Текст книги "Изгнанники Небесного Пояса"

Автор книги: Джоан Виндж

Соавторы: Вернор (Вернон) Стефан Виндж
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 13 страниц)

Бета выдержала паузу, вдыхая дымок.

– Ну… из воды.

– К сожалению, шампанское у нас кончилось, – Клевелл оттолкнулся и полетел к двери.

Теневик Джек неуверенно рассмеялся.

– У вас столько воды, что в ней можно мыться?

Она кивнула.

– Используйте столько, сколько вам надо. Без проблем. У нас много. И мыло берите. И чистую одежду. Клевелл?

– С удовольствием.

Он нетерпеливо направил их из рубки в шахту, по которой гуляло эхо; Рыжинка увязалась за ними. Бета на мгновение отключилась, прислушиваясь к их движениям; ее взгляд утонул в травянистой зелени коврика, пыльной небесной голубизне переборок. Этот дизайн специально разрабатывался для того, чтобы семерым людям не свихнуться в тесноте за три с лишним года. Она осознала, что за последние дни на корабле исподволь распространилась пустота, основательная, безнадежная, подобная великой пустоте за гранью корпуса. И, осознав, поняла, что пустоты больше нет. Включились струи душа, зазвучали слабые восторженные хохотки.

Клевелл с Рыжинкой на руках возник на пороге.

– Надеюсь, они там не утонут… но, впрочем, мне в любом случае стало бы легче.

Она опустила взгляд на трубку в своей руке, вспомнив, как он вырезал ее для Беты в последние дни пребывания в Северной моэтии. И, сама себе удивляясь, начала смеяться.

Рейнджер , в полете из Лэнсинга к Демархии, +290 килосекунд

Птичка Алин медленно шла по гидропонной лаборатории Рейнджера в зеленом свете ламп, и ее хрупкое тело выгибалось от усилий держать спину прямо при стандартной силе тяжести. Она что‑то негромко насвистывала себе под нос, словно не замечая дискомфорта: неизменные прохлада, влага, запах яблок и гудение насекомых уносили ее мыслями в прошлое. Теневые пятна скользили по плиткам, сливались друг с другом и разделялись при каждом движении лиственных крон, пропуская в глубины прозрачных запечатанных баков с вязкой жидкостью искорки голубовато–зеленого света.

Обстановка эта представлялась ей странно чужеродной, как, впрочем, и всё в этой сказочно богатой стране чудес на борту звездолета. Однако деревья и папортники везде одинаковы, как ни искажаются от силы тяжести или отсутствия таковой. Живые создания, которым она нужна. Они благодарили ее за внимание и заботу цветами или плодами, залогом дальнейшей жизни ее народа. Единственные из всех живых существ, с охотой принимали и впитывали они ее любовь – и никогда не отворачивались от дурнушки, неумехи, калеки…

Птичка Алин вытащила индикаторный щуп из очередного чана, посмотрела на показания и отряхнула. Со вздохом продолжила было путь вдоль цепочки чанов, но остановилась, присела на пол и стала массировать распухшие ноги. Кровь циркулировала с трудом, плоть покалывали невидимые иголки. Птичка Алин откинулась назад и взглянула вверх, в изменчивую зелень; представила, что за нею полупрозрачный, молочного оттенка, атмосферный пузырь Лэнсинга, а Теневик Джек плетет свою паутину там, где на корабле установлены были ряды ламп дневного света.

Она считала килосекунды – да что там, секунды каждого лансингского дня, – пока Теневик Джек однажды не разделил с ней обед. Молчаливый, терзаемый скрытым гневом и переменами настроения, он тем не менее оказался единственным из людей, кто согласен был с ней общаться, кто ежедневно выбирался из собственного затененного мира и проявлял к ней доброту. Она время от времени задумывалась, не из жалости ли он так поступает, но ей в общем‑то не было до этого дела. Она была ему благодарна за всё; она любила его, и ее любовь не ведала обид.

Еще в детстве она поняла, где будет работать – в садах на поверхности; в течение дальнейшей жизни ей стало ясно, почему – потому что она была иная, не такая, как все, деформированная. Родители обучили ее пользоваться компьютерной аппаратурой, поскольку приняли как данность, что дочке придется работать в областях повышенного радиационного фона; снарядили на корабль, сделали все, что было в их силах, чтобы она в дальнейшем славно потрудилась на благо людей своего мира. Но кроме этого, внимания ей они не уделяли; так отстраняются люди от непоправимых ошибок или жертв неизлечимой хвори.

А она никогда и не подвергала сомнению свою ущербность, ведь знала из курса диалектического материализма, что каждый индивид обязан нести ответственность за свои недостатки. Она почти радовалась работе на поверхности Лэнсинга, где можно было спастись от мира обычных людей, затеряться в красоте садов, обрести желанное одиночество – даже среди таких же калек, как она сама.

Затем она наткнулась на Теневика Джека, который сидел у входа в туннели, обескураженный, шокированный, перепуганный. Теневик Джек вырос в обществе, где ему была обеспечена нормальная, безопасная жизнь. Внезапно ему сообщили, что он теперь ненормальный, и вышвырнули в чужой мир, бросили на произвол судьбы. Она утешила его из жалости и по личным причинам; нужда связала его с нею, и они стали дружны.

Но постепенно, взрослея, она начала стремиться к чему‑то большему, нежели простая дружба, хотя понимала, что это неправильно и невозможно. На поверхности Лэнсинга нормы туннельной жизни искажались под воздействием неврозов или потребностей, и каждому приходилось нести буквальную ответственность за свои действия, а равно – последствия этих действий. Она повидала такое, что повергло бы в ужас ее родителей, и поняла, что эти поступки никому не причиняют вреда; последнее соображение и было у нее теперь единственным критерием различия добра и зла. Видела и такое, чего пугалась сама, как только понимала природу этого, и благодарила Теневика Джека за то, что каждую ночь он проводил рядом с ней на прохладной росистой траве или между заброшенных пилонов правительственных построек прошлого.

Но Теневик Джек ни разу не прикоснулся к ней, ни разу не позволил облегчить гложущие его тревогу и беспомощность. Мучимая собственным бессилием, она хранила молчание, понимая, что калеке негоже вступать в брак, да и с какой бы стати Теневику Джеку полюбить ее, дурнушку, неумеху, калеку…

Птичка Алин увидела, что кто‑то отводит в сторону сети насекомых и вступает в лабораторию; зашелестели кустарники и лианы. Она с трудом поднялась, пытаясь разглядеть, не Теневик Джек ли это…

Женский голос мягко позвал:

– Клэр?

Птичка Алин застыла на цыпочках и сделалась – в зеленой рубашке и синих джинсах – белее цветов.

– Что?..

Она поскользнулась и едва не уронила щуп. Успела в последний момент перехватить его и прижать к боку увечной рукой.

– О, Бета...

Бета уставилась на нее, покачала головой, чем‑то смущенная и расстроенная.

Птичка Алин с улыбкой опустила взгляд.

– Я… Я подумала, это Теневик Джек. Он сказал, что заглянет проведать меня на работе…

Ее улыбка погасла.

– Папа его в угол загнал и сказал, что должен показать ему мастерскую наверху, – Бета коснулась папоротника, сорвала пожелтевшую вайю, отделяя мертвое прошлое от настоящего. Потом оглянулась, и на ее усталом бледном лице возникло тревожное выражение. – Ты уверена, что твоих сил для этой работы хватит? Мы ведь все еще на 1g.

Птичка Алин кивнула.

– Все в порядке. Я часто сажусь отдохнуть, ну и… мне просто нравится слушать, смотреть, принюхиваться. Я так давно не работала в садах. Вы не против?..

– Нет… о нет. Ты и не знаешь, как я тебе за это благодарна. Тут на корабле работы для семерых хватит. И… Клевелл не такой бодрый, как в молодости. – Взгляд капитана обыскивал зеленоватые тени. – Птичка Алин, ты идеальная кандидатура. Я тебя чуть с дриадой не перепутала.

– С… кем?

– С зачарованным духом леса, – улыбнулась Бета.

– Меня?

Птичка Алин покрутила в руке щуп, скрывая растерянность смешком.

– О, только не меня, вы шутите. Растения сами о себе заботятся… так легко… совсем не так, как… в Лэнсинге. Тут они выглядят… совсем иначе, они приземистые, толстые…

– Эти? – подняла голову Бета.

– В Лэнсинге растения тянутся все выше и выше, не знают, куда им деться, им тяжело… корневая система углубляется в трещины скал, с трудом удерживается… а эти мутации, понимаете… – Птичка Алин побледнела, внезапно осознав, что говорит.

Бета устроилась на выложенной плитками скамье и протянула руку к незнакомому Птичке Алин предмету странной формы, полускрытому лианой.

– Гитара Клэр. Клэр у нас занималась гидропоникой, она любила играть для растений. Это музыкальный инструмент, – пояснила она, увидев озадаченное лицо Птички Алин. – Мы тут собирались по вечерам и пели для собственного удовольствия. Она утверждала, что растениям нравятся музыка и эмоциональное единение. Разумеется, Лара тут же принималась спорить, что все дело в углекислом газе… а Шон заявлял, что в нагретом воздухе. – Ее губы печально изогнулись. – Эрик же… Эрик бы сказал, что отчасти правы все… – Ее рука поднялась к лицу; Птичка Алин успела насчитать четыре золотых кольца и удивиться, прежде чем рука упала обратно.

– Как… как это, гм, работает? – В детстве она знала девочку, которая сделала себе свирель из тростника. – Эта… гитара, как вы ее называете.

Она оперлась на тяжелую деревянную спинку, с трудом подтянула себя к скамье и присела на край.

– Я, если честно, не могу объяснить. Клэр была человек искусства, а я лишь пару аккордов беру. Но примерно так… – Капитан уложила гитару на коленях и начала осторожно перебирать струны.

– О-ой… – выдохнула Птичка Алин, задрожав.

Бета усмехнулась; пальцы сменили позиции на струнах, и журчание воды изменилось тоже. Она стала напевать – Птичке Алин показалось, что почти неосознанно; чистый приятный голос сливался с музыкой:

 
Судьбы не изменить – рывком ли, исподволь,
Мир непонятнее закрытой книжки.
Иди своим путем, не жалуйся на боль,
Тут ничего не изменить, малышка…
 

У Птички Алин перехватило горло. Она опустила взгляд на свою увечную руку и часто замигала.

Капитан испустила глубокий вздох, разлучаясь с какими‑то своими воспоминаниями.

– О, прости меня. – Чистый спокойный голос слегка дрогнул. – Надо было выбрать песню повеселее.

– Пожалуйста… – Птичка Алин подняла глаза. – Еще немного? Еще что‑нибудь…

Бета просияла.

– Ага, хорошо. Но я мало что знаю, старые народные песни в основном. Странное дело… когда мы сидели тут вместе и пели – между нами что‑то прорастало, некое единение… давало силы двигаться дальше, когда приходилось тяжко. Когда поешь вместе с остальными, сложно их ненавидеть, сложно на них сердиться…

 
Лейся же ты, песня, лейся без конца,
Сестра за брата встанет, как мать за отца!
Вместе по жизни мы весело пойдем,
Нам каждый будет другом, не врагом!
 

Птичка Алин подалась вперед, как тянущийся к свету цветок.

– Наверное, ваша Утренняя Сторона – прекрасное место!

Бета издала звук, не вполне похожий на смех.

– Не‑ет, она… Да. Да, по–своему она… прекрасна.

Пальцы женщины снова пробежались по струнам.

– Как бы я хотела тоже… Вы… Вы знаете какие‑нибудь песни… о любви?

Капитан резко вскинула голову; Птичке Алин стало ясно, что она ляпнула какую‑то глупость.

– Я с удовольствием покажу тебе, как брать аккорды песен, которые знаю сама. Если хочешь научиться играть, Птичка Алин, мы это сделаем. Растения будут счастливы.

Птичка Алин распростерла руки.

– Я… Я не уверена, что у меня пальцев хватит…

Лицо капитана отобразило секундную неловкость.

– Ой. Ну… думаю, получится для тебя струны перетянуть; я видела однажды, как на гитаре играли левой рукой. Согласна? – Она снова улыбнулась.

– Да, конечно! – Птичка Алин соскользнула с края скамьи, машинально оставив щуп болтаться в воздухе. Тот проскочил меж ее бесчувственных пальцев и звякнул о пол. Инстинктивно протянув к нему длинную босую ногу, она потеряла равновесие и упала со скамьи. – Черт побери! – Она растянулась на полу, подцепила щуп, встряхнула и посмотрела на датчики. Лицо полыхнуло знакомым предательским румянцем стыда.

Капитан подскочила к ней, поймала за руки и без усилий подняла с пола.

– Ты в порядке? – Рука Беты успокаивающе погладила ее по плечам, словно материнская. – Нужно, э‑э, время, привычки всей жизни в одночасье не сломишь, да?

Птичка Алин потупилась, не зная, как реагировать на такое участие.

– А к такому вообще можно привыкнуть? В смысле, если не родиться в этих условиях.

Бета отступила на шаг.

– Со временем – да. Гравитация Утренней несколько меньше стандартной, но мы три года провели на корабле при ускорении 1g, так что теперь даже не чувствуем разницы. Я читала кое–какие статьи с Древней Земли, про адаптацию организма к 1g после низкой гравитации. Это возможно. Однако потребуется заметное время – около года, тридцать–сорок мегасекунд, чтобы достичь гибкости движений, сравнимой с условиями невесомости. Кроме того, остаются еще долговременные эффекты, напрягающие организм. Но считается, что при желании и доступе к медицинскому оборудованию этого вполне можно добиться.

– Я бы лучше вернулась домой, – ответила Птичка Алин.

– Мы тоже, – кивнула Бета.

Но вы не можете. Птичка Алин покосилась на нее сверху вниз и снова покраснела.

– Я хотела сказать… Вечно что‑нибудь не то сболтну!

– О нет. Все мы этого хотим, Птичка Алин. И мы работаем над этим.

Бета изучала узоры блестящих колец на внезапно напрягшихся пальцах.

Птичка Алин слышала, как где‑то далеко, будто слезы, капает вода. Кто‑то вошел в лабораторию. На сей раз ей повезло – это был Теневик Джек.

Бета проследила ее взгляд и удовлетворенно улыбнулась своим мыслям. Потом обернулась к скамье и взяла гитару.

– Я перетяну для тебя струны, как выкрою свободное время. Но пока лучше мне возвращаться к работе. Мы практически достигли пределов Демархии, и тебе недолго осталось маяться с гравитацией.

Она направилась к двери и, проходя мимо Теневика Джека, перекинулась с ним парой слов. Птичка Алин заметила, как он задержал на Бете взгляд, проследил ее движения – взгляд, полный восторга, почти влюбленный. Внутри шевельнулась зависть, но Птичка Алин привычно загнала ее обратно. Рот ее болезненно напрягся, словно от боли при ножевом ранении.

На руках Теневика Джека завозилась Рыжинка, с неожиданным нетерпением мяукнув при виде Птички Алин. Теневик Джек отпустил кошку, которой все еще побаивался. Рыжинка подбежала к Птичке Алин и потерлась о ее босые ноги. Птичка Алин нагнулась и подняла кошку на руки; розовый язычок, шероховатый, как наждачка, благодарно облизал ее подбородок. Рыжинка мурлыкнула и устроилась у нее на плече. Девочке вспомнилась штора в каюте, которую отвела ей Бета; на шторе было вышито крестиком изображение Рыжинки с подписью: Дом без кошки, наверное, может называться счастливым домом, но кому это докажешь? Птичка Алин вообразила себе целый мир живых существ и музыки; не бесплодная мечта, но реальная планета. Таким миром, вероятно, был в прошлом ее Лэнсинг, но давно, в неведомые ей времена, и больше Лэнсингу таким, видимо, не стать.

– Я так и думал, что Рыжинка к тебе приклеится, – пробормотал Теневик Джек себе под нос. – Вот побьюсь об заклад: окажись на этом корабле десять зверей, и все десять захотели бы составить компанию тебе.

Она неловко встретилась с ним взглядом и тут же позабыла обо всем при виде его чудесной улыбки.

Флагманское звено, зона Диска, +300 килосекунд

Рауль Накаморэ, Рука Гармонии, откинулся в противоперегрузочном кресле с мягкой обивкой; он был сейчас невесом, и удерживали его только ремни. Он воткнул легкую проводную гарнитуру в гнездо на панели перед собой, прекратив тем самым сеанс радиосвязи и препирательства со своим сводным братом Дьемом. Ну да, он тратит ресурсы Великой Гармонии… рискует своей жизнью… и жизнями экипажей трех кораблей… в погоне за призраком. Ну да, он оставляет Спасительные Снега беззащитными перед потенциальной атакой Демархии ради игры в догонялки с кораблем, который без труда уйдет от любого аппарата Великой Гармонии, даже самого скоростного из этих ее истребителей. Кораблем Извне… поврежденным, судя по тому, как рассеивалась в пространстве тучка обломков и людских останков. Корабль этот однажды ускользнул от них, но, возможно, не сумеет повторить достижение. Игра стоила свеч. Дьем дальше своего носа в жизни не заглядывал. Рауль усмехнулся.

Приблизительно в пяти тысячах километров ниже на фоне серебристого детрита дисканских колец маячила глыба замерзших газов – Спасительные Снега, крупнейший перегонный завод Великой Гармонии. Фабрику построили при помощи демархистов, и она имела ключевое значение для выживания Великой Гармонии – а также Демархии. Его сводный брат отвечал за Спасительные Снега и был уполномочен на любые меры по защите объекта. Однако если Демархия решит ударить по Кольцам, даже пресловутое секретное оружие не помешает им нанести непоправимый ущерб. Демархия, впрочем, никогда бы так не поступила, что б там ни судачили флотские. Дьему не понять, но Рауль рискнул своей карьерой, исходя из такой уверенности – поставил всю свою карьеру на кон. Демархия ни за что не осмелится атаковать их… если у нее не будет в распоряжении этого звездолета. А если Великая Гармония доберется до корабля первой…

– Сэр? – опасливо прервал его раздумья Сандоваль, лысеющий капитан корабля. – Все готово к активации. По первому же вашему…

Рауль кивнул и начал расстегивать тяжелую куртку: в тепле рубки ему стало жарко. Я слишком долго просидел под поверхностью.

– Приступайте, – ответил он со вздохом.

Сандоваль устроился в своем кресле и отдал по гарнитуре приказы экипажам двух других кораблей. Видеосвязи не устанавливали. Ею пользовались только для ответственных случаев, когда требовалось впечатлить врага. Рауль прошелся взглядом по нагромождению сложных приборов на панели, рядам индикаторов на стенах тесной рубки. Большая часть этого древнего компьютерного оборудования восходила еще к довоенным временам; его установили здесь, чтобы дать кораблям непревзойденное боевое превосходство. Ключевой сегмент высокоскоростных сил обороны Великой Гармонии, специально спроектированный и оснащенный, соотношение топлива к массе тысяча к одному. Рауль Накаморэ занимал высокий пост на флоте Гармонии, но ему всегда казалось, что корабли эти – напрасная трата драгоценных ресурсов; возможно, потому он никогда раньше не ступал на борт подобного истребителя. Сейчас, когда появился звездолет иномирцев, его мнение переменилось. От них зависело само будущее.

Он тяжело осел в кресле: жидкостные ракетные двигатели корабля включились, и ускорение быстро достигло 2g, значения ощутимо неприятного для его тонкой фигуры жителя Пояса. Он сверился с часами на панели. Ускорение будет действовать тринадцать сотен секунд, истребитель разгонится до шестнадцати километров в секунду… израсходовав за это время семь тысяч тонн топлива. Внешние ступени трех боевых кораблей и семи автономников. И даже после этого лететь к Лэнсингу еще две мегасекунды с небольшим, а их цели там вполне может и не оказаться. Рауль приготовился к ожиданию, пытаясь не думать лишний раз о затратах драгоценных ресурсов. Лучше напомнить себе о том, ради чего они тратятся…

Он сидел в кабинете, просматривая нескончаемые логистические графики, когда пришло секретное донесение. Звездолет таранного прямоточного типа, происхождение неизвестно, пересек курс флотского патруля… уничтожил один из кораблей, прежде чем скрыться. Он долго изучал донесение, чувствуя позади тепло метановой печки, а впереди леденящий холод будущего Небес. В какой‑то миг он заметил, что уже собрали совещание и ждут его присутствия.

Он покинул комнату и двинулся по бесконечным сырым, слегка задымленным коридорам, удаляясь от крыла коммерческого флота. Правительственный комплекс занимал большую часть системы туннелей и воздушных вакуолей, пчелиными сотами издырявившей нутро астероида Гармония. Раньше, до Гражданской войны, до учреждения Великой Гармонии, этот астероид носил имя Перт. Даже в тяжелой коричневой форменной куртке он начал чувствовать холодок; сунув руку в карман, он оттолкнулся от стены другой. По меркам Пояса он был невысок, едва метр девяносто, и кряжист. В его движениях ощущалась некая неотвратимость. В свое время он переносил холод лучше многих, но то было в пору службы на флоте: большую часть взрослой жизни он провел в космосе, где адекватный обогрев считался наименьшей из проблем. Последние шестьдесят мегасекунд, после повышения в ранге, он занимал административный пост. За это время он узнал, что единственная привилегия администратора – работать вдвое больше подчиненных.

Он пересекал просторные открытые залы, где сновали правительственные служащие, проходил по коридорам, ничем не отличавшимся от лежащих позади, и вступал в новые залы; как обычно, не покидало ощущение, что он бродит кругами. Движимый привычками прошлого в размышлениях о будущем, он бессознательно избрал маршрут через вычислительный центр. Прошлое и настоящее удивили его, когда он обратил наконец внимание на то, что вокруг: тесные ряды юных лиц, занятых напряженными расчетами, то и дело вскидывалась пара голов, завидев его приближение.

Он взглянул в дальний угол палаты, почти ожидая увидеть там собственное лицо над стопкой листов с уравнениями. Двенадцать с небольшим сотен мегасекунд назад он сам работал в этом зале, начиная карьеру еще мальчишкой на должности компьютера четвертого класса. Компьютеры были не автоматами, а, как в старину, людьми: сложное оборудование, избавлявшее дисканцев от бесконечных вычислений, почти полностью погибло в Гражданскую. После войны Великая Гармония на нелегком опыте познала, что без точных данных о вечно меняющихся позициях крупных планетоидов ей не выжить. Как и много раз до того, приняли решение компенсировать отсутствие эффективных инструментов изобилием неэффективных: вернулись к ручным расчетам.

Талантливому ребенку простые вычисления давались без труда. Талантливых детей отбирали для этой работы, перекладывая тяжелый физический труд на более сильные спины. Рауль вспомнил, как сидел на скамье, зажатый между девчонкой и другим мальчуганом – они искали тепла друг у дружки, – как у него текло из носа и трескались от холода губы, как он завистливо глядел в спину своему сводному брату Дьему, на сто пятьдесят мегасекунд старше, уже компьютеру второго класса. Чем выше твой ранг компьютера, тем ближе к печке в центре зала сидишь…

Когда Дьема повысили до первого класса, Рауль уже догнал его и был вознагражден не только теплом печки, но и доступом к одному из немногочисленных уцелевших арифмометров.

Их общий дед доказал гипотезу Римана; он считался самым известным из местных математиков[2] 2
  Из рассказа о родственниках и предках Рауля лучше всего заметна преемственность дилогии с более поздними сольными романами Вернора Винджа о Зонах Мысли. Великий математик Накаморэ глухо упоминается в Детях небес (в русских переводах Е. Клеветникова и К. Фалькова он ошибочно назван Накамурой), а среди персонажей Глубины в небе заметную роль играет Джимми Дьем. Таким образом, действие Небесных хроник развивается в том же варианте реальности, что и трилогии о Зонах Мысли с примыкающей повестью Болтушка, но жители Небесного Пояса и Утренней Стороны, как и торговцы Чжэн Хэ, авральники или пауки Арахны из Глубины в небе, даже не подозревают о том, что глубоко погружены в Медленную Зону, где невозможны сверхсветовые путешествия или искусственный интеллект сверхчеловеческого уровня.


[Закрыть] и, вероятно, вообще из всех людей Небесного Пояса, но Гражданская война превратила его в обычного беженца. Когда разгорелся конфликт, он был в отпуске на кольцах Диска, и его задержали как потенциального шпиона. Однако если в его лояльности и сомневались, то математический гений не оспаривали; ныне, двумя поколениями позже, отголоски этого гения привели его внуков к успеху на службе новой власти.

Лишь подчинением заслужим править… Рауль покинул вычислительный зал, оставив позади свою раннюю юность, и вместе с холодом закрались в его сознание неизменно безэмоциональные проповеди из неумолимых настенных динамиков. Он размышлял, как скоро весть о прибытии звездолета чужаков будет озвучена по общественной сети – и какую форму примет она в промежутках между Мыслями из Сердца и поучениями о декадентах–демархистах. Он не противился перманентному вмешательству в свою жизнь. К такому он привык. Это было не более странно, чем постоянный холод. Он понимал, какой цели служит оно: отвлекает людей от холода и бесконечной тягостной работы, цементирует общественное единство и помогает эффективнее отдавать себя группе.

Но что до пропаганды… Если даже он не испытывал к ней отвращения, то и всерьез больше не воспринимал. Он давно постиг, что разницы между пропагандой Гармонии и завлекательными дисгармоничными рекламными экранами Демархии нет никакой. Демархия продолжала существовать в тепле и комфорте, была обязана этим перегонным заводам Великой Гармонии, однако с людьми Великой Гармонии делиться нужным не считала. Отказывала в атомных батареях, на которых зиждилась экономика самой Демархии – ее энергетика, тепло, свет, торговля и производство на немногочисленных работоспособных заводах. В Великой Гармонии ни один завод, за исключением перегонных, не был загружен сильнее одного процента прежней производительности, а фактически единственным источником тепла и света служил расточительный процесс сжигания метана: да, летучих веществ у Кольцевиков было в избытке, но и только‑то.

Рауль отбросил эти мысли, как отбрасывал болезненно правдивые соображения о том, что его люди, а впрочем, и все люди Небесного Пояса, обречены. Жалость бесполезна. Ненависть контрпродуктивна. Рауль принимал правду без утайки и примирялся с нею. Он четко видел лежавший перед ним путь, видел, как тот становится все более крутым и сложным, а затем – непроходимым. Однако он двигался вперед, шаг за шагом, черпая силы в осознании, что делает все доступное человеку.

Было время, когда он впитывал каждое слово пропагандистских трансляций и верил им. Тогда он ненавидел Демархию со слепой юношеской страстью; тогда он был юн, компетентен и не слишком ценен, так что его послали туда как диверсанта. Он провалил задание. Но, к неописуемому его стыду, извращенная медийная охлократия Демархии трансформировала образ юноши до неузнаваемости, сделала его героем, люди приняли близко к сердцу его пылкое последнее слово с обличением агрессивной демархистской политики… и Демархия отправила его домой, униженным послом доброй воли на переговорах о строительстве перегонного завода, который должен был обогатить равно Демархию и Великую Гармонию.

Отношения между Гармонией и демархистами с той поры больше не улучшались, и единственный акт сотрудничества стал возможен лишь потому, что в нем нуждались обе стороны. Независимые демархистские корпорации продолжали нарушать границы дисканского пространства, и лишь общая экономическая слабость мешала им полностью захватить жизненно важные для Гармонии ресурсы. Великая Гармония продолжала шельмовать Демархию, виня демархистов в обоюдном убогом существовании.

Однако в Демархии он понял, что различия между добром и злом сложнее, чем простая черно–белая маркировка, и навеки утратил веру в то, что на любой вопрос имеется простой ответ. Он пришел к выводу, что Демархия не безусловное воплощение зла, что полной ответственности за жалкое положение Великой Гармонии та не несет. Он проникся осознанием более масштабной, совершенно аморальной и абсолютно неизбежной, общей судьбы Великой Гармонии и Демархии на дороге в один конец.

И когда он увидел, что возврата нет, а сойти с дороги невозможно, то перевелся из сил самообороны в коммерческий флот, дабы служить государству там, где, по его мнению, он мог еще функционировать с наибольшей эффективностью, по возможности облегчая нисхождение Гармонии по этой дороге.

Рауль наконец достиг центральной зоны правительственного комплекса и ощутил резкие холодные воздушные течения, подхватившие его в открытом пространстве. Потолок наверху был темный, аморфный, но он знал, что поверхность эта из прозрачного пластика, а не каменная. Когда‑то через нее можно было наблюдать звезды и величие Диска, чьи Кольца в ту пору служили источником воды для всего Небесного Пояса. Но теперь купол полностью перекрывался изолирующим слоем снега, поскольку потерями тепла через него уже нельзя было пренебречь.

Он проложил себе путь среди множества траекторий летящих чиновников, в большинстве своем, как и он сам, выходцев из армии. Автоматически отдавая им ответную честь, он мыслями уже пребывал в конференц–зале с ограниченным доступом, где его ожидали другие Руки для частного совещания с Сердцем.

Рауль тихо опустился в свое кресло и стал ожидать начала совещания. Он занял самое далекое от Сердца место за длинным столом, поскольку был младшим по возрасту из офицеров в ранге Руки. Кивнул Лобачевскому справа, пробежался глазами вдоль стола, узнавая офицеров и советников. Без удивления Рауль отметил, что присутствующие расколоты на две фракции – как обычно, представители сил самообороны с одной, а торгового флота с другой. Он, как всегда, примкнул к торговцам. Посмотрел на блестящую пустую полосу ничейной столешницы между двумя партиями и слегка улыбнулся.

Одно слово, и шепотки за столом стихли. Рауль повернул голову и вместе с остальными встал, приветствуя явление Сердца, триумвирата, контролировавшего неспокойные течения власти Великой Гармонии. Чатчай, Хурама и Гуламхусейн. Подобные многоликому индуистскому идолу в своей неотличимости друг от друга или своих помощников, в одинаково незатейливых массивных одеяниях, они все же безошибочно выделялись на собрании явным самодовольством и дисгармоничной амбициозностью – качествами, что привели их на вершину и побуждали продолжать борьбу за нее. Рауль понимал, какое напряжение над ними довлеет, и был благодарен судьбе за то, что давно перерос подобные амбиции.

Трое во главе стола медленно опустились на свои места, давая знак офицерам последовать их примеру.

– Я полагаю, все ознакомились с информацией, ставшей поводом к сегодняшней встрече, – Чатчай, по своему обыкновению, взял первое слово. – Итак, всем вам известно, что пятьдесят килосекунд назад наш флот столкнулся с кораблем, не похожим ни на какие другие космические аппараты нашей системы… – Он сделал паузу, опустил взгляд; Рауль заметил, что перед ним на столе магнитофон. – Вот доклад капитана Смита, который командовал перехватившим это судно патрулем.

Он нажал кнопку.

Рауль блуждал взглядом вдоль стола, следя, как меняются выражения лиц присутствующих. Поначалу неопознанный корабль приняли за демархистский атомолет, нарушивший дисканские границы. Затем, когда патруль сблизился с нарушителем, а ответил женский голос, стало ясно, что происшествие совершенно экстраординарное. Корабль оторвался от них, ускоряясь в немыслимом неизменном темпе десяти метров за квадратную секунду, и почти небрежно уничтожил одного из лучших в патруле – ничем иным, как смертоносным дуновением своего выхлопа. Но они успели пальнуть по ускользающему судну и зафиксировали расширение облачка обломков…

За столом поднялся галдеж, полный изумления и осуждения.

– Какого черта этот Смит не предоставил женщине координаты гавани, когда она у него их попросила? – пробормотал сидевший рядом с Раулем Лобачевский. – Это было бы куда разумнее, чем пробовать тягаться с ними в огневой мощи. Еще и одного из своих потерял. Типично для него.

Он зыркнул через ничейную полосу столешницы на представителей оппозиции. Рауль хранил бесстрастное выражение лица.