Текст книги "Улисс"

Автор книги: Джеймс Джойс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 35 (всего у книги 48 страниц)

ЦВЕЙТ: (Заштырканый, задоопухший.) О! О! Чудовище! Мучитель!

БЕЛЛО: Напрашивайся на это каждые десять минут. Умоляй, упрашивай, как никогда прежде. (Он вскидывает кулак со скрученной фигой и сигарой.) А ну – целуй. И то, и другое. Целуй, тебе сказано! (Перебросив ногу, он усаживается верхом, стискивает коленями заправского кавалериста и возглашает густым басом.) Вскачь! Галопом до Бенбери-крос. Я поскачу на нём на Ипподромных скачках. (Он переклоняется насторону и грубо стискивает яйца скакуна, вопя.) Н-но! Жми! Я тебя выезжу как шёлкового.

(Он скачет на палочке-лошадке, подпрыгивая в седле.) Дама едет шагом-шагом, кучер едет рысью-рысью, джентельмен гонит галопом-галопом-галопом-галопом.

ФЛОРИ: (Дергает Белло.) Дай-ка и мне на нём. Хватит с тебя. Я первая в очереди.

ЗОЯ: (Оттаскивая Флори.) Нет – я. Я. Ты ещё не кончила с ним, сосалка?

ЦВЕЙТ: (Задыхаясь.) Не могу.

БЕЛЛО: Ну, я ещё не. Погоди. (Он сдерживает дыханье.) Проклятье. Погоди. Сейчас рванёт. (Он вытаскивает пробку у себя сзади, потом, скорчив рожу, громко пердит.) Получай! (Затыкает себя снова.) Так-то, к лешему, шестнадцать и три четверти.

ЦВЕЙТ: (В испарине.) Не мужским. (Он принюхивается.) Женщина.

БЕЛЛО: (Подымается.) И впредь чтоб ни ветерка: ни горячего, ни холодного. Твоё желание исполнилось. Отныне ты обезмужчинен и всецело моя тварь подхомутная. Влазь-ка в своё смирительное платье. Мужской прикид придётся сбросить, усёк, Рубинчик Коенский? Натягивай короткий шёлк, роскошно шелестящий, через голову и плечи, да поскорее.

ЦВЕЙТ: (Ёжится.) Хозяйка сказала – шёлк! О, в обтяжечку, в облипочку! Можно мне потрогать ногтиком?

БЕЛЛО: (Указывает на шлюх.) Такими же как они станешь и ты: припариченная, прокипячённая, надухобрызганная, подприпудренная, с гладкобритыми подмышками. Тебя обмеряют впритык. Безжалостно зашнуруют в тископодобные корсеты лебяжьенежного кутиллэ, с прокладками из китового уса, до ромбовидно стиснутой поясницы, полностью сходя на нет, и твоя фигура—пышнее, чем без шнуровки—будет охвачена тугой сетью одежд, плюс две унции нижних юбок, как минимум, да к ним кружева и висюльки со штампом моего, конечно, дома – чудесное бельё созданное для Алисы и чудные духи для Алисы. Алисе тесно станет: туго-претуго. Марта с Марией озябли бы в таких тонюсеньких наляжечниках, но шершаво деликатная подвязка вокруг твоих голых колен тебе напомнит…

ЦВЕЙТ: (Очаровательная субретка с горчичными волосами, щеки нарумянены, с великоватыми мужскими руками и крупным носом над порочным ртом.) Я примерял её вещи всего только раз, небольшая шалость, на Холлес-Стрит. Когда нам приходилось туго, то я и стирал, чтоб съэкономить на прачечной. А свои рубахи я откатывал ради чистой экономии.

БЕЛЛО: (Хмыкает.) Маленький помощничек, что так умиляет маменьку, ага! И, зашторив окна, в своём кокетливом домино показывал зеркалу свои оголённые ляжки и вымя козла в разным позах случки, ага? Хо! Хо! Лопнешь со смеху! А то подержанное чёрное платье для театра, что м-с Мириам Дендред продала тебе в отеле Шелборн, а заодно и короткие рейтузы, треснувшие по швам при самом недавнем её изнасиловании, а?

ЦВЕЙТ: Мириам, Брюнетка Полусветка.

БЕЛЛО: (Раскатисто хохочет.) Христос всемогущий, попробуй тут не лопнуть со смеху! Ты стал милашкой Мириам, когда состриг волосы у себя на чёрном ходе и раскинулся, балдея, в той тряпке поперек кровати, словно сама м-с Дандрейд, которую вот-вот натянет лейтенант Смити-Смити, м-р Филип Августус Блоквел, член парламента, сеньор Лачи Даремо, дебелый тенор, синеглазый Берт, юноша-лифтер, Генри Флорей или Гордон Беннет-левша, Шеридан, квартерон Крез, университетский гребец из восьмерки старой Троицы, Понто, её красавец дог-ньюфаундленд, или Бобс, вдовствующая герцогиня Маноргамильтон. (Он вновь хохочет.) Исусе, тут и сиамский кот усохнет со смеху!

ЦВЕЙТ: (Его руки и лицо подёргиваются.) Это Джеральд обратил меня в страстного любителя корсетов, дав мне женскую роль в школьном спектакле НАОБОРОТ. Все из-за милого Джеральда. У него был пунктик балдеть от корсета своей сестры. Нынче миленький Джеральд пользуется розовым гримом и золотит веки глаз. Культ прекрасного.

БЕЛЛО: (С порочной ухмылкой.) Прекрасное! Ну, уморил! Это когда с женской осмотрительностью усаживаешься, подъемля свои раздавшиеся складки, на заяложенный, до зеркальности, трон.

ЦВЕЙТ: В интересах науки. Для сравнения различных радостей доступных всякому из нас. (Чистосердечно.) И впрямь, это куда более удобная поза, потому что я частенько обмачиваю…

БЕЛЛО: (Напористо.) Не вздумай нарушить субординацию. Опилки для тебя там, в углу. Ты получил строжайшие инструкции, не так ли? Делать это стоя, сэр! Я научу тебя держаться жуликменом! Если замечу хоть пятнышко на твоих пелёнках. Клянусь задницей Доранса, будешь знать, что я мастер муштровки. Грехи твоего прошлого восстают против тебя. Множество. Сотни.

ГРЕХИ ПРОШЛОГО: (Нестройным хором.) Он прошёл ритуал неоглашенного брака не менее, чем с одной женщиной под сенью Чёрной Церкви. Непроизносимые вещи говорил он в уме по телефону мисс Дунн, проживающей на д'Оливер-Стрит, выставляя себя бесстыже аппарату в телефонной будке. Словом и делом подбивал он полунощную проститутку выкласть фекальные и прочие субстанции в загаженой уборной возле заброшеного здания. В пяти общественных туалетах им произведены карандашные надписи, предлагающие его партнёршу по браку всем крепкочленным мужчинам. И возле испускающей резкий запах фабрики щелочей не он ли прохаживался, вечер за вечером, мимо занимающихся любовью пар, чтобы убедиться возможно ли, а если да, то насколько и что – увидеть? И разве не валялся он в кровати, жирный боров, возбуждаясь тошнотворной вонью попользованной туалетной бумаги, предоставленной ему мерзкой потаскухой, стимулированной имбирным хлебом и почтовым переводом?

БЕЛЛО: (Присвистнув.) Скажи на милость! А что было наипаскуднейшей мерзостью за всю твою преступную карьеру? Вали-ка напрямую. Выблёвывай. Отбрось предрассудки. (Немые нелюдские обличья прут вперёд, поджмуриваясь, исчезая, бормоча, Цыйвыйийт, Польди Кок, Шнурооок за пенни, карга возле Хэсиди, слепой паренёк, Ларри Носорог, та девушка, женщина, шлюха, другая, та…)

ЦВЕЙТ: Не выспрашивайте у меня. Приятность-Стрит. Я не додумывал дальше, чем вполовину… Клянусь всем, что для меня свято…

БЕЛЛО: (Безапелляционно.) Отвечай. Тварь поганая! Мне надо знать. Позабавь-ка чем, да позабористей, выдай срамную или стрёмную историю с привидениями, или стихострочку, ну, не тяни, быстро, тебе говорят! Где? Как? В какое время? Со сколькими? У тебя всего три секунды. Раз. Два. Тр..!

ЦВЕЙТ: (Покоряясь, белькочет.) Я гнгнгнусничал в гнгнгнгнусном…

БЕЛЛО: (Повелительно.) О, стоп, вонючка! Заткнись! Говори лишь когда к тебе обратятся.

ЦВЕЙТ: (Кланяется.) Хозяин! Хозяйка! Мужеукротитель!

БЕЛЛО: (Сатирически.) Днём ты будешь замачивать и вытряхивать наше смрадное бельё, и чем мы пользуемся, когда нам, дамам, нездоровится, да швабрить наши сортиры в подоткнутом платьи и с посудной тряпкой подвешенной тебе на хвост. Вид лучше некуда, а? (Он вдевает кольцо с рубином на цвейтов палец.) Опаньки! Этим кольцом я обращаю тебя в свою собственность. Говори: спасибо, хозяйка.

ЦВЕЙТ: Спасибо, хозяйка.

БЕЛЛО: Будешь заправлять кровати, готовить мне ванну, опорожнять горшки с мочой из разных комнат, в том числе и от старой м-с Кьог, поварихи, с песочком. Да чтоб драил их хорошенько, все семь, запомни, или нахлебаешься из них же, вместо шампанского. Пей с пылу, с жару, прямо из-под краника. Гоп! По струнке у меня ходить будешь, не то закачу тебе лекцию о твоих проступках, мисс Рубинчик, и что есть мочи проскоблю твой голый волдырь, барышня, грёбаным гребнем. Прочувствуешь все промахи своего поведения. По вечерам сорокатрёхпуговичные перчатки будут облегать твои накремленные и обраслеченные руки, свежеприпудренные тальком и тонконадушенные по кончиками пальцев. За подобную честь рыцари в старину жизнь отдавали. (Он хихикает.) Мои мальчики будут бесконечно очарованы, найдя тебя таким женоподобным, полковник, вот что главное-то. Когда заявятся сюда, в ночь накануне свадьбы, потешить мою новую прелестницу на золочёных каблуках. Сперва, я пройдусь по тебе самолично. Мой знакомец с ипподрома, Чарльз Альберт Марш—я только что из постели с ним и ещё одним джентельменом из конторы Кубка и Корзинки—присматривает девицу для всяких дел, и не артачливую. Выпять грудь. Улыбайся. Опусти плечи. Ну, что ещё надо? (Он объявляет.) следующий лот – дресирован владельцем брать и носить корзину в пасти. (Он оголяет свою руку и всовывает по локоть Цвейту во влагалище.) И глубина что надо. Как оно, ребята? Пронимает? (Тычет руку в лицо покупателю.) Глянь, смачиваешь пол и – полируй!

ПОКУПАТЕЛЬ: Даю один флорин.

(Служитель Дилона встряхивает свой колокольчик.)

ГОЛОС: Переплатил шиллинг и восемь пенсов.

СЛУЖИТЕЛЬ: Дрздень!

ЧАРЛЬЗ АЛЬБЕРТ МАРШ: Должно быть девственница. Дыхание хорошее, чистое.

БЕЛЛО: (Пристукивает своим аукционным молоточком.) Два фунта. Фигура с крутым задом и по доступной цене. Рост четырнадцать пядей. Потрогайте кончики и убедитесь. Ухватисто. Эта гнедая шкура, эти мягкие мускулы, эта нежная плоть. И зачем только я не прихватил сюда мой золотой дырокол! А доится совсем легко. Три галлона в день. К тому же готовый стадопреумножатель – телится через час. Молочный рекорд его родителя составил тысячу галлонов цельного молока за сорок недель. Оа, мое сокровище! На задние лапы! Оа! (Он ставит клеймо – свой инициал "К" на крупе Цвейта.) Так-то! Заверено – Коен! Кто даст сверх пары круглых, джентельмены?

ТЁМНОЛИЦЫЙ МУЖЧИНА: (С деланым акцентом.) Сто пунтов стерлинк.

ГОЛОСА: (Подавленно.) Для халифа Гарун-аль-Рашида.

БЕЛЛО: (Весело.) Верно. Пусть всех проберёт. Узкая, вызывающе короткая юбка, подхлестываясь до колен для показа промелькно-белых панталончиков, является мощным оружием, и—в сочетании с прозрачными чулками на изумрудистых подвязках, с длинным прямым швом, тянущимся выше колен—взывает к лучшим инстинктам мужчины-плейбоя. Обучись плавной дробной походке на четырёхдюймовых каблуках Людовика ХV, наклоняйся на греческий манер, маня ягодицами, ляжки вспушены, колени скромно целуются. Сконцентрируй всю силу прельщения и направь на них. Раздрочи их на Гомморальные пороки.

ЦВЕЙТ: (Утыкается зардевшимся лицом себе подмышку и лыбится, сунув в рот указательный палец.) О, я знаю, на что это вы намекаете.

БЕЛЛО: А на что ты ещё годен, импотент эдакий? (Он наклоняется и, всматриваясь, грубо тычет веером под курдючные складки зада Цвейта.) Встань! Встань! Кот бесхвостый! Что тут у нас? Куда делся твой резной чайник или тебе его отчикнули, кокиека? Пой, пташка, пой. Он такой же вялый как у шестилетнего мальчика, что делает пи-пи за телегой. Купи ведро, или продай свой насос. (Громко.) Ты годен исполнять мужское дело?

ЦВЕЙТ: Эклес-Стрит.

БЕЛЛО: (Саркастически.) Я ни за что на свете не хотел бы задеть твои чувства, но там хозяйничает мужчина с мышцей. Всё переменилось, мой голубчик. Он, таки, смахивает на взрослого дядю с улицы. Тебе-то, неумеке, не досталась такая палица, вся в шишках, бородавках и нашлёпках. А уж он вдвинул свой болт, я те дам. Нога к ноге, колено к колену, брюхо к брюху, титьки к груди. Вот кто никак не евнух. Поросль рыжей волосни торчит у него сзади, как куст папоротника. Подожди девять месяцев, малый! Святая закваска: она уже брыкается и пёрхает в её утробе! Тебя это бесит, а? Задевает за живое? (Он презрительно сплевывает.) Плевательница!

ЦВЕЙТ: Со мною мерзко обошлись, я сообщу в полицию. Сто фунтов. Неудобосказуемо. Я…

БЕЛЛО: Вот бы ты бы, да кишка тонка. Нам ливень подавай, а не твою изморось.

ЦВЕЙТ: Свести меня с ума! Молл! Я забыл! Прости, Молл!.. Мы… Ещё…

БЕЛЛО: (Безжалостно.) Нет, Леопольд Цвейт, всё переменилось по воле женщины, покуда ты спал в Сонной Ложбине свою ночь длиною в двадцать лет. Возвращайся и сам взгляни.

(Старая Сонная Ложбина зовёт через поляну.)

СОННАЯ ЛОЖБИНА: Рип ван Винкл! Рип ван Винкл!

ЦВЕЙТ: (В подраных мокасинах с заржавленным дробовиком, на цыпочках, топорща пальцы, заглядывает коршуно-костлявым бородатым лицом через ромбовидный оконный переплёт, вскрикивает.) Я вижу её! Это она! Первый вечер у Мэт Дилон! Но платье, почему-то зелёное и волосы покрашены в золотисный цвет и он… (Он озадаченно нахмуривается.) Хм. Сфинкс. Зверь с двумя спинами в ночное время. Замужем.

БЕЛЛО: (Издевательски смеётся.) Эх ты, филин, это дочь твоя с малингарским студентом.

(Милли Цвейт, льноволосая, зелёноодеянная, легкосандальная, её голубой шарф под морским ветром вьётся кругом, высвободившись из объятий своего кавалера она зовёт, изумлённо округлив свои молодые глаза.)

МИЛЛИ: Ой! Это ж Папуля! Но… О, Паплик, как ты постарел.

БЕЛЛО: Как круто всё переменилось, а? Наш всяковсяченный, наш письменый стол, за которым мы никогда не писали, кресло тетки Хагарти, наши классические репродукции старых мастеров. Другой мужчина и его дружки живут тут припеваючи.

УПОКОЁННОСТЬ ПОДКУКУШНИКА: Ну, и что такого? А сколько у тебя было женщин, скажи-ка. Ходил следом за ними по тёмным улицам, плоскоступ, подстегнуть их своими сдавленными всхрюками. Что скажешь, мужчина-проститутка? Непорочные дамы, со свёртками бакалеи. Провернись. Соус для гусятины, гусь мой, О.

ЦВЕЙТ: Они… Я…

БЕЛЛО: (Хлёстко.) Оттиски их каблуков вытопчут брюссельский ковер, что ты купил на аукционе у Рена. В своих жеребячьих игрищах с кобылкой Молл, они расколошматят статуэтку, что ты тащил домой, под дождём, во имя искусства ради искусства. Они вломятся в секреты твоего нижнего ящика. Выдерут страницы из твоей книжонки по астрономии, чтоб раскуривать трубку. И будут харкать в твой медный фендер у камина, что ты купил за девять шиллингов у Хемптона Линдома.

ЦВЕЙТ: За десять и шесть. Так ведут себя только последние подонки. Отпусти меня, Я вернусь. Я докажу…

ГОЛОС: Клянусь!

(Цвейт стискивает кулаки и крадётся вперёд, зажав в зубах здоровенный нож.)

БЕЛЛО: С оплатой за проживание, или как нахлебник? Слишком поздно. Ты смастерил свою второлучшую кровать и теперь другим возлежать в ней. И уже готова твоя эпитафия. Тебя унизили и отшвырнули, о чём и помни, дряхлый боб.

ЦВЕЙТ: Где справедливость. Вся Ирландия против одного! Неужто никто-никто..?

(Он прикусывает свой большой палец.)

БЕЛЛО: Умри и будь проклят, если имеешь хоть малейшее представление о порядочности, или благопристойности. Могу угостить тебя редкостным старинным вином, которое мигом снесёт тебя в ад и обратно. Подпиши завещание и оставь нам всё, до гроша. Если у тебя нет ничего, постарайся, черт возьми, достать: укради, ограбь! Мы похороним тебя в наших сортирных кусточках, где пребудешь сдохшим и обделанным, подле старого засранца Коена, моего приёмного племянника, за которого я вышла было замуж, старый долбаный прокуратор-подагрик и содомит, с судорогой в шее – в одном ряду с моими остальными десятью или одинадцатью мужьями, как уж там звали этих паскудников, задохшихся в одной сливной яме. (Он закатывается громким мокротным смехом.) Мы удобрим тебя на славу, м-р Цветик! (Он трубит глумливо.) Пока, Полди! Пока, Папуля!

ЦВЕЙТ: (Хватается за голову.) Моя сила воли! Память! Я согрешал! Я стра…

(Он рыдает без слез.)

БЕЛЛО: (Глумливо.) Поплачь детка! Крокодиловой слезой!

(Цвейт, сломленный, туго спутанный для жертвоприношения, рыдает, уткнув лицо в землю. Слышится тягучий удар колокола. Темношалевые фигуры обрезанцев, в мешковине и пепле, стоят у стены плача. М. Шуломович, Иосиф Голдвотер, Мозес Херцог, Хэрис Розенберг, М. Мойсел, Дж. Цитрон, Минни Вочман, О. Мастиански, Преподобный Леопольд Абрамович, Чазен. Всплескивая руками, они, томящим душу плачем, оплакивают выкреста Цвета.)

ОБРЕЗАНЦЫ: (С неясным гортанным напевом, роняют на него плоды мертвого моря, но ни единого цветка.) ШЕМА ИЗРАЕЛ АДОНАИ ЭЛОХЕНИ АДОНАИ ЭЧАД.

ГОЛОСА: (Вздыхая.) Вот и не стало его. Ах, да. Да, и вправду. Цвейт? Первый раз слышу. Странный он был. Вон вдова. Даже так? Ах, да.

(От костра самосожжения вдовы вздымается пламя смолистой камфоры. Завеса ладанного дыма наплывает и рассеивается. Покинув свою рамку резного дуба, нимфа с распущенными волосами, в лёгком одеянии коричневато искусственных тонов, нисходит из своего грота и, пройдя под тесносплетёнными кронами тиссов, останавливается над Цвейтом.)

ТИССЫ: (Перешёптываясь листьями.) Сестра. Наша сестра. Тсс.

НИМФА: (Мягко.) Смертный! (С сочувствием.) Не убивайся ты так, не надо!

ЦВЕЙТ: (Переколыхиваясь, как желе, глубже под ветви в полоски солнечных лучей, с достоинством.) Какой апофеоз. Я чувствовал, от меня ждут этого. Сила привычки.

НИМФА: Смертный! Ты отыскал меня в плотской компании: канканки, любители фривольных пикничков, кулачные бойцы, знаменитые генералы, бессмертные пантомимщики в тугих трико и лощёные танцоры шимми, Ла Аврора и Карини, музыкальный акт, хит века. Меня окутывала дешёвая розовая бумага, пропахшая солидолом. Я была окружена прогорклыми скабрезностями клубменов, историями для возбуждения неоперившейся юности, рекламой прозрачненьких, подзаряженой игральной зернью и подкладками для бюста, интимными вещицами и почему следует носить тугие рейтузы, с отзывом восхищённого джентельмена. Из полезных советов для тех, кто замужем.

ЦВЕЙТ: (Приподымает свою черепашью головку к её лону.) Мы встречались где-то прежде. На иной звезде.

НИМФА: (Опечалено.) Резиновые товары. Без износа, поставки аристократии. Корсеты для мужчин. Я исцеляю от припадков, или альтернативное применение деньгам. Отзывы пользовавшихся чудесным увеличителем грудей профессора Волдмена. За три недели мой бюст увеличился на четыре дюйма, сообщает м-с Гас Раблин с фото.

ЦВЕЙТ: Это вы про ФОТО-КРОХИ?

НИМФА: Ну, да. Ты унёс меня с собой, обрамил меня дубом и блестками, поместил над своим брачным ложем. В один из летних вечеров, без свидетелей, ты поцеловал меня в четырёх местах. И любящим карандашом подтушевал мне глаза, груди и срам.

ЦВЕЙТ: (Смиренно целует её длинные волосы.) Твои классические формы, прекрасная бессмертная. Мне радостно было смотреть на тебя, восхвалять тебя, творение красоты, почти поклоняться.

НИМФА: Тёмными ночами мне слышны были твои восхваления.

ЦВЕЙТ: (Поспешно.) Ну, да, да. Ты хочешь сказать, что я… Сон в любом из нас раскрывает худшие стороны, кроме, пожалуй, детей. Знаю, я свалился с кровати или, вернее, был вытолкнут. Сталистое вино, говорят, помогает от храпа. Что до прочего, то имеется английское изобретение, брошюру о котором я получил несколько дней назад – ошиблись адресом. Средство, как его вставлять, что приводит к бесшумному, неприметному выпшику. (Со вздохом.) Спокон веков, всё то же! Непрочность, имя твое – брак.

НИМФА: (Затыкая пальцами уши.) А слова-то! Таких не водится в моем лексиконе.

ЦВЕЙТ: Ты понимала их?

ТИССЫ: Тсс.

НИМФА: (Прикрывает лицо рукой.) А уж чего мне пришлось насмотреться в этой спальне! Что только не видели мои глаза.

ЦВЕЙТ: (Извиняющеся.) Знаю. Грязное личное бельё, осторожней с изнанкой. Колечки разболтались. Из Гибралтара, долгим морским путем, давным-давно.

НИМФА: (Опуская голову.) Хуже! Хуже!

ЦВЕЙТ: (Осторожно призадумывается.) Тот старый ящик-футляр. Но её вес был ни при чём. Она весила ровно одиннадцать стоунов и девять. Это уже потом, как отняла от груди, поправилась на девять фунтов. Там оказалась трещина и клея мало, а? И тот идиотский оранжевый сосуд с одной всего ручкой.

(Слышится шум водопада со звонким журчанием струй.)

ВОДОПАД:

Пулафока! Пулафока!

Пулафока! Пулафока!

ТИССЫ: (Сплетая свои ветви.) Слушай. Шёпот. Она права. Наша сестра. Мы росли и давали тень в нескончаемые летние дни.

ДЖОН ВАЙЗ НОЛАН: (В глубине, в униформе Ирландских Государственных Лесничих, снимает свою шляпу с перьями.) Процветайте. Давайте тень в нескончаемые летние дни, деревья Ирландии.

ТИССЫ: (Бормоча.) У Пулафоки с экскурсией старшеклассников? Кто покинул своих, клянчащих корж, одноклассников, устремясь в нашу тень?

ЦВЕЙТ: (Узкогрудый, покатоплечий, пухлый, в непонятном подростковом костюме в серо-чёрную полоску, в белых тениссных туфлях и гольфах закатанных книзу, с кокардой на красной школьной фуражке.) Я был подростком, переходный возраст. Много ли надо было? Подколыхивающий экипаж, смешанные запахи дамской раздевалки и уборной, давка в толпе на старой Римской лестнице, потому что они любят грудиться—стадный инстинкт—и тёмная сексопахучая винтовая лестница театра. Даже ценник на их нижнем белье. А тут жара. В то лето отмечались приливы зноя. Школа кончилась. И винный пирог. Дни Альционы.

(Дни Альционы: старшеклассники в белых с голубым футбольных джерси и в шортах, Мастер Тернбул, Мастер Абрахам Чаттертон, Мастер Оуэн Голдберн, Мастер Джек Нередит, Мастер Перси Эпджон стоят в просвете между деревьев и аукают Мастеру Леопольду Цвейту.)

ДНИ АЛЬЦИОНЫ: Макрель! Опять улизнул от нас. Гип-гип! (Орут «ура!».)

ЦВЕЙТ: (Неуклюжий юнец, ошарфленый и орукавиченый, ошалелый от града снежков, пытается подняться.) Опять! Я чувствую себя шестнадцаткой! Какой балдёж! Пусть грянут колокола на Монтейс-Стрит. (Он слабенько уракает.) Ура нашей школе – до небес!

ЭХО: Балбес!

ТИССЫ: (Шелестя.) Она права, наша сестра. Шёпотом. (Шепотные поцелуи слышны по всему лесу. Лица дриад выглядывают из стволов деревьев и меж листвы, наполняя их цветеньем.) Кто осквернил нашу молчаливую сень?

НИМФА: (Застенчиво, через раздвинутые пальцы.) Там! Не таясь?

ТИССЫ: (Склоняясь.) Да, сестра. И на нашу девственную мураву.

ВОДОПАД:

Пулафока! Пулафока!

Пулафока! Пулафока!

НИМФА: (Разводя пальцы.) О! Бесстыдство!

ЦВЕЙТ: Я рано созрел. Юность. Фавны. Это было моим жертвоприношением богу леса. Цветы тоже цветут весной. Стояла пора парования. Капиллярное притяжение – естественный феномен. Лотти Кларк, льноволосая, я увидел её на ночном горшке через неплотно сдвинутые шторы, в театральный бинокль бедного папы. Бурёнки рьяно хрумкали траву. Стадо спустилась с холма у Риальто-Бридж, искушать меня своим потоком животного духа. Покрывались, и я… Тут и святой не выдержал бы. Бес овладел мною. А к тому же, кто видел?

(Побродяжка Боб, белолобый телёнок, просовывает жующую голову с влажными ноздрями сквозь листву.)

ПОБРОДЯЖКА БОБ: Моя. Моя видеть.

ЦВЕЙТ: Естественное удовлетворение потребности. Обстоятельства подставляют случай. (С пафосом.) Ни одна девушка на меня и глянуть не хотела, когда пришла моя пора на них. Слишков невзрачен. Они не играли…

(Высоко на Тёрне, проходя через родендродоны, клочкохвостая козочка с тугим выменем, сыпанула катяшки.)

КОЗОЧКА: (Блеет.) Мегегэггегг! Наннанане!

ЦВЕЙТ: (Без шляпы, раскраснелый, покрытый колючками чертополоха и репейника.) Регулярно занимаясь. Обстоятельства появляются после случаев. (Он пристально смотрит вниз на воду.) Тридцать две кверхтормашки в секунду. Гнетущий кошмар. Головоломный Илия. Падение с утёса. Печальный конец служащего гостипографии.

(По сребротихому летнему воздуху манекен Цвейта, забинтованый мумийным полотном, катится, переворачиваясь, с утёса Львиная Голова в пурпурные алчущие воды.)

МАНЕКЕНОМУМИЯ: Вррррцццрррцрлобсшрэ?

(Далеко в заливе между маяками Бейли и Киш идёт под парусами КОРОЛЬ ИРЛАНДИИ, посылая суше расширяющийся султан угольно-чёрного дыма из своего раструба.)

СОВЕТНИК НАННЕТИ: (Один на палубе, в тёмной альпаке, жёлто-ястребинолицый, рука в вырезе жилета, возглашает.) Когда страна моя займёт свое место среди наций Земли, тогда, и не ранее, пусть напишут мою эпитафию. Я свершил…

ЦВЕЙТ: Подкатило. Прфф.

НИМФА: (Заносчиво.) У нас бессмертных, как ты сегодня убедился, нет этого места и волос там нет. Мы каменно прохладны и чисты. Питаемся электрическим светом.

(Она выгибает тело порочным извивом, закладывает указательный палец в свой рот.) Обращался ко мне. Сзади всё слышано. Да как ты мог..?

ЦВЕЙТ: (Расхаживает, топча вереск.) О, я был полнейшей свиньей. Я и клизмы ставил. На треть пинты квассии добавить столовую ложку минеральной соли. Вверх от основания. Спринцовкой Гамильтона Лонга, подругой дам.

НИМФА: В моём присутствии. Пудровая пуховка. (Она краснеет и выставляет колено.) И прочее.

ЦВЕЙТ: (Подавленно.) Да. Peccavi! Я поклонялся этому живому алтарю, где спина сменяет своё имя. (С нежданным жаром.) А почему одной лишь тонко надушенной, унизанной перстнями руке, руке что правит..?

(Фигуры вьются, змеясь медленным лесным узором около древокомлей, взманивая.)

ГОЛОС КИТТИ: (Из чащи.) Покажи-ка нам какую-то из этих подушечек.

ФЛОРИ: Нате вам. (Вальдшнеп неуклюже пропархивает через подлесок.)

ГОЛОС ЛИНЧА: (Из чащи.) Фью! Ссыт кипятком!

ГОЛОС ЗОИ: (Из чащи.) Прямиком из жаркого местечка.

ГОЛОС ВИРЕЖА: (Птицевождь, синеполосатый и оперенный, в военных доспехах продирается сквозь трескучий тростник по жолудям и орешкам бука.) Горячо! Горячо! Мудрый Сидящий Бык!

ЦВЕЙТ: Это сильнее меня. Теплая вмятина от её тёплых форм. Даже присесть куда садилась женщина, на её сбегающиеся атласно-белые складки, слегка раздвинув ляжки, словно обещанье предельного блаженства. Такие женственно полные. Меня от этого буквально распирает.

ВОДОПАД:

Пулафока! Пулафока!

Пирполняет! Пирполняет!

ТИССЫ: Тсс! Скажи, сестра!

НИМФА: (Безглазая, в белом одеянии монахини, чепец и обвязка с громадными крылами, уставясь в немыслимые дали, негромко.) Монастырь Умиротворения. Сестра Агата, гора Кармел, явления Нока и Лурдса. Желания полностью иссякли. (Она склоняет голову, вздыхая.) Все эфемерно. Где кремовые чайки грёз машут над водами тёмными. (Цвейт привстаёт. Задняя пуговица его брюк отскакивает.)

ПУГОВИЦА: Бип!

(Две стервозы с танцулек Кумба, дождюя мимо, вопят, как ошалелые.)

СТЕРВОЗЫ:

О, Леопольд посеял штучку от трусов.

Теперь не знает как и быть,

Чтобы не падал,

Чтобы не падал.

ЦВЕЙТ: Вы разрушили очарование. Последняя соломинка. Что от вас осталось бы, черницы и послушницы, на полной эфемерности? Застенчиво, но с охоткой, как начавший ссать осёл.

ТИССЫ: (Теряя фольгу осыпающейся листвы, их кряжистые руки стареют и колышутся.) Решительно!

НИМФА: Святотатство! Посягнуть на мою добродетель! (Большое влажное пятно появляется на её одеянии.) Осквернить мою невинность! Ты не достоин касаться даже края одежд чистой женщины. (Она схватывается за своё одеяние.) Погоди ж, Сатана. Вот ты и отпел свои любовные песни. Аминь. Аминь-Аминь-Аминь. (Она выхватывает стилет и, одетая в кольчугу избранного рыцаря девяти, ударяет его в пах.) Некум!

ЦВЕЙТ: (Вздрагивает, перехватывает её руку.) Хой! Небракада! Кошка с девятью жизнями. Играть честно, мадам. Никаких садовых ножиков. Лисица и виноград, так что ли? Чего нам не хватает с вашей колючей проволкой? Распятие узковато? (Он хватает её запону.) Вас потянуло на святого аббата, или Брофи, хромого огородника, а может охота бесструйной статуэтки водолея, или доброй матушки Альфонсуса, а вдобавок и Райнарда?

НИМФА: (С криком вырывается от него, теряя одеяние, её гипсовая отливка трескается, облачко смрада вырывается из трещины.) Поли..!

ЦВЕЙТ: (Кричит ей вслед.) Как будто вы сами не занимаетесь этим втихомолку. Без дрыганья и массы тягучей жижы по всей тебе. Проверено. Ваша сила в нашей слабости. Какая нам плата за жеребцованье? Сколько выложите на бочку? Нанимаете мужчин-танцоров на Ривьере, я читал. (Убегающая нимфа голосит и причитает.) Ага! У меня за плечами шестнадцать лет чёрного рабского труда. А завтра присяжные присудят мне алименты? Хотя бы пять шиллингов, а? Меня не проведёшь, ищи дурака. (Он внюхивается.) Однако. Лук. Прогорклый. Сера. Жир.

(Фигура Беллы Коен предстаёт перед ним.)

БЕЛЛА: Ещё меня узнаешь.

ЦВЕЙТ: (Спокойно оглядывает её.) Сгинь. Баранина под вид ягнятинки. Длинные зубы и избыток волос. Сырая луковица на сон грядущий подправит твой цвет лица. И займись какими-нибудь упражнениями от двойного подбородка. У тебя глаза так же тусклы, как и в твоём чучеле лисицы. Размер под стать твоим прочим приметам, только и всего. Я тебе не трехлопастный пропеллер.

БЕЛЛА: (Презрительно.) Фактически, ты не рысак. (Её свиноматка гавкает.) Fohracht!

ЦВЕЙТ: (Презрительно.) Сперва почисть свой безноготный срединный палец; стылая молофья каплет с брюха на твой куриный гребешок. Хапни горсть сена, да утрись.

БЕЛЛА: Знаю я тебя, рекламист! Треска дохлая!

ЦВЕЙТ: Видал я тебя, бандерша! Торговка сифилисом и слизью!

БЕЛЛА: (Оборачивается к роялю.) Которая из вас играла марш из САУЛА?

ЗОЯ: Я. Поберегите свои мозоли. (Она бросается к роялю и лупцует там аккорды, руки вперекрест.) Собачий вальс. (Оглядывется назад.) Эй, кто это там пристраивается приласкать мои солодушки? (Отбегает обратно к столу.) Что твоё – моё, а всё моё – частная собственность. (Китти обескураженно облепляет свои зубы серебряной бумажкой. Цвейт приближается к Зое.)

ЦВЕЙТ: (Негромко.) Верни мне ту картофелину, ладно?

ЗОЯ: Фант, превосходная штучка, лучше не бывает.

ЦВЕЙТ: (С чувством.) В ней ничего такого нет, а всё же – память по бедной маме.

ЗОЯ:

Что-то дай, да отними,

Господь спросит где оно,

Скажешь: «Я не знаю где.»

Спустит Он тебя на дно.

ЦВЕЙТ: Это реликвия. Пусть останется мне.

СТЕФЕН: Иметь иль не иметь, вот в чём вопрос.

ЗОЯ: На. (Она задирает на себе подол халата, обнажая голую ляжку, и развязывает картофелину из верха своего чулка.) Кто прячет – знает где найти.

БЕЛЛА: (Хмурится.) Кончай это. Тут не мюзик-холловы показы. И смотри, не раздолбай пианино. Кто тут наяривает? (Она идёт к пианоле. Стефен роется у себя в кармане и, вынув банкноту за уголок, протягивает ей.)

СТЕФЕН: (С преувеличенной галантностью.) Этот шелковый кошелёк я изготовил из свиного уха публики. Мадам, прошу прощения. Если вы мне позволите. (Он указывет неопределённо на Линча и Цвейта.) Мы все из одного марьяжа: Кинч и Линч. Dance ce bordel ou tenous nostre etat.

ЛИНЧ: (Кричит от очага.) Дедалус! Благослови её за меня!

СТЕФЕН: (Даёт Белле монету.) Золото. У неё.

БЕЛЛА: (Смотрит на Зою, Флори и Китти.) Вы хотите трёх девочек? У нас они по десять шиллингов.

СТЕФЕН: (С восторгом.) Сто тысяч извинений. (Он роется снова и дает ей две кроны.) Позвольте, brevi manu, у меня что-то со зрением. (Белла отходит к столу и считает деньги, покуда Стефен односложно говорит сам с собой. Зоя подскакивает к столу. Китти виснет на шее Зои. Линч встаёт, оправляет свою кепку и, обхватив Китти за талию, добавляет свою голову в группу.)

ФЛОРИ: (В тяжкой попытке приподняться.) Ой! У меня нога затекла.

(Она ковыляет к столу. Приближается Цвейт.)

БЕЛЛА, ЗОЯ, КИТТИ, ЛИНЧ, ЦВЕЙТ: (Тараторя и огрызаясь.) Джентельмен… десять шиллингов…платит за троих… Минуточку, позвольте мне… этот джентельмен платил отдельно… кто это хватает?..ой… смотри кого лапаешь… вы останетесь на ночь или ненадолго?.. кто это сделал?.. вы, извините, лжёте… джентельмен уплатил как джентельмен… выпить… уже давно за одиннадцать…