Текст книги "Тёмные очки"

Автор книги: Джон Карр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Не помню, чтобы я что-нибудь говорила, – сказала Марджори, прищурившись. – Но что, если бы и сказала?

Тон профессора сделался более спокойным:

– Я просто подготавливаю вас к очередной атаке инспектора Эллиота. Я уже давно пытался вам сказать: он подозревает, что один из нас троих за две минуты, что был погашен свет, мог выскользнуть из комнаты и убить вашего дядюшку. Так вот, я имею полную возможность поклясться, что я видел и слышал вас обоих в течение всего того времени, что Немо находился на сцене. Могу поклясться, что вы не выходили из комнаты. Если вы располагаете возможностью сделать то же самое в отношении меня, все мы, все трое, имеем тройное алиби, которое не в силах опровергнуть весь Скотленд-Ярд, как бы он ни старался. Располагаете вы такой возможностью? Что вы на это скажете?

Эллиот собрал все свои силы. Он понимал, что в следующие несколько минут расследование достигнет критической точки.

Глава девятая
Тройное алиби

На сей раз на ноги вскочил Хардинг. В его больших глазах – «коровьи глаза», как определил их для себя Эллиот, пройдя через разные стадии сравнений при описании внешности Хардинга, – застыла тревога. На лице его сохранилось механическое выражение добродушия, не уменьшилось и его почтительное отношение к представителям власти, однако его волосатые руки слегка дрожали.

– Но я же снимал фильм! – протестующе воскликнул он. – Смотрите, вот аппарат. Разве вы не слышали, как он работал? Вы не…

Потом он рассмеялся, совершенно естественно и с прежним обаянием. Он, по-видимому, надеялся, что кто-нибудь рассмеется вместе с ним, и был недоволен, что никто этого не сделал.

– Понятно, – сказал он, глядя куда-то вдаль. – Я как-то читал один рассказ…

– Да неужели? – спросил профессор Ингрем.

– Да, – сказал Хардинг совершенно серьезно. – У человека было алиби, потому что было клятвенно заявлено, что слышали, как он печатал на машинке. А потом оказалось, что у него было такое механическое приспособление, которое стучало совсем как пишущая машинка, когда его вовсе не было дома. Черт возьми, неужели вы думаете, что кинокамера может работать самостоятельно, если вам вздумается отлучиться?

– Но это же нелепо! – воскликнула Марджори так, словно она не могла больше вынести этого мучения. – Я видела тебя. Я знаю, что ты был там. Неужели вы допускаете, что это возможно?

Эллиот изобразил свою самую бесстрастную улыбку:

– Мисс Уиллс, я же ничего не говорил. Все эти предположения исходят от профессора. И все-таки мы могли бы рассмотреть это обстоятельство хотя бы для того, – он был само сочувствие, – хотя бы для того, чтобы все выяснить. Ведь в комнате было темно, верно?

Профессор Ингрем ответил ему, прежде чем другие успели раскрыть рот:

– Первые двадцать секунд было действительно очень темно, до того момента, как Чесни открыл эти раздвижные двери. После этого в комнате стало гораздо светлее: туда попадал свет юпитера, отражаясь от дальней стены кабинета, так что нельзя сказать, что там было абсолютно темно. Вполне возможно было разглядеть очертания, что, я надеюсь, подтвердят мои товарищи.

– Одну минутку, сэр. Как вы сидели?

Профессор Ингрем встал и аккуратно расставил три кресла в ряд на расстоянии трех футов одно от другого. Кресла стояли лицом к двери в восьми-девяти футах от нее, так что общее расстояние от кресел до Маркуса составляло примерно пятнадцать футов.

– Чесни сам расставил кресла, прежде чем мы вошли в комнату, – объяснил профессор Ингрем, – и мы их не двигали. Я сидел здесь, с правого края, ближе всего к свету. – Он положил руку на спинку кресла. – Марджори сидела в середине, а Хардинг – с другого края.

Эллиот осмотрел расположение кресел. Затем повернулся к Хардингу.

– А почему вы забрались так далеко влево? – спросил он. – Разве не удобнее было бы снимать от центра? С этого положения вы не могли поймать в объектив Немо, когда он входил в комнату с лужайки.

Хардинг стер пот со лба.

– Помилуйте, откуда мне было знать, черт возьми, что здесь произойдет? – спросил он. – Мистер Чесни не говорил, на что особенно обращать внимание, чего ждать. Он просто сказал: «Садитесь сюда», и, я надеюсь, вы не думаете, что я стал с ним спорить. Нет, мальчик Джорджи знает свое место. Я сидел – нет, не сидел, стоял, – я стоял примерно вот здесь; и мне было достаточно хорошо видно.

– Господи, ну к чему все эти разговоры? Что толку спорить? – сказала Марджори. – Конечно он был здесь. Я видела, как он наклонялся и снова распрямлялся, чтобы поймать в кадр то, что хотел снять. И я тоже была здесь. Разве нет?

– Были, были, – подтвердил профессор Ингрем примирительно. – Я чувствовал вас.

– Что? – спросил Хардинг.

Лицо профессора Ингрема приобрело кровожадное выражение.

– Я чувствовал ее присутствие, молодой человек. Слышал ее дыхание. Я мог протянуть руку и коснуться ее. Правда, на ней было черное платье, но, если вы заметили, у нее очень белая кожа, так что руки и лицо были видны так же отчетливо, как ваша рубашка. – Он откашлялся и обернулся к Эллиоту. – Я вот что пытаюсь вам втолковать, инспектор: ни тот ни другая не выходили из комнаты ни на минуту. Хардинга я все время видел краем глаза. К Марджори мог бы прикоснуться в любой момент. Так вот, могут ли они сказать то же обо мне?

Он вежливо склонил голову в сторону Марджори, пристально глядя ей в глаза. Эллиот подумал, что он похож на врача, который щупает у больного пульс: лицо приняло напряженно-сосредоточенное выражение.

– Конечно, вы были рядом с нами! – воскликнула Марджори.

– Вы в этом уверены? – настойчиво спрашивал Эллиот.

– Абсолютно уверена. Я видела его рубашку и лысину, – решительно продолжала она, – и… ах, да все я видела, все! И слышала, как он дышит. Вам когда-нибудь приходилось присутствовать на спиритическом сеансе? Неужели вы бы не почувствовали, если бы кто-нибудь из группы вдруг вышел из комнаты?

– А вы что скажете, мистер Хардинг?

Хардинг колебался.

– Сказать по правде, у меня в руках почти все время был аппарат, я смотрел в видоискатель и не мог видеть, что делается вокруг. Впрочем, стоп, погодите… – Он стукнул кулаком в ладонь левой руки, и у него на лице появилось выражение облегчения так неожиданно и внезапно, словно где-то внутри повернулось колесико и сразу изменило картину. – Да-да! Постойте, не торопите меня. Как раз после того, как этот тип в цилиндре вышел из кадра, я поднял голову, отступил назад и выключил камеру. Отходя назад, я наткнулся на кресло, обернулся, – он показал жестом, как это было, – и… я отчетливо видел Марджори. Во всяком случае, было видно, как блестят глаза. Может быть, это недостаточно точно звучит, но вы понимаете, что я хочу сказать. Конечно, я все время знал, что она находится здесь, я слышал, как она сказала: «Не надо», и я, конечно же, видел ее. Кроме того, – его широкая улыбка осветила, казалось, всю комнату, – вы же прекрасно знаете, что ее рост не может составлять ни пяти футов девяти дюймов, ни тем более шести футов. О чем мы, собственно, говорим?

– А меня вы видели? – спросил профессор Ингрем.

– А? – произнес Хардинг, не отрывая глаз от Марджори.

– Я говорю: меня вы видели в темноте?

– О, конечно. Мне кажется, вы пытались посмотреть на часы, наклонились над ними. Разумеется, вы там были.

Хардинг весь светился каким-то необычайным оживлением. Так и казалось, что он вдруг важно пройдется по комнате, засунув большие пальцы в проймы жилета.

А у Эллиота было такое чувство, что он погружается в еще более густой туман. Все это дело – психологическая трясина. И тем не менее он готов был поклясться, что эти люди говорят правду или, по крайней мере, им так кажется.

– Вы видите перед собой случай, – объяснял профессор Ингрем, – корпоративного алиби необычайной прочности. Ни один из нас не мог совершить это преступление, это просто невозможно. Это краеугольный камень, на котором вы должны строить свои заключения, каковы бы они ни были. Вы, конечно, можете сомневаться в том, что мы говорим, но нет ничего проще это проверить. Восстановите картину. Посадите нас в кресла в прежнем положении, включите в соседней комнате этот юпитер – и вы сами увидите, что ни один из нас не может выйти из комнаты, оставшись незамеченным.

– Боюсь, что мы не сможем этого сделать, сэр, – сказал Эллиот. – Разве что у вас есть запасная лампочка для юпитера. Та, что была, только что перегорела. Кроме того…

– Но… – воскликнула Марджори. Она остановилась на полуслове, с удивлением глядя на закрытую дверь.

– …Кроме того, – продолжал Эллиот, – возможно, что вы – не единственные, у кого имеется алиби. Есть одна вещь, мисс Уиллс, которую мне хотелось бы у вас выяснить. Несколько минут тому назад вы сказали, что абсолютно уверены в том, что часы в кабинете показывают правильное время. Почему вы так в этом уверены?

– Прошу прощения?

Эллиот повторил свой вопрос.

– Потому что они сломаны, – ответила Марджори, выходя из задумчивости. – Дело в том, что эта штучка – не знаю, как она там называется, – ну та, которая переводит стрелки, отломалась, так что теперь вообще никак нельзя изменить время, а часы эти всегда шли совершенно точно, минута в минуту, с тех самых пор, как мы их приобрели.

Профессор Ингрем начал тихонько смеяться.

– Понятно. А когда они сломались, мисс Уиллс?

– Вчера утром. Памела – это одна из наших горничных – отломала эту штучку, когда прибирала в кабинете дяди Маркуса. Она заводила часы, а в другой руке у нее был металлический подсвечник, и они случайно стукнулись друг о друга, и эта штучка отломалась. Я думала, дядя Маркус придет в ярость. Понимаете, он позволял прибирать в своем кабинете только раз в неделю. Там находятся все его деловые бумаги и счета, а кроме того, рукопись, над которой он работал и которую нам не разрешалось трогать. Но этого не случилось.

– Чего не случилось?

– Он не рассердился. Как раз наоборот. Он вошел в кабинет в тот момент, когда это случилось. Я сказала, что мы можем послать часы к Симмондсу в город, чтобы их там починили. А он постоял, посмотрел на часы некоторое время, а потом вдруг рассмеялся. «Нет-нет, – сказал он, – не трогайте их, они сейчас показывают правильное время, стрелки нельзя перевести, это просто замечательно». Часы эти с восьмидневным заводом, как раз в тот день их заводили. Кроме того, он сказал, что Памела – отличная девушка и что она будет утешением для своих родителей в старости. Вот почему я так хорошо все это запомнила.

«Очень интересно, – размышлял инспектор-детектив Эллиот, – почему это человек стоит смотрит на часы и вдруг начинает хохотать?» Однако ему некогда было задумываться. В этот момент, словно ему мало было забот, в дверях, ведущих в коридор, показался майор Кроу.

– Можно вас на минутку, инспектор? – спросил он несколько странным тоном.

Эллиот вышел из комнаты и закрыл дверь. Коридор был просторный, обшитый панелями из светлого дуба, с широкой пологой лестницей; пол был натерт до такого блеска, что в нем отражались уголки ковров. Там горела одна-единственная лампа, отбрасывая лужицу света возле лестницы и освещая телефон, стоявший на подставке на полу.

На лице майора Кроу по-прежнему сохранялось обманчиво-спокойное выражение, однако глаза его злорадно поблескивали. Он кивнул в сторону телефона.

– Я только что разговаривал с Билли Эмсвортом, – сказал он.

– Билли Эмсвортом? А кто это такой?

– Это тот человек, у которого сегодня ночью родила жена. И роды принимал Джо Чесни; вы понимаете? Я знаю, что сейчас уже очень поздно, однако я подумал, что Эмсворт, вероятно, еще не ложился, что он позвал гостей и празднует рождение ребенка. Так оно и оказалось, и я с ним поговорил. Я, конечно, ничего ему не сказал о наших делах, просто принес свои поздравления; очень надеюсь, что он не задумается над тем, с чего это мне понадобилось звонить для этого в два часа ночи. – Майор Кроу сделал глубокий вздох. – Ну так вот, если эти часы в кабинете идут верно, у Джо Чесни абсолютно железное алиби.

Эллиот ничего не сказал. Он этого ожидал.

– Ребенок появился на свет около четверти двенадцатого. После этого Джо Чесни еще сидел и разговаривал с Эмсвортом и его друзьями почти до полуночи. Все они посмотрели на часы, когда он уходил. Когда Эмсворт закрывал за ним дверь, часы на церкви как раз били двенадцать; и Эмсворт, стоя на пороге своего дома, произнес речь, приветствуя зарю нового, более светлого и счастливого дня. Таким образом время, когда он вышел от Эмсвортов, точно установлено. Дальше. Эмсворт живет в другом конце Содбери-Кросс. Джо никоим образом не мог оказаться здесь во время убийства. Что вы об этом думаете?

– Только одно, сэр: у всех у них есть алиби, – сказал Эллиот и ввел его в курс событий.

– Хм, – произнес майор Кроу.

– Да, сэр, – согласился Эллиот.

– Все это крайне затруднительно.

– Да, сэр.

– Чертовски затруднительно! – зарычал главный констебль. – Как вы думаете, это правда, что там было абсолютно темно и невозможно было видеть, кто что делает?

– Это мы, естественно, должны проверить. – Эллиот нерешительно помолчал. – Но я и сам заметил, что яркий свет в соседней комнате совершенно меняет дело. Я лично не считаю, что там было так уж темно, что можно было бы незаметно выскользнуть из комнаты. Честно говоря, сэр, я им верю.

– А вы не думаете, что они все трое сговорились и сочинили всю историю?[10]10
  «Всякая попытка сговора, имеющего целью обмануть правосудие путем дачи заведомо ложных показаний, бессмысленна, мало того, она только вызывает раздражение», – говорил в свое время доктор Фелл. В связи с этим я считаю своим долгом заявить, что между этими тремя свидетелями никакого сговора не было. Каждый говорил самостоятельно, не вступая в соглашение с кем-либо из двух других. – Примеч. Дж. Д. К.


[Закрыть]

– Все возможно. Однако…

– Вы так не думаете?

Эллиот решил, что надо быть осторожным.

– По крайней мере, – сказал он, – мне кажется, что не следует сосредоточивать все наше внимание исключительно на членах этой семьи. Необходимо расширить сферу поисков. Этот таинственный чужак во фраке кажется, в конце концов, вполне реальным. А почему бы и нет, черт возьми?

– Я вам скажу почему, – холодно проговорил Кроу. – Потому что мы с Бостуиком только что обнаружили вещественное доказательство – вы понимаете, доказательство! – которое показывает, что убийца либо член этой семьи, либо человек, тесно с ней связанный.

У Эллиота появилось иррациональное ощущение, что здесь что-то не так, что дело плохо, что он смотрит на эти события через искажающие очки; а главный констебль тем временем подвел его к лестнице. Вид у майора Кроу был несколько виноватый.

– Это, конечно, против правил. Совсем даже незаконно, – сказал он, цокая языком, – однако дело сделано, и сделано неплохо. Когда Бостуик отправился наверх, чтобы выяснить, пришел ли в себя Эммет и можно ли с ним поговорить, он подумал, что неплохо было бы заглянуть в ванную. И вот там, в шкафчике для лекарств, он обнаружил коробочку капсул с касторовым маслом.

Тут он вопросительно посмотрел на Эллиота.

– Может быть, это не так уж важно, сэр. Насколько я понимаю, эти капсулы – вещь довольно обычная.

– Согласен, согласен! Но погодите. На одной из полок, в самой глубине, за флаконом с ароматическим полосканием, Бостуик обнаружил бутылочку синильной кислоты, заполненную только на три четверти.

Я знал, что это вас ошарашит, – проговорил майор Кроу с некоторым удовлетворением. – Меня, во всяком случае, это потрясло. Это особенно важно теперь, когда, как вы говорите, у всех есть алиби. И заметьте, это не какой-нибудь слабый раствор, это настоящая синильная кислота, самый быстродействующий яд на свете. По крайней мере, мы так считаем. Вест распорядился, чтобы ее отдали на анализ, однако он и так вполне уверен. Кислота стояла там, в шкафчике, с настоящей наклейкой «Синильная кислота, HCN». Бостуик посмотрел на нее и не поверил собственным глазам. Он вытащил пробку из бутылочки, но, как только почувствовал легчайший запах, моментально воткнул пробку на место – никогда в жизни он ничего не делал так быстро. Он слышал, что достаточно глубоко вдохнуть запах синильной кислоты – и это может оказаться смертельным. Вест говорит, что это верно. Посмотрите-ка на эту прелесть.

С большой осторожностью он пошарил у себя в кармане и достал крошечную бутылочку, заткнутую пробкой так глубоко, что она почти сравнялась с краями. Он наклонил бутылочку, показывая бесцветную жидкость, которая в ней находилась. К бутылочке был приклеен клочок бумаги, на котором была отчетливо выведена чернилами надпись: «Синильная кислота, HCN». Майор Кроу поставил ее на телефонный столик под лампу и попятился назад – так, как будто бы он только что поджег особенно мощную ракету-шутиху.

– Отпечатков пальцев нет, – пояснил он. – Не подходите слишком близко, – нервно добавил он. – Разве вы не чувствуете запаха? Она и сейчас пахнет.

Эллиот чувствовал.

– Но где же ее сумели раздобыть? – спросил он. – Вы слышали, что сказал доктор Вест? Достать чистую синильную кислоту – вещь почти невозможная для обычного человека, неспециалиста. Единственный, кто мог бы…

– Да. Специалист. Скажем, ученый-химик. Да, кстати, а чем занимается этот Хардинг?

Именно в этот момент, к счастью или к несчастью, в холл из музыкальной комнаты вошел этот самый Хардинг.

Когда Эллиот с ним расстался несколько минут тому назад, он был в особенно приподнятом, самодовольном расположении духа. Это настроение не изменилось, хотя он находился совсем рядом с бутылочкой, стоявшей на столе, и, вероятно, мог прочесть то, что было написано на ярлыке. Он облокотился о косяк двери, словно готовясь к тому, что его будут фотографировать. Затем, почтительно улыбаясь, подошел к главному констеблю.

– HCN? – спросил он, указывая на бутылочку.

– Так, по крайней мере, написано, молодой человек.

– Могу ли я спросить, где вы это нашли?

– В ванной комнате. Не вы ее туда положили?

– Нет, сэр.

– Но вы ведь используете такие вещи в вашем деле, разве не так?

– Нет, – решительно ответил Хардинг. – Синильную кислоту я не использую, честно вам говорю. Я использую KCN, цианистый калий, и в большом количестве. Я работаю в области гальванопластики, в области тех процессов, которые делают искусственное серебро неотличимым от настоящего. Если я сумею реализовать мое открытие самостоятельно, если мне удастся получить финансовую поддержку так, чтобы не связываться с крупными воротилами, я совершу настоящий переворот в этой области. – В его тоне не было и тени хвастовства, это была констатация факта. – HCN я не использую. Она мне не нужна.

– Ну что же, откровенность есть откровенность, – сказал майор Кроу несколько мягче. – И тем не менее вы ведь могли бы и изготовить синильную кислоту, верно?

– Конечно мог, – сказал Хардинг. Он говорил с напряжением, старательно двигал челюстями, выговаривая слова, и Эллиот невольно подумал, что в детстве он, должно быть, заикался – недостаток, который впоследствии преодолел, как и все прочие препятствия на своем пути. – Так же как и любой другой на моем месте.

– Я вас не понимаю, молодой человек.

– Но послушайте! Что нам нужно для того, чтобы получить HCN? Я вам скажу. Нужна красная кровяная соль – ее можно купить где угодно, поскольку она абсолютна безвредна. Нужно купоросное масло, которое больше известно как серная кислота. Возьмите аккумуляторную батарею любого автомобиля и отлейте немного. Нужна обыкновенная вода. Соедините эти три элемента при помощи процесса перегонки, который может осуществить любой младенец, используя посуду из бабушкиной кухни, и вы получите – вот то самое, что в этой бутылочке. Эту операцию может проделать любой человек, держа перед глазами элементарный учебник химии.

Майор Кроу с беспокойством посмотрел на Эллиота:

– И это все, что нужно для получения синильной кислоты?

– Все. Впрочем, вы можете не верить мне на слово. Дело в том, сэр… в этом доме что-то неладно. Не можете ли вы мне сказать… вот вы говорили, что нашли эту штуку в ванной комнате. Меня это не удивляет. Меня ничто не удивляет, это уже пройденный этап. Но неужели все-таки эта бутылка просто так валялась в ванной – как тюбик пасты, мыло и все такое?

Майор Кроу развел руками. Ему тоже приходила в голову эта мысль.

– Какой странный дом, – сказал Хардинг, осматривая прекрасный изящный холл. – На вид как будто бы все в порядке. Но что-то в нем неладно в химическом отношении. Я здесь человек пришлый, – я это чувствую. А теперь… мм… вы меня извините, я пройду в столовую и выпью рюмочку виски. И я молюсь всем святым, чтобы в нем с химической точки зрения все было в порядке.

Его шаги громко щелкали по паркетному полу, бросая вызов привидениям. Лужица света дрожала около лестницы, лужица яда дрожала в бутылочке; наверху невнятно бормотал человек с сотрясением мозга, а внизу два сыщика смотрели друг на друга.

– Непросто, – сказал майор Кроу.

– Согласен, – подтвердил Эллиот.

– У вас есть две нити, инспектор, две определенные нити. Завтра молодой Эммет, возможно, придет в сознание и будет в состоянии рассказать, что с ним произошло. И у вас есть кинофильм. Я велю проявить для вас пленку к завтрашнему дню. В Содбери-Кросс есть один человек, который занимается такими вещами, и вы сможете точно установить, что произошло во время представления. Я не знаю, чем вы еще располагаете, кроме этого, и заметьте – я говорю «вы». У меня есть свои собственные дела. Завтра, даю вам в этом честное слово, я больше не вмешиваюсь. Дело это ваше, и я желаю вам повеселиться.

Эллиот не чувствовал ни малейшей склонности веселиться, на это у него были свои, сугубо личные причины. Но с точки зрения общественной, служебной, все это сводилось к одной проблеме, к одному моменту, который виделся ярким черным пятном на белом фоне, совсем как отпечаток пальца.

Маркуса Чесни убил человек, который, скорей всего, находится в этом доме.

И в то же время у каждого, кто находился в этом доме, было непробиваемое алиби.

Кто же, в конце концов, совершил это убийство?

Каким образом оно было совершено?

– Именно так, – согласился главный констебль. – Что ж, постарайтесь все это выяснить, используя свои собственные добродетельные методы. А у меня все равно есть четыре вопросика; я бы отдал двадцать фунтов, если бы кто-нибудь мне на них ответил точно и ясно, вот на этом самом месте.

– Да, сэр?

Майор Кроу стряхнул с себя свой строгий официальный вид. Голос его поднялся чуть ли не до вопля:

– Зачем нужно было заменять зеленую коробку на синюю? Что случилось с этими проклятыми часами? Какого роста был этот тип в цилиндре? И наконец, зачем, Господи, ну зачем понадобилось Чесни забавляться с этой заморской метательной стрелкой, которую никто не видел ни до, ни после этого?