Текст книги "Улисс"

Автор книги: Джеймс Джойс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 48 страниц)

Теперь же поведём речь о товариществе, что собралось там, вознамерившись напиться допьяна, сколько в кого влезет. Разных чинов школяры, сидели по обе стороны стола. Помянутый уже Диксон, научающийся при университете святой Марии Благомилостивой, с другими своими соучениками: Линчем и Медденом, школярами медицины, и рыцарь вольного чина Лениен, и один из Альба Лонги, некто Кротерс, и молодой Стефен, видом подобный монахам, сидел во главе стола, да ещё и Костелло, по прозванию Резвец Костелло, за искусность его пошутить, и промеж них, за вычетом Стефена, был он всех более пьян и всё домогался ещё хмелезелия, и там же средь них добрейший сэр Леопольд. Однако ж, и молодого Малачи они дожидали, который обещался придти ибо, сказано, клятву свою ломает тот лишь, кто не годящ на доброе дело. И сэр Леопольд сидел с ними, ибо имел крепкое дружество к сэру Саймону и этому его сыну, молодому Стефену, а кроме упокоила его приятнейшая там истома, после долгих скитаний, понеже почтительнейше они к нему обращались. Утомлеённость и умиление отвратили его намерение уходить.

А уж это были острословные школяры. И он слушал их резонсы, один ученей другого, касаемо родов и справедливости; Медден доказывал, что в подобном случае бабу должно умертвить (ибо такое сталось за несколько лет до этого с женщиной из Эбланы, что нынче уж в мире ином, а в ночь накануне её смерти все лекари и знахари сходились на совет по её случаю). И прочие говорили, что ей надобно жить дальше, во исполнение сказанного изначально: женщина да родит в муках; и все, кто держался такового представления, отрицали справедливость слов Меддена, ибо, по его трактованию выходило, что лучше пусть умрёт она. Немало же кто, а средь них вьюнош Линч, сокрушалися тем, что мир нынче напрямую злом управляем, но так уж споконвеку водится, хоть простолюдинов уверяют в обратном, что ни в одном законе, ни в его толкователи пользы нет. Воздаяние же у Господа. Это кратко сказалось, но все воедино возопили, нет, клянёмся нашей матерью Девой, бабе должно жить, а младенцу помереть. Отже взъярились они, как от спора тако ж и от пития их, но вольный рыцарь Лениен выказал удальство, налив им ещё эля, абы ни малой мерой веселие не умалялось. И тогда вьюнош Медден поведал всем в полноте оный случай, как сталось, что она умерла, и как ради святой веры, по наущению пилигрима и юродивого, и для ради обета данного святому Ултану из Арбраккана, добрый муж её противился её смерти, отчего все нежданно они закручинились. И такую держал к ним речь вьюнош Стефен: Роптанье, сэры, нередко средь несведущих. Нынче оба—и дитё, и родительница—славят своего Творца, один в сумраке лимба, другая в огне чистилища. Но блюдите чувство благодарения в своих Богоувозможненных душах, кои мы еженощно обневозможниваем, прегрешая тем самым против Святаго Духа, Истиного Бога, Господа и Дарителя Жизни!

Ибо, сэры, вёл он далее, похоть наша кратка. Мы лишь орудие малых созданий тех, что внутри нас, ибо не мы есть доконечная цель природы. И тут младой Диксон вопросил Резвеца Костелло, какую бы тот поимел цель? Но тот был сверхмерно пьян и насилу выговорил, что он завсегда сбесчестит всяку бабень, будь она жена иль дева, иль что там ещё, коли так уж ему предвидено избавляться от отягчающей похотливости. На что Кротерс из Альба Лонги вознёс хвалу зверьку-единорогу вьюноши Малачи, единожды в тысячелетие является он, всех прочих при явлении сём рогом своим протыкивая, как ни исхитрялись бы на него ополчившиеся: присягаясь всем, и не ежиножды, святым Хьуйсом, его покровителем, что ему гоже делать всяко и разно, что заложено в мужчине к деланью. К сему засмеялись они разпревесело, только вьюнош Стефен и сэр Леопольд, который никогда не смеялся прилюдному шутованию, коего не разделял бы вполне, а тако ж оттого, что печаловался о всякой страждущей, кем бы она ни была, и где бы ни пребывала. Затем вьюнош Стефен держал заносчивую речь о матери Церкви, да отринет она святотатца от груди своей, о каноническом законе, о Лилит, покровительнице абортов, о захождении в тягость от ветром вдутых семян ясности, или от способности вампиров рот в рот или, как повествует Вергилий, под влиянием божественных сфер, или от запаха лунного цветка, или когда какая ни есть она ляжет с женщиной, с которой перед тем возлежал её муж efectu secuto, или от злоключенья в ванне, согласно мнениям Авероэса и Моисея Маймонида. Он говорил и том, как к концу второго месяца вдыхается душа человечья, и как во всех нас наша святая матерь споконвеку объемлет души, к вящей славе Господней, тогда как мать земная всего лишь брюхатится, чтоб скотски родить и умереть, как по канону и надлежит ей, ибо так возвещает хранитель рыбачьей печати, и он же тот благословенный Петр, на чьём камне святая церковь веками покоится. Все эти бакалавры вопросили затем у сэра Леопольда, подверг ли бы он, в таком случае, угрозе её особу, рискуя жизнью жизнь спасти. Насторожённый умом, имел он обычай ответствовать для вящего всем ублаготворения, но тут, возложа руку на челюсть, известил уклончиво, по своему обыкновению, что, насколько известно ему, всегда любившему физическую науку любовью непосвящённого, и к тому же согласно его опыту, столь редко внимавшему подобным случаям, добро уже то, что Матерь Церковь одним ударом рождение и смерть чеканит, и таковой вот речью избег вопроса их. Вот где истинное, сказал Диксон и, коли не заблуждаюсь, брюхатое слово. Услыхав это, вьюнош Стефен дивоглядно возвеселился и переиначил, что окрадывающий нищего преумножает ему богатство, ибо он во хмелю становился буен, каковым, опять-таки, пребывал.

Но сэр Леопольд внимал слову его с кручиной, ибо и пред тем опечален уж был ужасвселяющим криком вопленным женщин в страде их, да к тому ж в думах о своей милостивой леди Марион, что родила ему одним-единого младенца мужеска пола, а тот на одиннадцатом дню жизни помре и не нашлось кудесника спасти от столь мрачной судьбины. Невиданно уязвилось сердце её тем злоключением, а к похоронам она сработала добрый жилет ему, цветочку паствы, из шерсти агнца, не то совсем ведь пропадёт и закоченеет он там лёжачи (ибо сталось это посеред зимы): тож не имел ныне сэр Леопольд от плоти своей мужеска дитя-наследника и взглядывал на сына друга своего, и кручинился о своём минулом счастии, и скорбел он, что не дано ему сына благородного духом (ибо все говорили о гожем младенца сложении), так же кручинился он, не меньшей мерою, о юном Стефене, ибо тот жил буйственно средь этого отребья и губил имение своё с блядьми.

Под этот час юный Стефен наполнил все, кои стояли порожними, чаши – так что едва не досталось и уклончивейшему, кабы не отгородился от приуготованной ему толики, в чём он упорствовал с допрежним старанием, Стефен же возгласил себя самочинным священослужителем, дающим им залог воплощённого Христа, который в его толковании есть Гвалт. "Так изопьём",– глаголил он,– "из чары сей и выхлещем это винище, оно суть не часть плоти моей, но души моей воплощенье. Отриньте хлеба кус, оставив тем, кто живёт хлебом единым. И да не убоитесь и наименьших потреб, ибо сила его утешительнее, чем огорчение горестями. Воззрите все!" И он показал им блескосяйные монеты, в доказательство, и златочеканщиков бумаги, стоимостью в два фунта и девятнадцать шилингов, воздаяние за сложенную им песнь. Все они восхитились воочию зря на богатство столь многоценной казны перед собою. Его же слово было таковым:

Воззрите, о человеки, на огрызки времён, что составляют постройки вечности. Что сие означает? Ветр желаний колышет терновник, но затем тот, из куста колючего, обращается в розу на распятии времени. Истинно говорю вам. В лоне женщины слово становится плотью, но в духе творящего вся плоть преходящая становится словом неподвластным тлену. Се есть второтворением. Omnis caro ad te venient. Веруем в жизнетворное имя её, испустившей в путь нашего Откупителя, Целителя и Пасителя, имя матери нашей мочной, досточтимейшей матери, ибо—по складному речению Бернардуса—обрела она omnipotentiam deiparde supplicem, себто, ведайте, право всемогущего заступничество, ибо она суть вторая Ева; и она даровала нам спасение, яко же сказано Августином, егда первая, прапрароженица, с коей увязаны мы последовательной перекрестносвитостью пуповин, продала нас всех, в семени, на корню и в поколениях, за грошовое яблочко-дичку. Но внемлите: вот что есть суть. Либо она познала его, я говорю о второй, и состоялось лишь создание её создания, vergine madre figlia di tuo figlio, либо она его не познала и потому пребывает в равной отринутости и неведении, как и Петр Рыбник, который живёт в доме, который построил Джек, или Иосиф Столяр, покровитель счастливого конца всех несчастливых браков, parce que M. Leo Taxil nous a dit que qui l'aviet mise dans ette fishue position c'etat le sacre pigeon, ventre de Dieu! Entweder транссубстанциальность oder сосубстанциальность, но никак не подсубстанциальность. (И тут все взвопили, по причине столь едкого слова.) Беременность без радостей, (изрёк он) роды без болей, тело без запятнанности, брюхо без тяжести. Да поклоняются похотливцы с верою и рвением. Коли будет на то соизволение, мы всё ж выстоим, выскажем.

И тут Резвец Кастелло грянул кулаком о стол и запел срамную песенку СТАБУ СТАБЕЛЛА про красотку, что попала на стрючок добрячего отрываки из Олмани, которую он и завалил: ПЕРВЫЕ ТРИ МЕСЯЦА ДУРНО БЫЛО ЕЙ, СТАБУ, как тут сестра Квигли гневливо их просила, утишьтесь, мол, и стыд какой, невиданно-неслыханно, сколько было на её памяти работников у лорда Эндрю, ибо она пеклась, дабы никакая буйная свара не повредила репутации её попечителя. То была древняя и скорбная матрона упокоенного вида и христианнейшего обхождения в одеянии тёмном, под стать к её мигреням и изморщиненному обличью; увещевание возымело действие, ибо немедля Резвеца Костелло стали они одергиваться и наставлять невежу: кто с вежливой грубостью, а кто и с угрозливой лестью, пока все не ополчились на него – чума на этого балду, какого дьявола он, ты клоун, ты кваша, ты в пестре найденый, ты дешёвка, ты балала долбаная, ты икра дуролома, ты сортирный осадок, ты недоабортированный, заткнуть его пьяное хайло, этому Господом проклятому шимпанзе – добрейший же сэр Леопольд, отмеченный цветком тихого, увещевал кротко, и при том вразумляюще, что место-де и наисвятейшее и наидостойнейшее наисвятейшим полагаться.

Дабы не витийствовать в многословиях, едва минуло это пришествие, как мастер Диксон из Марии на Эклес, по-доброму ухмыляялсь, вопросил младого Стефена, в чём суть причина его решения отринуть монаший чин, и тот ответил ему: послушность во чреве, доброчестие в могиле, но невольная бедность во все дни жизни его. Мастер Лениен на это ввернул, что прослышал о его беспутствах и как он—уж такой идёт поголос—запятнал хрупчайше милейшую добродетель благоверной девицы, что есть совращением малых сих, и все они на том единодушно взбурлили веселием и подъяли тосты за его отцовство.

Но он отвечал весьма складно, что истинное положение дел начисто противоположно их домыслам, ибо он вечный сын и девственик вовеки веков. На что веселие их взбурлило ещё более, и они представили, как на театре, курьезный обряд его брачного сочетания с показом обезодёженья и обесцветоченья девиц, по обряду священиков Мадагаскар-острова, где молодая обряжена в белое с шафрановым, жених же в белом и торчащем, с непременным возжиганием нарда и свечей на ложе молодых, а священослужители при том распевают славословия и гимн Ut novetur sexus omnis corporis mysterium, покуда он её на нём обездевствует. На это он выдал им пленительную плевственную оду—творение утончённейших поэтов: мастера Джона Мандона и мастера Френсиса Маймонта—из ДЕВИЧЬЕЙ ТРАГЕДИИ, писанную для подобного же сочленения любящих: В КРОВАТЬ, В КРОВАТЬ шло в ней как бы припевом исполняемым с аккомпаниёбельной слаженностью на целколомчелях. Изысканно сладостная и нежнейше прельстительная эпиталама для юных любвевкушателей, вводимых нимфосвитой с благоухающими факелками на квадропедный просцениум для бракосоития. «Они сочно сочетались,»– сказал мастер Диксон, взвеселясь,– «но слышь-ко, юный сэр, лучше б им прозываться Манда и Мамонт – из подобного совокупления воистину многое может выйти.» Молодой Стефен на то ответил, что и впрямь, насколько помнится, у них было одно мнение на двоих и одна шлюха для перемены в восторгах сладострастья, ибо жизнь бурлила весьма высоко в те дни, и обычай страны снисходил к таковому. Не сыскать, продолжал он, более великой любви, нежели в друге, который подкладывает жену свою другу своему. Пойди-ка отмочи такое ж, ибо так—или в таком роде—говорил Заратустра, когдатошний лектор французской литературы на жалованьи от короны в университете Оксхвоста, и не родился ещё человек, коему с большим вниманием внимало бы человечество. Нелегко ввести чужака в свою башню, зато у тебя будет лучшая из подержанных кроватей. Orate, fratres pro memetipso. И да взвопим «аминь!» всем миром. Вспомни, Эрин, твои поколения и дни былые, как ты тихо сидела подле меня и моего слова, но привела чужака к моим вратам, вершить прелюбодейство у меня на глазах и жиреть и брыкаться как валаамица. Так-то согрешила ты против света и сделала меня, твоего господина, рабом прислужников. Воротись, воротись клан Милли: не забывай меня О, Майлесин. Почему ты свершила эту мерзость мне и отшвырнула меня ради торговца корешками ялапы, и отринула меня к романцам, и индийцам с тёмной речью, с коими же дочери твои возлежали прельстительно. Зри же теперь вперёд, народ мой, на землю обетованную, воззри с Хореба и с Нибо, и с Пиего, и с Хеттенских Рогов на землю, где текут молочные и денежные реки. Но меня ты вспоила молоком горечи: и поцелуем пепла коснулась ты уст моих. Эта мгла внутренняя (рёк он далее) не просветилась вразумлениями греко-семидесяти ветхих заветов, ни возвещением с небес Востока тому, кто взломал врата адовы, побывав во тьме запредельной. Свыкание снижает ужасание (как говорил Туллий о любезных ему стоиках), и Гамлет, отец его, являет принца без наименьшей искорки зажигательности. Дохляк-аморфник в полдень жизни это ж просто чума египетская и наиподходящие ubi и quomodo для ему подобных – сумрак предрождения и посткончины. И поскольку концы и пределы всех вещей определяются—в некотором смысле и мере—их зачатием и происхождением, то многосложное соответствие вызывающее послеродовой рост, состоящий из регрессивных метаморфоз последующего уменьшения и снижения, что приведёт к финалу, согласно с природой, ибо в этом суть нашего субсолнечного существования. Пожилые сестры втаскивают нас в жизнь: мы орём, тучнеем: резвеем, вклиниваемся, сщепляемся, отваливаемся, усыхаем, умираем: над нами, мертвыми, они склоняютя. Сперва спасение от вод старого Нила, меж камышей в ложе из плетеного ивняка: под конец расселина в горе, укромная могила, где слышны лишь рыки горных барсов и опоссумов. И поскольку ни один человек не знает ни гдешность своего захоронения, ни к каким оно приведёт процессам, ни того Тофет ли ему назначен, или Эдемвиль, подобным образом же всё сокрыто, когда оглянулись бы мы из тех сфер удаленности на чтотность нашей ктотности в опосредственной гдетности.

На что Резвец Кастелло завел было Etienn chanson, но он воззвал к ним вопленно: – Внемлите: мудрость воздвигла себе дом, этот обширный величавый древневзведённый склеп, кристальный дворец Творца, где всё с иголочки, пенни тому кто найдет хоть пятнышко.

Воззри на дом что мастер Джек возвёл,

Полны в нём закрома, обилен стол,

Там, где когда-то Джек вбил первый кол.

Диким откликом грянул тут гром на дворе. Гулко грохнул осерчавший Тор: ужас вселяющий молотовержец. Бушующий шквал понудил смолкнуть его сердце. И мастер Линч призвал его поосторожней ёрничать и умоблудствовать, эвон, и боги уж гневаются на адское его суесловие и поганство. И он, досель заносчиво отважный, вдруг побледнел восковно и приметно съёжился, а тон его бахвальный разом сник и сердце встрепетало в грудной клети – до того поразил его рокот грозы.

Вот ужо понасмешничали и понашутились, и Резвец Костелло вновь подналёг на свой эль, на что мастер Лениен поклялся не отставать, что и исполнил – слово с делом у него не расходится. Но хвастунишка выкрикнул, что Ничейпапа порядком нахлестался, а ему тоже всё едино и он, не отставая, последует Его примеру. Но то было лишь уловкой, чтоб сокрыть своё отчаянье да гнетущий страх под сводами зала Рогена. Он и впрямь выпил залпом – придать себе смелости, ибо громыхало протяжно-рокочуще по всем небесам, так что мастер Медден, бывший набожным в какие-то моменты, пхнул его в бок под этот грохот рока, а мастер Цвейт, одесную от бахвала, обратил к нему увещевательное слово – усыпить тяжкий испуг заявлением, что он слышит ни что иное, как громкий шум, разряд флюида из грозовой тучи, а вот и ещё разок, но всё это в порядке вещей природных феноменов.

Но был ли страх юного Бахвала укрощён словами Увещевателя? Нет, ибо грудь его пронзал шип Горечи неподвластной утешениям. Так стало быть он не был тих, подобно одному, ни набожен, подобно другому? Ни таковым, ни другим он не был в той мере, насколько хотел бы быть тем и другим. Но отчего же он не попытался вновь прибегнуть, как в юности своей, к твердыне Святолюбия, служившей опорою ему в младые поры? Уж не различил ли он в жутком громовом раскате голос Божьего Предвещения, иль то было всего лишь—как выразился Увещеватель—грохотаньем Феномена? Внял ли он? Такому не внять невозможно, доколе не перекрыта труба Понимания (чего он не учинил бы), ибо посредством той трубы обозревал он всё сущее в стране Феномена, где в один из дней, и ему предстоит умереть, поскольку он, подобно прочим, тоже являлся преходящим явлением. Выходит, он не согласен был умереть и исчезнуть, как прочие? Никоим образом, и потому средоточием всех его устремлений было свершить наивозможно большее числа явлений, которые мужчины вершат с женщинами, следуя предписанию Феномена по книге Закона. Так, значит, ему неведома была страна именуемая Уверуй-в-Меня, что подлежала царю Бесподобному, пребывая там, где нет ни смерти, ни рождения, ни женолюбства, ни материнства, куда приидут все, кто верует? Разумеется, Боголюбивый твердил ему о той земле, и Благочестивый указывал ему путь туда, но случилось так, что на пути он оступился с некоей шлюхой (прельщающей взор наружности), по имени (с её слов) Пташка-в-Руке, она-то и сманила его своей лестью насторону с пути праведного, заговорив к нему таким образом: – Эй, красавчик! не проходи мимо, я покажу тебе славное местечко!– и, стелясь пред ним столь ласкающе, она вовлекла его в свой грот прозываемый Двое-в-Кустике, а более высокоучёные именуют его Плотским Совокуплением.

И именно это было пределом желаний любого из сборища засевших в Обители Материнства, и когда им встречалась эта шлюха – Пташка-в-Руке (что пособничала всем мерзостным заразам, чудищам и пакостному бесу), они выскребали свое достояние до последнего гроша и отправлялись к ней, и познавали её. Относительно канонов Уверуй-в-Меня они, как один, твердили, что это всего лишь понятие и ничего более и нет никакой возможности его осмыслить, ибо, во-первых, Двое-в-Кустике, куда она их сманивала, был весьма премиленький грот с четырьмя подушками, а поверх них четыре билетика с вытиснутыми на них словами: Спиночёс, и Наоборотка, и Глиномес, и Щечка-к-Ложке; а, во-вторых, они ничуть не опасались грязной заразы – Всегноя, и чудищ мерзких, ибо Презерватив давал им прочный щит, бычьекишочный, а в-третьих, для них даже и угроза Отпрыска пресекалась мерзопакостным бесом, благодаря всё тому же щиту, именуемому ещё Дитегубец. Так что, все они отдавались своей слепой похоти, м-р Шутник и м-р Иногда Набожный, м-р Обезьян Винохлёб, м-р Лже-Рыцарь, м-р Элегантный Диксон, Юный Бахвал и м-р Осмотрительный Увещеватель. А между тем, О сборище порочных, как глубоко вы обманулись, ибо то было-таки гласом Господа и Он, преисполнясь наигорчайшим гневом, уж скоро возъемлет руку Свою и выплеснет их души – за гнусность их, и за выпрыски мимо, чинимые ими вопреки Его слову, кое плодиться и размножаться пламенно призывает.

Итак, в четверг, шестнадцатого июня, Патк. Дигнам скоропостижно уложен в глину, от апоплексии, и, после томящей суши, сподобил Господь – подождило; баржевики, приводящие свои суда по воде за пятьдесят миль, или того около, с грузом торфа, говорили, что посевы не прорастут, поля иссыхают, болота шибко поблекли и завонялись, да и торфяники также, аж дышать тяжко. Всходы овсюга посохли на корню, без капли воды; никто и не упомнит, когда ещё бывала столь затяжная сушь. Бутоны роз покоричневели и взялись пупырьями, на холмах – ничегошеньки, кроме иссохшего тростника да хвороста, что займётся от первой же искры. В миру все толкуют, а уж им-то ведомо, что ущерб от великого ветродуя, в феврале минувшего года, и то – мелочь, рядом с эдакой засухой. Но потихоньку да, как говориться, полегоньку, с заходом солнца поднялся западный ветер и ближе к ночи громадные, набухшие облака надвинулись, и те, кто понимает в погоде, всё поглядывали на них, где сперва поигрывали зарницы, а затем, часов после десяти, загромыхало—да уж так-то протяжно!—и все мигом – врассыпную, скорее по домам от проливного дождя; мужчины, покрывая свои соломеные шляпы клочком каким-либо, или хоть даже платком, а женский род улепётывал, подхватив подола, шибчее ливня. По Эми-Плейс, Беггот-Стрит, Дюкс-Лейн, оттуда через Марион-Грин вдоль по Холлиз-Стрит—где перед тем сухо было до костяной твердости—потоком хлынула вода, а ни дрожек, ни экипажа, ни фиакра и близко не видать, но, правда, уж не громыхало после того, первого, раската. Через дорогу напротив от двери высок. досточт. м-ра Фицгиббона, судьи (что засиделся с м-ром Хили в парке колледжа), Хват Малиган, джентельмен по всем статьям, ступив за двери от м-ра Моора, писателя (что допреж был папистом, но нынче, как толкуют люди, добрый стал Вильямит), столкнулся с Алек. Беноном, в коротком сюртуке (они ныне продаются, вместе с бальными нарядами, на Килдар-Грин), только что из Малингарского дилижанса, где его кузену и брату Мака М-на торчать ещё почти что месяц, до дня св. Свитина, и первый же вопрос: что за дела, скажи на милость, у него тут, а тот ему: домой-де, ну, а он? – в Эндрю Рогеновскую, поторчать и раздавить винишка чашку, по его выражению, а этого так и подмывает рассказать ему про шалую тёлку, дородную для её возраста и с говядами до пят, а тут, при всём при этом, дождь льёт, аж хлещет, и вот они, оба-два – прямиком в Рогенову. А там Леоп. Цвейт, из Крофордова журнала, уютно засиделся со сворой отрывак, парни – только дай: Диксон младший, школяр из моей Леди Милосердия, Вин. Линч, хлопец шотландской закваски, Билл Медден, Т. Лениен, крепко взгрустнувший из-за скаковой лошади, которой он доверился, и Стефен Д. Что до Леоп. Цвейта, так он там оказался из-за навалившейся было истомы, но теперь ему попустило, а накануне ночью снилась ему чушь какая-то, будто хозяюшка его, Молл, в красных тапках да в турецких, зачем-то, штанах, а это, по мысли тех, кто в курсе что к чему, означает перемену; мадам Пурфо в заведении ж, по случаю своей брюхатости, мается, горемыка, на кушетке – два дня уж, как ей вышел срок, акушерки стараются во всю, но та никак не разродится и ей ужо аж муторно от одного вида миски рисового отвара, что секундально осушает нутро, и дышит до того уж тяжко, не так, как должно, однако, крепкий должно быть бычочек, что так-то там толкается, но, говорят, Бог скоро даст ей разрешиться. Это она девятого родит, слыхал я, а на Пречистую отошёл её младшенький, которому было ровно годик, и, вместе с ещё тремя, что померли в грудном возрасте, вписан он красивыми буковками в королевскую библию. Муженьку-то её за пятьдесят и он методист, но принимает Святое причастие, а каждую погожую субботу его увидишь с парой сыновей за Баллокской гаванью – забрасывает спиннинг на всплеск, или в пруду заводит невод за плотичкой и окунем, и увесистую налавливает сумку, говорили мне.

Вобщем, хороший прошёл ливень и освежил всё, да и для урожая как раз что надо, правда, знающие люди говорят – после ветра и воды должон огонь нагрянуть, по предсказательствам альманаха Малачи (я слыхал, будто м-р Рассел раскопал пророческиие заклинанья такой же сути и для своей фермерской газетты), чтоб куда ни кинь выходило б по три, но это уж сплошь призрачность без дна резона – для стариканов и детворы, однако ж, иногда они угадывают в точку своими странностями – пойди пойми как.

Такие разговоры затеял Лениен в конце стола и для показа как оно пропечатано в той газетте принялся обшаривать себя (всё божился что вот-вот достанет, где-то она тут при нём), но просьбу Стефена отставить поиски и подсесть поближе исполнил вмиг. Он был в некотором роде джентельменом спорта, как говорится рубаха-парень, или свой в доску, и что касалось женщин, конской стати или недавнего скандала, знал назубок. Правду сказать, финансы он имел худые и, по большей части, околачивался в кофейнях и низкопробных тавернах, знаясь с вербовщиками, конюхами, букмекерами, праздношатающимися, жокеями, подмастерьями, потаскухами, банными дамами и прочей швалью той же масти, или с подвернувшимся констеблем, или с кем-нибудь из ипподромного закулисья, часто заполночь, до рассвета, которые, прихлёбывая из кружек, калякали с ним про сё и то. Питался он у торговцев горячим, и стоило ему заправиться всякой всячиной, или тарелкой потрохов, то, с одним единственным шестипенсовиком в кармане, мог запросто и где угодно пробиться своим языком: уж если что сказанёт, так сказанёт—хоть проститутке, хоть кому—так, что любой мамки сын лопнет со смеху. Другой же – Костелло, усёкши, стало быть, тот разговор, стал допытываться: стихи там, или рассказ какой?

– Ни то, ни сё,– говорит он,– Френк (так того звали), там насчёт коров из Керри, что всех их на убой из-за заразы. Как по мне, то хрен с ними со всеми,– продолжил он с подмигом,– и со всей ихней бычачьей говядиной, язва их побери. Рыбки в этой банке куда лучше,– и он запанибратски предложил подналечь на маринованные шпроты, что тут же и стояли, дразня его глаз, вот он и подвёл к цели, только ради которой и изощрялась вся эта его дипломатия.

– Mort aux vaches,– говорит тогда Френк по-французски, который служил у оптового торговца спиртным, имевшего винный погреб в Бордо, и он тоже калякал, как джентельмен, по-французски. Ещё дитятей был этот Френк самым, что ни на есть, никчемушником, которого его отец, местечковый голова, насилу смог продержать в школе, чтоб выучился грамоте да начал разбираться в глобусах, потом пристроил было его в университет – изучать механику, но тот закусил удила, как невыезженный жеребчик, и больше знался с правосудием да околоточным, чем со своими учебниками. Какое-то время подвизался он актёром, потом был маркитантом, не то надувалой на скачках, потом его нипочем не отвадить было от медвежьей грызни и петушиных боёв, спустя немного времени он то качался на окиан-море, то топтал дороги с племенем ромэнов, воруя наследника усадьбы, при пособничестве лунного света, или утаскивая девичье бельё, или сворачивая головы цыплятам, что сдуру выскочили за изгородь. Он пропадал столько раз, сколько у кошки жизней, и являлся опять—с пустыми карманами—к своему отцу, местечковому голове, который проливает по кружке слёз всякий раз, как его увидит.

– Да?– молвил м-р Леопольд скрестив руки, которому и впрямь хотелось разузнать,– так-таки всех и на убой? Да как же можно, я видел их сегодня утром, как шли на пароходы до Ливерпуля. (А уж он-то разбирался и в этом задумчивом скоте, и в резвой живности—жирных свинках и барашках оскопленных—послужив за несколько лет перед этим деловодом у м-ра Джозефа Каффа, достойного негоцианта, что ведёт бойкую торговлю скотом и полевые аукционы на дворе м-ра Гавина Лова по Прусской-Стрит.)

– Потому только и спрашиваю,– говорит.– Скорее весь сыр-бор из-за отвердения языка.

М-р Стефен, малось взведенно, но вполне пристойно сказал ему, что ничего подобного и что у него имеются депеши от главного императорского хвостокрута, в благодарность за гостеприимство посылается доктор Риндерпест, с репутацией лучшего дойкощупа во всей Московии – с парой мешков снадобий, дабы взять быка за рога.

– Тоже мне,– сказал тут м-р Винсент,– честный обмен. Он окажется на рогах дилеммы, если связывется с быком из Ирландии, зарубите на носу.

– Ирландский и по прозванию, и по натуре,– отозвался Стефен, с бульканьем подбавляя всем эля.

– Ирландский бык в английской посудной лавке. Я уловил тебя,– говорит м-р Диксон. – Это тот самый бык, которого прислал на наш остров фермер Николас, доблестнейший скотовод, с изумрудным кольцом в носу.

– Верно баешь,– говорит м-р Винсент чрез стол,– прямо в точку, и более упитанный и осанистый бык,– говорит он,– никогда ещё не дристал на трелистник. Рога он имел преобильные, шкуру золотистую и сладкое дымчастое дыхание рвалось из его ноздрей так, что женщины нашего острова, покинув тесто и скалки, побрели за ним, вздевая на его быковинность веночки из маргариток.

– Что толку,– подхватил м-р Диксон,– ведь он прошёл через фермера Николаса, который и сам был евнух и его кастрировал, как положено, с коллегией докторов, что и сами-то были не лучше. "Ступай же,– понапутствовал он,– и делай как тебе наказывает мой родной кузен лорд Гарри, и на том тебе моё фермерское благословение,"– и при этом он шлёпнул его по заду, весьма звучно.

– Но шлепок и благословение пошли ему на пользу,– говорит м-р Винсент,– ибо, для компенсации, он научил его фокусу, что стоит двух иных, потому-то всякая девица, иль жена, иль аббатиса, иль вдова, и поныне твердят в один голос, что они предпочтут в любое время месяца шептаться с ним на ушко в потёмках коровника, или дать, чтоб облизал ей шейку своим длинным святым языком, чем лечь с наилучшим удальцом-молодцом на все четыре края Ирландии.

– И они облекли его,– перебил его другой,– в изысканные одеянья из юбки с капюшоном и поясом, а на запястьях жабо, и подстригли чубчик, и всего его натерли спермацетным маслом, и понастроили стойла для него на каждом повороте дороги, с золотыми корытами полными отборнейшего сена, какое только есть на рынке, так, чтоб он мог спать и срать сколько душе угодно. К этому времени отец верных (так его именовали) до того отяжелел, что едва мог выходить на пастбище. Для поправления чего наши переменчивые дамочки и дамки приносили ему его жратву в подолах их фартучков, и как только брюхо его переполнялось, он восседал на свои задние части, показать их леди-сиятельствам таинство, и ревел и мукал на бычьем своем языке, а они ему вторили.