Текст книги "Воин тумана (сборник)"

Автор книги: Джин Родман Вулф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 62 страниц)

– Нет, – сказала Ио. – Я не знаю. А что случилось?

– Значит, ты не слышала нашего недавнего разговора с Латро? Он пересказал свой разговор с Клетоном, купцом из Аргоса, которого нашел в Кобрисе, и упомянул мое имя, а Клетон, ничего не подозревая, назвал меня "человеком с деревянной стопой".

– Да-да, – кивнул я, – эти слова еще заставили меня вернуться и снова попытаться тебя убить. А про Эобаза я совсем забыл.

– Вот именно. Но есть в мире силы куда более могущественные, чем мой родственничек-мерзавец, и они оберегают меня, а может, оберегают и Латро тоже, ибо, если бы ты, Латро, все-таки убил меня, скорее всего, либо амазонки, либо чернокожий убили бы и тебя самого: редко кто способен простить даже лучшего своего друга, когда тот убивает спящего товарища.

Как я уже сказал, у меня есть определенные способы уберечь себя, а возможно, и один из богов, которых я просил о защите, сам вмешался, желая спасти меня.

– Так, может, твои заклятья спасут завтра и всех нас? – спросила Ио.

Видя, как она напугана, я прижал ее к себе и попытался успокоить тем, что погибнуть в бою могут только те, кто будет сражаться, ее же, самое худшее, может ожидать участь служанки, подметающей пол в богатом фракийском доме.

Глава 14
В ПЕЩЕРЕ МАТЕРИ БОГОВ

Я пишу при свете жертвенного костра. Здесь запасено много кедровых дров, да и сам костер еще не совсем догорел – видимо, после жертвоприношения. Ио нашла дрова, а мы изо всех сил раздували огонь. Трех амазонок уже нет с нами, а еще две тяжело ранены. Чернокожий ранен копьем в щеку; Эгесистрат сейчас зашивает рану. И никто не знает, что сталось с Элатой.

Снаружи моросит дождь.

* * *

Я только что перечитал записанное до заката солнца – к этому следует многое добавить. Вернулся Клетон. Эгесистрат, Иппофода, чернокожий, Ио и я собрались вокруг него, и он поведал нам о том предсказании.

– Я отправился во дворец, желая повидать царя Котиса, – начал он. – Я много раз совершал по его поручению торговые сделки, очень для него прибыльные, и, по-моему, имею при дворе кое-какое влияние. Мне пришлось довольно долго ждать, но в конце концов меня все же допустили к нему.

Он сидел у стола с тремя высокородными фракийцами; перед ним стоял его лучший золотой ритон [189]189
  Ритон – сосуд для питья в виде рога животного.


[Закрыть]. Они не просто пьют из них вино – это еще и символ их власти, если вы не знаете. Если вам подают ритон, вы обязаны выпить его до дна. Ну, я сразу увидел, что Котис выпил уже немало, что для него не совсем обычно. Все варвары пьют много, но Котис старается дольше остальных оставаться трезвым. Лучший способ убедить этого царя (это мой личный опыт!) – сообщить ему, что возникла некая серьезная проблема, и предложить свои услуги для ее разрешения. Так я и сделал. Мне известно, сказал я, что он держит вас (я сказал «этих варваров» – варварам всегда нужно говорить, что варвары не они, а другие) за городом, но кто знает, как поведут себя его сограждане, если начнется настоящая схватка. К тому же, прибавил я, некоторые из вас – мои соплеменники, а мои соплеменники только что разбили армию Великого Царя, прогнав всех его мидийцев, и очень похоже, что их войско вот-вот появится у границ Фракии.

Я сказал затем, что уже общался с вами, – всегда ведь лучше предупредить наушников, которые передадут сплетни о тебе, – узнав, что вы купцы, почему и запряг в повозку лучших своих мулов и поехал в лагерь, желая предложить вам кое-какие товары. Я также отметил, что Эгбео – отличный воин (Эгбео командует вашими стражами, понимаете? Я его подкупил – стоило это недорого, – и мне не хотелось, чтобы у него были неприятности).

Потом я якобы выяснил, что вы вовсе не купцы, а паломники, посланцы Афин. Про Афины Котису хорошо известно; для него Афины и Аргос – самые крупные торговые партнеры. И я посоветовал ему поскорее покончить с этим делом к обоюдному удовлетворению, чтобы потом не было неприятностей, так что, если он прикажет своим людям слушаться меня, я постараюсь все для него уладить.

Он улыбнулся и сказал: "Когда взойдет луна". И все воины вокруг тут же принялись вопить: "Гей! Гей!" Тут-то я и понял: что-то затевается, и сказал, что лучше бы все начать сразу после полудня. Но он покачал головой и говорит: "Клетон, друг мой, не стоит тебе сегодня беспокоиться. Поедешь и все уладишь завтра, получив на то мое разрешение". Я поклонился ему три раза и вышел, сказав, что счастлив служить ему. Сел в повозку, доехал до храма Плейстора и сказал, что хочу видеть Эобаза. Верховным жрецом этого храма является сам Котис, но там есть и другие жрецы, я хорошо знаю двоих, и, когда я сказал, что приехал прямо из дворца и мне нужно договориться насчет завтрашнего дня, мне тут же позволили переговорить с Эобазом.

Кто-нибудь из вас видел этот храм? – Мы сказали, что никто. – Вы только не думайте, что это такое же прекрасное мраморное здание, как у нас в Элладе.

Храм довольно большой, но построен из местного камня – известняка, скорее всего – и довольно узкий, потому что люди в здешних местах опасаются класть длинные балки. Вход расположен в торце. Там есть зал, где самые знатные могут укрыться в плохую погоду. В зале – алтарь и тому подобное, а еще – огромная деревянная статуя. Позади нее висит прекрасный занавес, который я привез для них из Сидона. Женщины из здешних знатных семейств вышили на нем изображение бога: он скачет верхом на коне, рядом бежит его ручной лев, в одной руке Арес держит копье, а в другой – рог для вина. Они хотели еще в нижнем углу изобразить Залмокса [190]190
  Залмокс – фракийский колдун, впоследствии обожествленный и обладавший умением менять свое обличье; его имя своим происхождением, видимо, связано с фракийским словом zaimo, что значит «шкура».


[Закрыть]в обличье кабана, но там уже места не осталось, да и все равно Залмокса закрывала бы статуя.

Так что я посоветовал им вышить только его передние копыта, а голова…

Эгесистрат прервал его, подняв руку:

– Так, значит, ты смог поговорить с Эобазом?

Клетон кивнул:

– Они держат его в задней комнате. Там есть окно, но очень маленькое, не пролезть, да еще в оконный проем вделана пара железных прутьев. Котис, по-моему, собирается его в жертву принести.

Не думаю, чтобы Эгесистрата легко было удивить, но тут он удивился.

Даже глазами захлопал. Иппофода коснулась его плеча, и он перевел ей слова Клетона, правда, очень коротко. Я сказал Клетону, что и не знал, что здешнее население совершает человеческие жертвоприношения.

– Только цари, – отвечал он с важным видом, заложив руки за спину и выпятив грудь. – Царям не к лицу приносить такие же жертвы, какие приносит простой люд, поэтому все остальные – и простолюдины, и высокородные – приносят в жертву животных, как и в наших краях, а цари – людей. Обычно это пленники, которых захватывают во время набегов. Вам надо помнить, что здешний царь не простой человек. Он ведет свой род от Терея [191]191
  Терей – в греческой мифологии фракийский царь, сын Ареса, зять Филомелы и отец Итиса.


[Закрыть]– многие его предки носили то же имя, а первый Терей был сыном самого Плейстора. А Плейстор – сын Котито, или Котис, так они называют нашу Рею [192]192
  Рея – дочь Урана и Геи, сестра и супруга Кроноса. В качестве матери олимпийских богов отождествлялась с малоазийской Матерью богов Кибелой.


[Закрыть], да еще иногда он выступает в роли ее возлюбленного. Вот почему, когда царь встает перед алтарем в своих священных одеяниях и отрубает голову человеку, всем становится ясно, что это именно царь, существо высшего порядка.

– Когда будет совершено жертвоприношение? – спросил Эгесистрат.

– Завтра, – ответил Клетон. Иппофода знала это слово; я увидел, как побледнело ее лицо, чувствуя, что и сам побелел от ужаса. Никто не произнес ни слова, пока Клетон не добавил:

– Царь перенес дату; предполагалось, что жертвоприношение состоится не ранее следующего месяца.

Снова воцарилась тишина. Потом Ио спросила:

– А сам Эобаз об этом знает?

Клетон кивнул:

– Он мне об этом и сообщил. А потом я поговорил со жрецами, сказал, что хотел бы видеть всю церемонию – она ведь не тайная, наоборот! Жрецы сообщают о ней всем, рассылают глашатаев и все такое прочее, как только Котис распорядится насчет жертвоприношения. Если хотите знать мое мнение, у него на уме только весеннее предсказание оракула.

Эгесистрат крякнул и попросил:

– А может, ты расскажешь об этом поподробнее?

– Ну, каждый год здешний правитель отправляет послов на остров Лесбос, где в храме Бромия [193]193
  Бромии (греч. «шумящий») – одно из прозвищ Диониса.


[Закрыть]в подземелье хранится голова Орфея. Вам об этом известно? Голова вроде бы по-прежнему живая. И вот, в благодарность за подношения, привезенные послами, голова дает разные добрые советы на грядущий год. Обычно ничего особенного – чепуха, вроде того что следует опасаться чужаков, доверять друзьям и тому подобное. Но иногда голова говорит такое, что волосы встают дыбом; после таких предсказаний царь режет глотки даже некоторым своим ближайшим родственникам.

– Надо полагать, – вставил Эгесистрат, – что в этом году было как раз такое предсказание? Что именно сказал оракул?

– Хочешь услышать его собственные слова? – спросил Клетон.

– Это было бы лучше всего, если ты их помнишь.

– Я их в жизни не забуду, даже если бы хотел! Предсказания головы повторяют каждый год на празднествах, а в этом году добрая половина жителей Кобриса обсуждала их на все лады. С ума можно было сойти! – И Клетон нараспев продекламировал что-то по-фракийски.

Эгесистрат глубоко задумался, держа себя за бороду и полузакрыв глаза, а потом обратился к Иппофоде на языке амазонок. Она испуганно уставилась на него и притронулась к своей шее. Он пожал плечами и отвернулся.

– Не уверен, что смогу перевести это в стихотворной форме, но все же попробую, – сказал он нам.

 
Сильным – несчастьем грозит гнев богов и проклятье.
Гончие взвоют, и вороны в небо взовьются,
Ринутся с неба голубки, как соколы когти наставив,
Яростно вступят волы, опустив свои острые роги,
В битву дитя устремится верхом, за ним девы с оружьем.
Вот когда Бендис [194]194
  Бендис, или Бендида – богиня, которую примерно с конца V века до н.э. под фракийским влиянием начали отождествлять с Артемидой; первоначально являлась богиней охоты и природы.


[Закрыть]захочет замедлить ход солнца,
Только напрасно; стремительно львы понесутся!
Воинства бог все на битву подвигнет народы;
В битве кровавой прольется и царская кровь без сомненья!
 

Когда Эгесистрат умолк, я быстро посмотрел на чернокожего, а он – на меня, так что я высказался как бы от лица нас обоих:

– Не вижу здесь никакой связи с Эобазом.

– Или с нами, – вставила Ио. – Может, ты разъяснишь нам это предсказание, Эгесистрат?

– Может быть, но потом. – И он обратился к Клетону:

– Все это очень серьезно, друг мой. Есть ли у тебя еще какие-либо новости, скверные для нас?

– Думаю, есть, – сказал Клетон. – Насколько они скверные, это уж вам судить. Покинув храм – а это было, как вы понимаете, совсем недавно, – я направился в город и на дороге, ведущей к вам в лагерь, встретил Эгбео. Я уж решил было, что вас отпустили, но он сказал, что ничего подобного, а ему дано приказание найти для всех свежих лошадей, и он по очереди посылал всех своих воинов, а сам вот едет последним.

– Понятно, – сказал я, обращаясь к Эгесистрату. – Они хотят напасть на нас, когда луна будет высоко и от нее будет достаточно света, чтобы им было легче направлять свои копья. Их, я думаю, будет куда больше, чем тех, кто нас сейчас охраняет; и царь Котис, вполне возможно, сам поведет их в бой.

Эгесистрат с сомнением покачал головой:

– Ты действительно считаешь, что они осмелятся? А по-моему, мы можем довериться царскому слову.

– Я бы не стал, – откровенно поддержал меня Клетон.

Мы поблагодарили его за добрые услуги, и он отправился обратно. Мы смотрели, как его влекомая мулами повозка, дребезжа, катится по дороге.

Потом Эгесистрат сказал мне:

– Ты был совершенно прав, Латро. Я тоже уверен, что они ночью нападут на нас. Но хоть я и не верю, что наш друг Клетон – шпион царя, он все же, даже невольно, может проболтаться об услышанном здесь первому встречному, и тогда это может дойти до ушей царя или его приближенных. Нам необходимо нынче же ночью исчезнуть из лагеря!

Видя в моих глазах незаданный вопрос, он добавил:

– Но сперва я бы хотел спросить совета у богов, да и амазонкам следует попросить помощи у их "отца".

Он о чем-то поговорил с Иппофодой, затем снова обратился ко мне:

– Иппофода говорит, что лошадь – вполне подходящая жертва. Конечно, мы выберем самую слабую. Полагаю, что этот бог должен понять нас. Может, лучше даже взять одну из лошадей, захваченных у фракийцев в той, самой первой схватке? А вы, – обратился он ко мне и к чернокожему, – должны составить план нашего бегства, Иппофода поможет вам. Вы будете стратегами, а я – вашим прорицателем, а заодно, видимо, и вашим переводчиком.

Амазонки построили из дерева и глины алтарь и воткнули в него короткий меч. Мы с чернокожим между тем выкупали самую тощую из наших лошадей (по-моему, это была очень хорошая лошадь), а Ио и Элата украсили ее, как только сумели. Церемонией руководила Иппофода; она перерезала лошади горло после вознесения молитв и исполнения всеми амазонками гимна. Иппостизия, самая высокая из воительниц, собрала кровь в чашу, плеснула немного на священный меч, а остальное вылила в огонь. Потом Иппофода с Эгесистратом вспороли лошади брюхо, извлекли сердце и печень и бросили их в огонь, как и некоторые другие органы и кости. Эгесистрат внимательно наблюдал, как они горят и какой от них поднимается дым; потом внимательно изучил обе лошадиные лопатки и только тогда поведал нам, что сумел узнать.

– Предзнаменования есть разные – и плохие, и хорошие, – сказал он. – Нам не избежать потерь, ибо слишком много опасностей поджидает нас впереди, однако мы в итоге все же своего добьемся.

Чернокожий указал на Элату, на Ио, ткнул рукой в грудь себе и мне, а потом мотнул головой в сторону Иппофоды и ее амазонок.

– Да, – ответил Эгесистрат. – И мы, и они. Но не сразу – и, видимо, даже не нынче ночью. Но очень скоро! Во всяком случае, Арес готов выполнить просьбу своих дочерей.

Едва зашло солнце, как чернокожий пробрался мимо часовых, чтобы наблюдать за дорогой. Мы решили, что начальник фракийцев непременно будет ехать во главе своего отряда; и, даже если это окажется не сам царь, все равно их командир будет хорошим заложником. Ио и Элата должны были оставаться "в тылу", в палатке. Остальные оседлали коней, как только убедились, что нас уже плохо видно в сгустившейся тьме. Мы рассчитывали сами атаковать еще до того, как взойдет луна. Даже одна из раненых амазонок взобралась в седло, уверяя, как мы поняли, что уже вполне поправилась и готова драться. Но Иппофода приказала ей спешиться и оставаться в палатке вместе с Ио и Элатой. Кто-то поцеловал меня в темноте. Наверное, именно она. Во всяком случае, это была женщина значительно крупнее и сильнее Элаты.

Глава 15
МНЕ ПОРА УХОДИТЬ

Эгесистрат не соглашается со мной, а я ему обещал, что буду считаться с его мнением. Мы с ним переговорили наедине и решили, что если что-то предпринимать, то немедленно и именно мне. Я сказал, что пойду, как только сделаю записи в дневнике, но он настаивает, чтобы я сперва отдохнул и, если получится, поспал.

Все это связано с событиями, которые он предвидел, когда глядел на пламя жертвенного костра – с тем, что мы все-таки доберемся до этого Эобаза, но не нынче же ночью. Если мы дождемся зари, говорит Эгесистрат, можно будет поискать другой выход из пещеры. Я-то хотел выйти через известный ход в пещеру и лучше ночью – в сущности, это единственное подходящее время. Может быть, мне не следовало с ним соглашаться, хотя, по его словам, в глубь пещеры тянет сквозняком. Я и сам вижу, как туда сносит дым от костра.

* * *

Я только что перечитал написанное прежде, до возвращения Эгесистрата, и вижу, что кое-что пропустил, так что это следует записать, пока я не забыл. После жертвоприношения Ио опять спросила Эгесистрата о том предсказании весеннего оракула царю Котису.

– Полагаю, тебя удовлетворит только полное толкование каждой строки пророчества? – сказал он ей. – Что ж, очень хорошо. Я попытаюсь это сделать. Но ты должна понять, что у царя есть свой мудрец, который, изучив куда больше пророчеств этого оракула, чем я, понимает его гораздо лучше.

Итак, первая строка: "Сильным – несчастьем грозит гнев богов и проклятье". Тут единственный вопрос – какие "сильные" и какие "боги" имеются в виду? Довольно обычная практика – оракулы любят задавать такие вот загадки в первом же предложении, а отгадки – в последнем. По-моему, под "сильными" подразумеваются цари, упоминаемые в последней строке. Тебе это понятно?

Ио кивнула, и мы с чернокожим вслед за нею.

– Упоминаются в пророчестве и, по крайней мере, три бога, хотя могло быть и больше. Тут я уверен: "Воинства бог" – это Арес, бог войны; Бендис – фракийское имя Охотницы; а "солнце" – это ее брат-близнец. Всего трое.

Теперь вторая строка: "Гончие взвоют, и вороны в небо взовьются".

Вороны в небе – знак того, что многие погибнут; ведь вороны питаются падалью и всегда летают над полем битвы. Вопрос в том, не относится ли слово "гончие" к многоголовому псу Церберу, который охраняет главный вход в Царство мертвых? Но поскольку Бендис названа открыто, я полагаю, что имеются в виду просто гончие псы. Если я прав, то эта строка означает, что будет погоня, во время которой многие погибнут.

– А что означает строка, где упоминается устремившийся в битву ребенок?

– спросила Ио.

– Потерпи, – отвечал Эгесистрат. – Скоро и до нее доберемся. Итак, следующая строка гласит: "Ринутся с неба голубки, как соколы когти наставив". Я считаю, что здесь могут быть два толкования: первое и, несомненно, более очевидное, заключается в том, что нормальный, естественный ход вещей в природе будет прерван, остановлен; случится чудо.

Ведь голубки не бросаются на добычу подобно соколам. И волы, вопреки тому, что говорится в следующей строке, – одни из самых мирных животных на свете. Но по-моему, здесь вложен иной смысл: видимо, в бой вступят некие конкретные люди или группы людей, от которых трудно было бы ожидать проявления воинственности. Голубки, конечно же, еще и священные птицы Богини любви, а если они фигурируют в пророчестве, то чаще всего олицетворяют красивую молодую женщину – вспомните, когда мы приносили жертву в роще Итиса, я говорил вам о двух женщинах царского рода, которых боги превратили в подобных птиц. Волы, упомянутые в следующей строке, – это, видимо, крестьяне, хотя в этой стране, как и в нашей, крестьян трудно назвать людьми мирными, ибо они часто сопровождают своих хозяев в набегах и военных походах.

– А следующая строка как раз та, о которой спрашивала Ио, – сказал я. – "В битву дитя устремится верхом, за ним девы с оружьем".

– Правильно. Латро, у тебя вообще-то прекрасная память, когда она действует! Да, следующая строка звучит именно так, но, к сожалению, я здесь многого сказать не могу. "Дитя", по всей видимости, означает Бога любви [195]195
  Имеется в виду Эрот, или Эрос, греческий бог любви, сперва считавшийся одной из самовозникших сил, способствовавших развитию упорядоченного мира из хаоса. Позднее он стал считаться сыном Ареса и Афродиты и всегда сопровождал свою мать в облике дерзкого крылатого сорванца, мучающего своими стрелами людей и богов.


[Закрыть], сына Великой богини; но, поскольку он обычно вооружен и скорее летает, чем ездит верхом, у меня нет уверенности в таком толковании. Мысль об Охотнице мне тоже представляется маловероятной – сразу став взрослой женщиной, она осталась в некоторых отношениях ребенком; правда, она часто ездит верхом, особенно здесь, во Фракии. Но она тоже всегда вооружена, так что подобное толкование вряд ли верно.

Более того. Охотница названа по имени в следующей строке: "Вот когда Бендис захочет замедлить ход солнца". Она, стало быть, попытается это сделать, когда "в битву дитя устремится", так что вряд ли слово "дитя" относится к ней. Что же хотел сказать оракул, говоря, что она так поступит? Я бы предположил, что "дитя" – это некто, кого мы не знаем; возможно, некий царевич из этой или соседней страны.

"Девы" – это, по всей вероятности, те, кто в предыдущей строке именуется "голубками"; в таком случае, эти две строки про "голубок" и "дев" составляют еще одну загадку и ее разгадку. Если "дитя" – это и в самом деле Охотница, тогда "девы", которые, согласно предсказанию оракула, тоже отправятся на войну, вполне могут быть ее свитой. Однако вам троим уже, наверное, пришло в голову и куда более вероятное толкование, я вижу это по вашим лицам.

Чернокожий выразительно ткнул пальцем в сторону амазонок; мы с Ио просто назвали их.

Эгесистрат подтвердил правильность нашей догадки:

– Мы можем почти с полной уверенностью утверждать, что именно таким было толкование, к которому пришли царь Котис и его советник. Посудите сами: царь получил предсказание весной, то есть почти год назад, и в нем содержался прямой намек на то, что он и сам может погибнуть: "несчастьем грозит гнев богов… прольется и царская кровь". А летом огромное войско Великого Царя, отступая, потоками крови залило всю Апсинфию. Так, может, это именно то, о чем предупреждал оракул? Но Великий Царь не был даже ранен! Да и пророчество было дано оракулом Орфея Котису, а не Ксерксу.

Теперь далее. К концу года в стране появились женщины-воительницы, о которых здесь, вероятно, раньше и не слыхали. Из того, что нам сообщил Клетон, мы можем с уверенностью предположить, что первый отряд фракийцев, с которым мы столкнулись, был прекрасно осведомлен об этом пророчестве.

Они напали на нас, однако и сами были атакованы вооруженными девами; поэтому второй отряд согласился заключить с нами перемирие и проводить нас в Кобрис. Латро, представь, что ты царь Котис; что бы ты предпринял дальше?

– Приехал бы сюда, надо полагать, – отвечал я. – Чтобы самому увидеть дев-воительниц.

– Но это же очень рискованно, – заметил Эгесистрат. – И раз я твой советник в подобных вопросах, мой долг предупредить тебя, что предсказанные события могут и не свершиться, пока ты сам не увидишь одно или даже все предзнаменования. Но если ты – точнее, царь Котис – поступишь так, как собираешься, это может привести как раз к тому, чего ты опасаешься.

Я кивнул:

– Кажется, я понял. И что же ты мне посоветуешь, господин мой Эгесистрат?

– Первое: пошли трех доверенных людей проверить, действительно ли это девы-воительницы, как говорил оракул Орфея. Второе: разоружи их. Если ты попытаешься просто их уничтожить, они, несомненно, будут драться, и это сопротивление вполне может привести к той войне, о которой говорится в пророчестве. А если отнять у них оружие и коней, они уже не смогут "в битву устремиться".

– Погодите! – закричала Ио. – Я знаю! Ведь он и послал их – помните?

Помните троих благородных фракийцев, на которых было столько золота? Он хотел, чтобы мы отдали ему наше оружие и коней, и дал нам время до завтрашнего утра. Хотя вы с Латро утверждаете, что на самом деле он собирается напасть на нас нынче ночью.

– Да, боюсь, именно так он и поступит, – вздохнул Эгесистрат. – И Клетон, и боги предупредили нас; мы можем быть вполне уверены в этом. И хоть мы и не заявили ему напрямую, что не сдадим ни коней, ни оружия, мы просто старались выиграть время, и он это прекрасно понимает. И теперь хочет взять быка за рога, если сможет, конечно. Царя, разумеется, тоже можно ранить, но вдруг это окажется легкая рана? Да оракул мог вполне иметь в виду и другого царя, не Котиса. Или просто ошибиться в своих предсказаниях; Светлый бог, согласно всеобщему мнению, частенько действует наперекор предсказаниям Орфея, и, как мы с вами уже сами убедились, он несомненно в этом замешан и противодействует своей сестре [196]196
  Мифический фракийский певец Орфей, по одной из легенд, был сыном Аполлона и музы Каллиопы. После гибели жены Эвридики и неудавшейся попытки вывести ее из подземного царства, Орфей стал женоненавистником и был растерзан фракиянками (по другой версии – вакханками). Музы собрали и похоронили растерзанное тело Орфея, а его голова приплыла по реке Гебр (что во Фракии) на остров Лесбос. Светлый бог, упомянутый в тексте, – это Аполлон; его сестра – Артемида.


[Закрыть].

Ио даже подскочила от возбуждения:

– Так вот, значит, почему Котис перенес день принесения в жертву Эобаза? Хотел заручиться поддержкой Бога войны?

– Именно так. Теперь давайте рассмотрим четыре последние строчки:

 
Вот когда Бендис захочет замедлить ход солнца.
Только напрасно; стремительно львы понесутся!
Воинства бог все на битву подвигнет народы;
В битве кровавой прольется и царская кровь без сомненья!
 

– О Бендис и о солнце мы уже говорили. Я бы предположил, что «львы» – это стратеги или, может быть, просто могучие воины. Бог воинства – это, конечно же, Арес, или Плейстор, как его здесь называют. Ну, хорошо. Арес посылает людей на битву, но кто-то, надо полагать, эту битву выиграет?

Может быть, сам Котис? Следовательно, ему нужно непременно добиться расположения Плейстора; к счастью, для этого есть вполне подходящая жертва. Итак, Котис сперва уничтожит дев-воительниц (если сможет!), а затем отправится просить помощи и защиты у Плейстора.

Вот что рассказал нам тогда Эгесистрат; возможно, он говорил и что-то еще, я уже не помню. Однако, вновь заговорив со мной в храме, когда мы остались наедине, он воспользовался языком, на котором я пишу свой дневник, чтобы никто из врагов нас не подслушал. И здесь, в храме, он предупредил меня об одной чрезвычайно важной вещи.

– Ты, конечно, уже не помнишь нашего разговора с Охотницей, – сказал он. – Не перечитывал ли ты запись о нем сегодня?

– Нет, – ответил я, – не перечитывал. Меня это сейчас совершенно не занимает. Ты, оказывается, говоришь на моем языке – скажи же, где находится моя родная страна?

Эгесистрат только головой покачал:

– Я бы непременно сказал тебе, если б мог. Но, увы, я этого не знаю.

Если мы переживем эту ночь, я могу спросить у богов.

– Как же так – ты знаешь мой язык, но не знаешь, где на нем говорят?

Эгесистрат подсел поближе; тогда мы еще не начали обсуждать с ним, как мне добраться до храма.

– Да уж такой я, какой есть. Ты слыхал о Мегисте?

Имя это ни о чем мне не говорило.

– Он был прорицателем царя Спарты Леонида и погиб вместе с ним. У него был дивный дар – он понимал язык всех птиц и зверей и благодаря этому мог узнавать множество самых невероятных вещей, хотя, как он сам мне говорил однажды, большинству зверей и всем птицам нет никакого дела до людей.

– А может кто-то из птиц сказать мне, где мой дом? – спросил я.

– Сомневаюсь. Так или иначе, сам-то я, хоть и разговариваю порой с богами, птичьего языка не знаю. Впрочем, и у меня тоже есть особый дар – я понимаю любого человека, с которым встречаюсь. Не могу объяснить, как это происходит. Мардоний, например, не раз спрашивал меня об этом, но я в ответ мог только удивляться, почему он сам так не может. Возможно также, что я вообще никогда не учился говорить, как все остальные дети, а сразу заговорил на своем родном языке, как взрослый.

Мне показалось, что в этот момент мной опять овладевает желание схватиться за меч.

– Видно, такова воля богов, – сказал я обреченно. – И я никогда не найду свой дом.

– Если и в самом деле такова их воля, тебе остается только смириться, – согласился Эгесистрат. – А теперь не хочешь ли перечесть, что говорила Охотница?

Я отрицательно мотнул головой.

– Хорошо, я сам тебе перескажу. Она обещала, что ты вернешься к своим друзьям. Я не говорил об этом раньше, потому что твоя рабыня вечно подслушивает. Советую тебе все-таки перечесть эту часть своих записей, а также то, что ты сегодня зачитывал вслух на языке эллинов.

Ну вот, теперь мне нужно описать наш бой. Луна едва взошла, когда мы услыхали крик чернокожего и тут же прорвали цепь стражников. Иппофода бросилась вперед со своими амазонками; они мчались слева от меня.

Эгесистрат скакал справа. Перед нами возникли двое фракийских всадников, зазвенели луки амазонок, и я, наверное, всегда буду помнить свист стрел и то, как кости упавших фракийцев затрещали под копытами наших коней.

Царь уже положил руку на рукоять меча, но выхватить его так и не успел: я налетел на него, обхватил его рукой и выдернул из седла. Какой-то фракиец бросился на меня – я помню, как блеснул наконечник его копья в лунном свете, – но я развернул коня так, чтобы тело царя прикрывало меня от удара, и фракиец промчался мимо, тут же подняв оружие. Царь был очень силен и сумел высвободить одну руку; когда он ударил меня в лицо, мне показалось, что все звезды упали с небес и вонзились мне в глаза; но я тут же схватил его за горло и душил, пока он не перестал сопротивляться.

Я скакал на северо-запад, как было договорено, снова и снова понукая коня ударами пяток. Это был превосходный конь, но как он мог уйти от фракийцев, таща на себе двух тяжелых мужчин? Чернокожий, Эгесистрат и несколько амазонок устремились на помощь ко мне, и мы сбились в тесную группу. Теперь они скакали позади меня. В руке чернокожий все еще держал дротик, которым он и убил фракийца, попытавшегося нас обогнать: просто повернулся в седле и, когда фракиец приблизился, точно и сильно метнул свое оружие. Стрелы амазонок избавили нас от преследователей; фракийцы падали с коней на полном скаку, кони тоже падали под ними, и все же врагов было слишком много.

Вдруг я почувствовал, что мы летим. Я глянул вниз и увидел серебряный месяц далеко; мне показалось, что мы взлетели выше неба. Но то оказалась всего лишь канава – с помощью таких канав фракийские крестьяне отводят воду с полей; мой конь перепрыгнул через нее, и только тогда я ее заметил.

При этом я чуть не вылетел из седла и чуть не выпустил из рук царя.

Впрочем, минуту спустя я понял, что мне все-таки придется его бросить, иначе я погиб. Оказалось, что справа от меня скачет уже не Эгесистрат, а какой-то фракиец, уже поднявший копье для удара. Если б можно, я бы швырнул царя прямо ему на копье; однако бросок такой силы, сидя верхом на коне, я сделать не мог. Котис упал на землю, и фракиец, как я и надеялся, сразу осадил коня. Теперь я мог воспользоваться своими дротиками.

По-моему, одного преследователя я убил, но второй дротик в цель не попал.

Не знаю, как нам удалось обнаружить священную пещеру. Мы продолжали мчаться вверх по склону горы, потом свернули на какую-то дорогу, чтобы лошадям было легче бежать, а потом я услышал чей-то голос: "Латро! Латро!"

Это был чернокожий; хотя он редко открывает рот, сейчас он кричал. Дорога привела нас ко входу в пещеру; внутри, возле алтаря, светился красным догорающий костер. Вход был слишком низким, чтобы въехать в пещеру на коне, даже если сильно пригнуться, но внутри своды пещеры оказались достаточно высокими.

Когда я достиг входа в пещеру, где уже собрались все остальные, чернокожий быстро спешился и повел своего коня внутрь, жестом приглашая остальных последовать за ним. Молодой жрец бросился ему навстречу с обнаженным мечом и, несомненно, пронзил бы им чернокожего, если б ударил на палец правее. Но он промахнулся, и чернокожий, перехватив руку нападавшего, перерезал ему горло.

Элаты с нами не было: мы ведь оставили ее в палатке. Я считал, что Ио тоже осталась там, пока вдруг не увидел ее среди амазонок (это уже потом она принесла дров и снова разожгла костер). Я сказал девочке, что ее легко могли убить фракийцы.

– Да, я столкнулась с одним, – отвечала она. – Он был почти такой же высокий, как ты, но верхом мы оказались почти одинакового роста. Я его мечом по шее рубанула.

Несколько фракийцев, спешившись, попробовали ворваться в пещеру, но амазонки уложили двоих из луков, и остальные поспешно отступили.

Я спросил Ио, где она взяла меч.

– Мне его дала Иппофода, – сказала она.

– Ей не следовало этого делать, – заметил я. – А тебе не следовало его брать.

Ио как раз закончила вытирать клинок (она это делала, пожалуй, даже тщательнее, чем нужно, да еще подолом своего пеплоса). Она опустилась на колени и принялась раздувать угли в костре, притворяясь, будто меня не слышит. Потом все-таки пробормотала: