом разгадки. Вероятно, нужно начинать с самого начала, а может быть, даже и раньше, для того чтобы показать вам события в их последовательном развитии, так, как они представляются мне, и довести их до настоящего момента, когда вы сами имели возможность их наблюдать.

Итак, семнадцатого июня несколько ребятишек отравились конфетами, купленными в лавке миссис Терри. Я уже изложил инспектору Эллиоту свои соображения, которые заставили меня прийти к мысли (уже в то время), что преступник был не настолько глуп, чтобы использовать примитивный способ – бросить горсть отравленных конфет в открытую коробку на прилавке. Я считал гораздо более вероятным то, что тут действовали значительно более изощренные методы вроде сумки или саквояжа с захватом, с помощью которого можно с легкостью проделать довольно неудобную процедуру – поменять местами две открытые ячейки с конфетами. Я подумал, что надо бы поискать человека, который (скажем, за неделю или еще раньше до этого) входил в лавку с дорожной сумкой. Тут же встало непременное условие: появление этого человека в лавке с сумкой в руках не должно было обратить на себя внимание, а следовательно, и запомниться как явление необычное и непривычное, и таким человеком мог быть доктор Чесни или Эммет.

Однако, – продолжал доктор Фелл, указывая трубкой в сторону Эллиота, – как я уже указывал инспектору, существует и другая возможность. Даже на доктора Чесни или мистера Эммета обратили бы внимание, если бы один из них вошел в лавку с сумкой в руках, – в том смысле, как обращают внимание, замечают все, что происходит в обычной жизни. Но существует еще один тип покупателя с сумкой в руке, на которого миссис Терри не обратит ни малейшего внимания и о котором тут же забудет.

– Другой тип покупателя? – заинтересовался профессор Ингрем.

– Это турист, – сказал доктор Фелл. – Как мы знаем, – продолжал он, – через Содбери-Кросс проходит главное шоссе, главный туристский маршрут. Движение по шоссе достаточно оживленное, а временами становится даже напряженным. Икс, Игрек или Зет, никому не известный турист, который едет мимо на машине, вполне мог войти в лавку, спросить пачку сигарет и снова исчезнуть, так что хозяйка через минуту и думать о нем забудет. Доктор Чесни и мистер Эммет – местные жители, хозяйка лавки увидит их и запомнит, тогда как Икс, Игрек или Зет, никому не знакомые люди, никоим образом не отпечатаются у нее в памяти; впечатление о них исчезнет, не успев как следует закрепиться.

Все это, однако, сильно смахивает на безумные измышления лунатика. Ну с какой стати совершенно незнакомому человеку вдруг придет в голову совершить подобный поступок? Это мог бы сделать неизвестный преступник-маньяк. Но не могу же я сказать майору Кроу: «Ищите (по всей Англии) человека, которого не знают в Содбери-Кросс, человека описать которого я не могу, – он ехал в машине, о которой я не имею ни малейшего понятия, и в руках у него была дорожная сумка, в существовании которой я вовсе не уверен». Мне казалось, что все это слишком фантастично; я отложил эту идею в долгий ящик, а теперь, вспомнив, проклинаю себя на чем свет стоит.

– Ведь что произошло сегодня утром?

– Ко мне явился Эллиот и всколыхнул мою память своим рассказом. К тому времени я уже получил письмо Маркуса Чесни; вся драма была в основном мне известна со слов глухого официанта; и то, что мне рассказал Эллиот, поразило меня до глубины души. От него я узнал (боже мой, узнал наконец!), что в Италии мисс Уиллс встретилась и обручилась со своим волооким обольстителем – мистером Хардингом. Не было никакого резона подозревать Хардинга на том только основании, что он был посторонним человеком. И в то же время у нас есть самые веские основания подозревать кого-то, некоего человека, принадлежащего к тесному кружку, собравшемуся вокруг Маркуса Чесни, кого-то, кто использовал изощренно-сложный спектакль, достойный фокусника-иллюзиониста, в собственных целях: с ловкостью жонглера он встроил в это представление свой собственный номер – убийство. Следовательно, нам необходимо исследовать это представление.

Мы знали, что оно было задумано до того, как состоялось. Мы знали (по сути дела, нам твердили об этом с утра до ночи), что это будет представление фокусника-иллюзиониста, в котором ни на минуту нельзя верить своим глазам. Мы могли предполагать, что фокусы не ограничатся одной только сценой, что в них будут вовлечены и зрители. Послушайте, что пишет на эту тему в своем письме Чесни, он говорит о свидетелях: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей. Покажите им потом ясное и точное, черным по белому, изображение того, что происходило, и они вам поверят. Но и тогда они не смогут правильно интерпретировать то, что увидели собственными глазами».

Итак, когда мы пытались решить загадку этого представления, нам встретились три противоречивых момента, которые требуют объяснения.

а) Почему Чесни включил в список вопросов, на которые он просил вас ответить, один абсолютно ненужный вопрос? Зачем он сказал, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, если сразу же после этого он спрашивает, какого роста был человек в цилиндре?

б) Почему он настаивал на том, чтобы все присутствующие были в вечерних туалетах? В вашем доме не было привычки переодеваться к обеду, однако именно в тот самый вечер он настаивал на том, чтобы все переоделись.

в) Для чего он включил в свой список вопросов вопрос номер десять? На этот вопрос, в общем-то, никто не обратил особого внимания, но меня он беспокоит. Насколько вы помните, он звучал так: «Кто из присутствующих говорил? Что было сказано?» И сразу же после этого следует примечание: он требует буквального ответа на вышеназванный вопрос. Но где же здесь подвох? Все свидетели единодушно согласились с тем, что говорил на сцене один Чесни; в действительности несколько слов было сказано – громко или шепотом – кем-то из зрителей. Так в чем же тут ловушка?

Господа, ответ на пункты «а» и «б» представляется мне абсолютно ясным. Он сказал вам, что доктор Немо – это Уилбер Эммет, по той простой причине, что доктор Немо – вовсе не Уилбер Эммет, а кто-то другой – другой человек, на котором тоже были фрачные брюки и лакированные туфли, как и на Уилбере Эммете. Однако совершенно очевидно, что этот человек не мог быть одного роста с Эмметом. В противном случае вопрос: «Какого роста был человек, вошедший через дверь с лужайки?» – был бы лишен всякого смысла. Если бы этот человек был одного роста с Эмметом, то есть шести футов, и если бы вы сказали «шесть футов», вы все равно были бы правы. Значит, он должен был подсунуть вам кого-то, рост которого отличался бы на несколько дюймов от роста Эммета, и в то же время на нем должны быть фрачные брюки и лакированные туфли.

Хрррр! Где же нам искать такого человека? Конечно, это может быть и посторонний, это может быть любой его знакомый из Содбери-Кросс. Однако в этом случае шутка потеряла бы весь свой смысл. Ничего интересного в этом трюке не было бы, просто обыкновенный обман; и тогда не имели бы смысла слова из письма: «Они не знают, что происходит на сцене, и еще менее того – что происходит среди зрителей». Если эти слова вообще что-нибудь означают, они могут значить только одно: человек в цилиндре – это один из зрителей.

И в тот же миг фальшивое дно трюка, как говорится, раскрывается. Мы видим, что у Маркуса Чесни был еще один сообщник, помимо Уилбера Эммета. Сообщник, невинный с виду. Сообщник, как это обычно бывает во время циркового представления, который находится среди публики. В течение двадцати секунд, когда был погашен свет и наступила полная темнота, Эммет и этот другой сообщник поменялись местами.

Тот, что находился среди зрителей, в течение этих двадцати секунд выскользнул через дверь на лужайку, а Эммет проник в комнату и занял его место. Именно этот второй сообщник, а не Эммет играл роль доктора Немо. А Эммет тем временем сидел или стоял среди зрителей в течение всего представления. Таков был план, в этом и заключалась вся соль этой ловушки, которую придумал Маркус Чесни.

– Но кто же это был?

– Кто именно заменил Эммета?

– Здесь уже все достаточно просто. Мисс Уиллс исключается по вполне понятным причинам. Профессор Ингрем исключается по трем по крайней мере причинам: он сидел дальше всех от дверей, в том кресле, которое предназначил ему Чесни; у него хорошо видная сверкающая лысина; и наконец, очень маловероятно, что Чесни выбрал бы в сообщники человека, которого ему больше всего хотелось провести.

– А Хардинг?

– Рост Хардинга – пять футов девять дюймов. У него так же, как и у Эммета, достаточно стройная фигура, оба имеют примерно одинаковый вес: Хардинг весит одиннадцать стоунов, а Эммет – одиннадцать и восемь фунтов[20]20
  Вес Хардинга – приблизительно 70 килограммов, Эммета – около 75 килограммов.


[Закрыть]. И у того и у другого темные, гладко зачесанные волосы. Хардинга поместили с левого края – самая невыгодная позиция для человека, который собирается снимать все представление на пленку, по сути дела – просто нелепо было сажать его на это место, и тем не менее именно это место было ему предназначено, в двух шагах от двери на лужайку. И наконец, Хардинг держал в руках камеру, так что его правая рука естественно закрывала лицо. Ясно?

– Ясно, – мрачно согласился профессор Ингрем.

– Ничто не могло быть легче с психологической точки зрения, чем произвести такую замену. Никто бы не заметил разницу в росте, поскольку он стоял, а остальные сидели. Кроме того, Хардинг говорил, что ему пришлось пригнуться, имея в виду, что это сделал Эммет. Вас вообще ничего не стоило обмануть, поскольку незначительную разницу во внешности скрывала темнота. Хардинг хорош собой, Эммет поразительно некрасив, но подмены никто не заметил из-за темноты и из-за руки, скрывавшей лицо. Вы вообще не обращали на него никакого внимания, иначе вы бы не видели того, что происходит на сцене. Утверждать, что вы видели и Хардинга, и сцену, противоречило бы реальности. Вы говорите, что видели Хардинга «краешком глаза», и это верно: то, что вы видели, всего лишь общие очертания фигуры, и ничего больше. Вы видели Хардинга только потому, что ожидали видеть Хардинга.