Текст книги "Улисс"

Автор книги: Джеймс Джойс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 48 страниц)

– Точно,– поддакнул другой,– и до того уж перед ним они стелились, что ему невыносимой стала даже мысль, что где-то на земле произростало б что-то кроме зелёной травки ему предназначаемой (ибо он признавал лишь такой цвет), не зря посреди острова на бугорочке водружена была доска с печатным объявлением: «По воле господина Гарри, траве из земли произрастающей – зелёной быть!»

– И потому,– перенял слово м-р Диксон,– едва зачуяв дух скотогона в Роскоммоне, или диких из Коннемары, или крестьянина в Слиго, что посеял было пригоршню горчицы, или узелок рассады брюквы, он, взбеленясь, вытаптывал половину полей, выворачивая с корнем всё, что подвернётся – согласно указу господина Гарри.

– Сперва-то они плохо уживались,–сообщил м-р Винсент,– и господин Гарри клял фермера Николаса, мол, ни кола ему, ни двора, и звал старым шлюховодом, что держит семь стерв в своём дому, и всё грозил: "Ужо, подпорчу я его делишки. Нюхнёт у меня эта тварь, чем пахнет бычатник, доставшийся мне от папаши."

– Но как-то под вечер,– подхватил м-р Диксоногда лорд Гарри начищал свою королевскую шкуру, чтобы отправиться к обеду в честь победы в лодочных гонках (он грёб широкими веслами, а все остальные—по главному правилу состязаний—должны обходиться вилами), он приметил в себе поразительное сходство с быком и, полистав замусоленный молитвенник, что валялся в его кладовке, вывел, самым положительным образом, своё происхождение от левостороннего потомка знаменитого призового быка римлян, по кличке Bos Bovum, что складно перекручивается с латыни в «большой босс».

– После этого,– встрял м-р Винсент,– в присутствии всей своей дворни лорд Гарри сунул голову в корыто для коровьего пойла и, вынырнув обратно, во всеуслышание восгласил своё новое наименование. Затем (а вода всё ещё так и текла с него) он влез в старый смокинг и юбку, из одёжек его бабули, и раздобыл грамматику бычьего языка—для изучения—но так и не смог запомнить ни слова, кроме личного местоимения первого лица, которое он списал печатнобуквенно и вызубрил наизусть, и с тех пор перед выходом на прогулку набивал себе карманы мелом, чтобы писать это слово где ни попадя – на булыгах, или на столе в чайной, или на мешке хлопка, или на поплавке. Короче, он и бык Ирландии вскоре сдружились ближе некуда – как рубаха и задница.

– Стакнулись плотненько,– присовокупил Стефен,– и мужикам-островитяням дошло наконец, что помощи ждать неоткуда, так как у неблагодарных баб на уме было лишь одно (да и ум лишь один на всех), вот и сколотили они плоский плот, взгромоздились с узлами своих пожитков на борт посудины, врубили бимсы в клямсы, поставили мачты торчком, натянули реи, выперли бушприт, ухнули, распустили три полотнища по ветру, развернули лоханку под ветер, обрубили конец, дали лево руля, подняли весёлого Роджера, издали троекратные три по три, запустили движок, отпихнулись и подалися в море – заново открывать американский континет.

– И по этому случаю,– возвестил м-р Винсенторабельный юнга шутя сложил такой вот стих:

Папа Пётр нассал в кровать,

С мудака чего уж взять?

Наш достойный знакомец, Малачи Малиган, появился в дверях как раз под конец апологии студентов, сопровождаемый только что встреченным другом; этот молодой джентельмен, по имени Алек Беннон, прибыл в город в столь поздний час с намерением купить чин прапорщика, или патент корнета-ополченца, и записаться на войну. М-р Малиган не преминул воздать дань вежливости, выразив определённое удовлетворение их темой, тем более, что та перекликалась с его личным проектом по исправлению зла затронутого в ней. Тут он раздал собранию набор визитных карточек, напечатанных в этот день у м-ра Квинела и крупным шрифтом гласили: м-р Малачи Малиган, Плодотворитель и Инкубатор, Лемей-Айленд. Его проект, незамедлительно им изложенный, состоял в отказе от круга бесплодных развлечений—типа тех, что стали основным времяпрепровождением сэра Жеманника Попрыгинса и сэра Молочнопенка Сплетнекуя в городе—с тем чтоб посвятить себя благородной миссии, для исполнения которой и предназначен наш телесный организм.

– Так просвети ж нас, добрый наш приятель,– сказал м-р Диксон. – Тут, несомненно, пахнет блудодейством. Ну-те-ка, садитесь оба. Стоймя иль сидя – цена одна.

М-р Малиган последовал приглашению и, подводя к своему замыслу, сообщил слушателям, что данная мысль осенила его при рассмотрении случаев бесплодия (как ингибиторного, так и прогибиторного) – и тут неважно является ли ингибиторность продолжением и следствием совокупительных нестыковок, или же недостаточной их сбалансированностью и, равным образом, нет смысла выискивать причины прогибиторности в конгенитальных дефектах, либо в приобретенных наклонностях. Его печалило эпидемически (как выразился он) созерцание брачного ложа обманувшихся в наипылчайшем из своих упований: ведь и помыслить страшно о несметном множестве приятных женщин пышных форм, которые становятся добычей коварных лам и зарывают свой факел в землю в стенах противоприродной обители, либо растрачивают своё женственое цветение в объятиях какого-нибудь затрапезного мускусника, тогда как могли бы преумножать взмывы блаженства, одаривая неоценимыми сокровищами своего пола – как тут не вспомнить сотни отличных парней, изнывающих без ласки, и всё это вместе взятое, заверил он, переполняет рыданием его сердце. Для пресечения затронутой несуразности, подвёл он итог, которая возникает при подавления паляще-плавящего пыла, он поимел консультации с рядом достойных экспертов и, взвесив всё досконально, решился на приобретение в неотторжимую собственность участок на Лемей-Айленде у его владельца лорда Тэлбота Малахайда, джентельмена-тори, что не слишком-то жалует нашу доминирующую партию. Именно там он предполагает устроить общенациональную оплодотворительную ферму и назвать её Омфалос, с обелиском высеченым и возведённым на египетский манер, где начнёт предлагать свои соответствующие йоменские услуги по оплодотворению любой женщины, независимо от её общественного положения и кем бы ни была направлена к нему на предмет исполнения её естественных функций. Деньги для него не цель, заявил он, и он не станет брать и пенни за труды. Неимущая кухарка равно как и дама с солидным состоянием, коль таковыми окажутся их исходные данные, найдёт в нем своего желанного, при условии, что их темпераменты послужат пылкими адвокатами их искательств. Что касается питания, кормиться он предполагает исключительно диетой из пряных растений, рыбы и кроликов—плоть столь плодовитых грызунов весьма рекомендабельна для его целей—как в варёном, так и в тушеном виде, с щепотью муската и стручком-другим перчика.

После выступления, прозвучавшего с пылким подъемом, м-р Малиган вмиг сдёрнул со своей шляпы платок, её покрывавший. Новоприбывших, похоже, прихватил дождь и, как ни ускоряли они шаг, промокли основательно, насколько можно было судить по пиджаку м-ра Малигана, что стал, из однотонно серого, пятнистым. Между тем, проект его был принят слушателями благосклонно и удостоился прочувствованных панегириков от всех, лишь м-р Диксон из Мариинского, в принципе соглашаясь, поинтересовался, с педантичным видом, не собирается ли он, вдобавок, приторговывать зимою снегом. Однако, м-р Малиган учтиво ответил въедливому оппоненту подходящей цитатой из классиков, которая в том виде, как удержалась в его памяти, казалась ему достаточно целостной и исполненой изящества поддержкой его тезису. Talis ac tanta depravatio hujus seculi, O quirites, ut matres familiarum nostroe lascivas cujuslibet semiviri lebici titillationes testibus ponderosis atque exelsis erectionibus centurionum Romanorum magnopere anteponunt, а для умов менее изощрённых он втолковал свою аналогию примерами из животного царства, более им доходчивыми: олень и лань на лесной полянке, утка и селезень на фермерском подворьи.

Носясь своей элегантностью и будучи на самом деле довольно видным мужчиной, этот балагур занялся теперь своим платьем, отпуская довольно резкие выпады в адрес нежданного каприза атмосферности, пока компания изощрялась в восхвалениях выдвинутому им проекту. Молодой джентельмен, его приятель, полнясь весельем от выслушанного пассажа, не мог сдержать его в себе и не выразить ближайшему соседу. М-р Малиган, теперь только приметив стол, поинтересовался кому предназначены эти хлеба и рыбы и, увидя незнакомца, отвесил ему учтивый поклон со словами:

– Милостивый сэр, нет ли у вас нужды в какой-либо профессиональной помощи, которую мы могли бы оказать?– А тот сердечно поблагодарил за предложение, удерживая, впрочем, должную дистанцию, и отвечал, что сам он заглянул сюда узнать о леди пребывающей в доме Рогена в интересном положении, бедняжка, по женской тягости (и тут он испустил глубокий вздох), и целью его было справиться не свершилось ли уже счастье. М-р Диксон, меняя мишень, принялся выспрашивать самого м-ра Малигана, не является ли его изначальная чресломощность, которой он так кичится, признаком яйцелопного вынашивания в простатичном мешочке, то есть, мужской матке, или же—подобно случаю с выдающимся медиком м-ром Остином Мелдоном—стала результатом волка в желудке. На таковую экзаменацию м-р Малиган всхохотал и, браво шлепнув себя ниже диафрагмы, воскликнул уморительно имитируя матушку Гроген (превосходнейший образчик всего её пола, жаль только, что потаскушка):

– Вот брюхо никогда не носившее выблядка!– Выходка получилась столь удачной, что вновь взбурлил шквал веселья, захлестывая комнату буйными восторгами. И покатила говорильня в духе подобного же шутовства, утишиваемая лишь суматохой в приёмном покое.

И тут внимавший, а это был никто иной, как студент-шотландец – льноволосый, пылкий словно пламя – в наиживейших выражениях излил поздравления молодому джентельмену и, прервав свой монолог на учащающем сердцебиение моменте, вежливым кивком дал знать сидящему напротив, чтоб оказал любезность и передал ему флягу вод сердечности, и тот с вопросительным встряхом головы (даже сто лет обучения учтивым манерам не в состоянии выработать столь изысканного жеста) переклонил бутылку над бокалом, спрашивая соседа, наипростейшим языком из всех бытующих в обиходе, не желает ли угоститься.

– Mais bien sur, благородный чужестранец,– отвечал тот весело,– et mille complimentes. Совсем не помешает. Да, мне ничего и не требовалось, помимо этого бокала, чтоб увенчать своё блаженство. Хотя, будь у меня, по милости небес, всего лишь сухая корочка в суме да кружка колодезной воды, то и такой удел—о, Боже!—я принял бы и с ликованьем сердца преклонил колена, вознося благодаренье высшим силам за счастие, которыму сподобил меня Даритель Благ.– С этими словами он поднёс кубок к губам, отпил, сколько душа желала, пригладил волосы и распахнул грудь – тут-то и выпорснул медальон на шелкóвой ленте, с обожаемым образом, который он лелеял с того мига, как её нежная рука сделала надпись. Всматриваясь в милые черты, с безмерной нежностью он молвил: – Ах, месье, видели б вы её—как посчастливилось моим глазам—в то чудное мговенье, в элегантным лифе и в новой кокетливой шляпке (подарок к празднику, как она сказала), всё сбилось в безыскусном беспорядке, а вся она полна столь пылкой нежности, что, клянусь честью, даже вас, месье, благая природа вынудила б сдаться на милость подобного противника, либо же навеки покинуть ристалище. Могу присягнуть, что во всю жизнь свою я не был так затронут. Благодарю тебе, Боже, Предначертателя моих дней! Трижды счастливчик тот, кого облагодетельствует расположением столь чудное создание.– Вздох страсти придал его словам ещё большую убедительность и, вновь пряча медальон на грудь, он снова вздохнул и отёр глаза.– Всемилостивейший Сеятель благ для всех Твоих созданий, сколь необъятной и всеобщей должна быть сладость Твоего владычества, коли способна приводить в покорность и вольного, и крепостного, простолюдина и лощёного модника, полюбившего в приливе бездумной страсти, и мужа зрелых лет. Но, право же, сэр, я отклонился от сути. Как мимолетны и несовершенны все наши радости в подлунном мире! Проклятье! Кабы Господь провидящий надоумил меня прихватить плащ. Я чуть локти себе не кусал. Впрочем, хлынь хоть семижды семь дождей, нам не похужает. Однако, я придумал,– вскричал он, хлопая себя по лбу,– завтра наступит новый день и—разрази меня гром и молния!—я знаю некоего merchant de capotes, месье Пойнца, у которого я могу взять за один ливр – плащ самого прелестного французского кроя, из всех что когда-либо охраняли дам, чтоб не подмокли.

– Те, Те!– воскликнул Плодотворец, вклиниваясь,– мой друг, месье Моор, безупречнейший путешественник (я только что раздавил полбутылки avec lui в кругу острейших умов города), готов поручиться, что на мысе Рог, ventre biche, у них случаются такие ливни, что насквозь пронижут всякий, хоть и наиплотнейший плащ. Столь основательная промочка, по его словам, не одного уж горемыку послала в мир иной, прямиком sans blague.

– Ба! Целый ливр!– воскликнул тут месье Линч.– За мешок мешком, не стоящий и су. Один зонт, размером не более, чем крупный гриб, стоит десяти таких затычек. Ни одна, хоть сколько нибудь разумная женщина, не станет одевать такой. Моя милая Китти сегодня мне сказала, что предпочтёт выплясывать под хлябями разверзшегося потопа, чем изнывать от поста в ковчеге спасения, и ещё напомнила мне шёпотом на ухо (пикантно зарумянившись, хотя там некому было подслушать, кроме разве что хороводящихся мотыльков), что мадам Природа, по своей божественной благости, издавна укоренила в наших сердцах и стало уж расхожим словом, что есть il y a deux choses когда невинность нашего первородного одеяния, при иных обстоятельствах нарушающая приличия, остаётся наиболее, вернее, единственно подходящей, одеждой. Во-первых, как она сказала (при этом, покуда я укладывал её на дёрне, моя философствующая прелестница, чтобы сосредоточить моё внимание, мягко поиграла кончиком своего языка во внешнем отделе моего уха), во-первых, в ванне…– но тут трезвон колокольчика в зале прервал повествование, сулившее неоценимые дополнения для нашего запаса знаний.

Звук колокольчика прорезал гам несдержанного увеселенья и, пока все гадали в чём дело, явилась мисс Келлан негромко что-то сообщить молодому м-ру Диксону и, кротко поклонившись компании, вышла.

Появление женщины, пусть даже столь быстротечное, вызвало во всех участниках вечеринки прилив скромности, сдержав—так целомудренно и так прекрасно—самых развязных гуляк от юморных выходок, но уход её послужил сигналом к взрыву гаерства.

– Ух, шибанула по мозгам,– сказал Кастелло, молодчик низкого пошиба и уже весьма навеселе,– до чего ж лакомый кусок говядины! Могу поклястся, она назначила тебе свидание. Признавайся, кобель. Небось уж снюхался? Бутончик на мази.

– Безмерно верно,– сказал м-р Линч.– В этом Матерном заведении постельные процедуры идут на всю катушку. Чтоб я лопнул, если доктор О'Бульбуль не лапает тутошних сестриц! Но у меня беспроигрышная ставка, ведь я говорю со слов Китти, а она тут уж семь месяцев медсестрой.

– Ах, Божечки, доктор,– вскричал молодой франт в жёлтом жилете, подделываясь под женские "ахи" и нескромно выкрутасничая телом,– ну, вы умеете подзавести! Какой несносный! Божечки, у меня прям мурашки по телу. Да вы такой же негодник, как миленький отец Секеллизон, знаю я вас!

– Чтоб мне подавиться вот этим горшком,– воскликнул Костелло,– если она не беременна. Я моментально усекаю пузатых дам – стоит только лупнуть глазом.

Однако, молодой хирург поднялся и попросил компанию извинить его уход, поскольку сиделка только что сообщила, что в палате необходимо его присутствие. Благому провидению было угодно положить конец мукам дамы пребывавшей enceinte, которая переносила их с похвальной мужественностью и только что произвела на свет крепыша-мальчика.

– Мне остается быть терпимым,– сказал он не имеющим ни ума, чтоб развлекать, ни знаний, чтоб поучать, а способны лишь подвергать нападкам благороднейшую из профессий, величайшую—после служения Божеству—животворящую силу на земле. Скажу без околичностей, возникни надобность я смог бы представить неисчислимые свидетельства благородства её высоких устоев, которыми должна—и это не пустое слово—руководствоваться людская душа. Меня коробит. Как? Чернить личность подобную прекрасной мисс Келлан – светоч её собственного пола и кладезь восхищения для нашего, да ещё в самый знаменательный миг из всех, что выпадают на долю несведущего порожденья праха? Да сгинет и сам помысел! Жутко представить будущность расы, среди которой посеяны столь пакостные плевеллы, что уже даже в доме Рогена не проявляют должного почтения ни к матери, ни девице,– Излив своё негодование, он кратко кивнул присутствующим и направился к дверям.

Раздался общий одобрительный ропот и последовали даже предложения незамедлительно выставить пьянчужку, что и было б—поделом ему!—приведено в исполнение, но он загладил свой проступок заверениями—перемежая их ужасающей божбой (буквально шквал проклятий)—что он такой же добрый сын истиной веры, как и любой из когда-либо дышавших.

– Лопни мои потроха,– заключил он,– в честном сердце Фрэнка Костелло завсегда живы самые тёплые чувства почтения к отцу твоему, и к матери – вот у кого легчайшая была рука на рулет, или ленивый пудинг, таких уже не встретишь, но я всегда их вспоминаю с искреней любовью.

Вернемся, однако же, к м-ру Цвейту, который, с первого момента своего появления, был мишенью довольно нахальных подначек, что, впрочем, он относил на счёт возраста, которому, как говорится, не ведома жалость. Молодые ёрники, чего уж греха таить, не сдерживались в экстравагантных выходках, как дети-переростки: и в бурных прениях позволяли себе немало слов неудобоваримого и не всегда изящного толка: их необузданная божба и шокирующие mots претили разуму своею неразборчивостью: и они не слишком-то блюли рамки общепринятых приличий, хотя запас ядрёного животного духа располагал в их пользу. Однако, высказывание м-ра Костелло прозвучало в совершенно неприемлемом для него ключе, и ему был омерзителен этот негодяй, что смахивал на карнаухую корявомордую тварь, порождённую вне брака и выплюнутую в мир, как тот горбун зубатый, пятками вперёд, а удар по черепу плашмя хирургическими щипцами послужил лишь косметической поправкой, сделав малость пригожее, но и после этого один лишь взгляд на его рожу вызывал мысль о недостающем звене в цепи творения, предполагаемого в гипотезе покойного учёного м-ра Дарвина.

И теперь, миновав уж средину отмеряных нам лет и пережив тысячу перемен существования, он—будучи потомком измытаренного племени, да и сам по себе человеком редкой осмотрительности—отдал своему сердцу наказ подавлять любые проявления вздымающейся желчи и сдерживал их с неусыпной осторожностью, храня в груди ту безграничную терпимость, над которой глумятся низкие умы, презирают скорые судьи, а свет находит простительной, но не более того. Для тех же, кто кичится своим остроумием на тему женской хрупкости (привычка ума, с которой он никогда не был в согласии) и для кого было бы слишком много чести числиться достойным наследником традиций надлежащего воспитания, а равно и для тех, кто отбросил всякую пристойность и кому уже не оставалось что терять, имелось у него противоядие опыта, настолько острое, что мигом вынудило бы их наглость подать сигнал к беспорядочному и бесславному отходу. Нет, никаких иных чувств не мог испытывать он по отношению к борзому юнцу, что ни в грош не ставит гримасы пожилых или фырканье строгих, и пусть порою он вкушал (как выражается изысканная фантазия Святого Писателя) от запретного древа, но не утратил при этом человечности в отношении дамы, пребывающей в предопределённых ей состояниях. Итак, делая из слов сиделки вывод о разрешении от бремени, он с немалым, признаться, облегчением осознал, что свершившееся, после стольких тревог и мук столь небывалой продолжительности, вновь засвидетельствовало милость, а вместе с тем и благодатность Верховного Существа.

По этому поводу он поделился своим соображением с соседом, излагая своё восприятие случившегося, что-де по его-то мнению (которое, быть может, и не стоило обнаруживать перед подобной аудиторией) требуется слишком холодный склад ума и чересчур ледянящий гений, чтоб не возрадоваться при только что оповещённой новости о её разрешении от бремени, по истечении столь незаслуженных мучений. На что расфуфыреный хлыщ ответствовал: причиной тягости послужил муж, во всяком случае, положено, чтоб от него, если только она не очередная из Эфесских матрон.

– Должен вам заметить,– сказал м-р Кротерс, трахнув по столу, дабы произвести подчеркивающе гулкий резонанс,–старый Алилуйщик сегодня опять наведывался – мужчина в годах, с висячими баками, и наводил через нас справки, как тут "Вильгельмина, жёнушка моя". Я предупредил его быть начеку, поскольку событие назревает. "Тады, я ишшо поднаведуюсся". Не могу не восхититься мужскою мощью старого лося, что в эдаком возрасте сумел вколомбасить ей ещё одного младенчика.– Все ударились в восхваления, всяк на свой лад, но помянутый хлыщ не отступался от своего первоначального предположения, будто иной, отнюдь не пребывающий с нею в браке, мужчина является искомым для заполнения строки кросворда: рассыльный служащий – юный (неискушенный) факелоносец, либо разъезжий торговец предметами необходимыми в любом домашнем хозяйстве.

Уникальна, отметил гость про себя, и удивительно разнообразна присущая им способность метампсихоза, не менее изумляет и то, что родильная палата, или анатомический театр, становятся семинариями подобной разнузданности, но вместе с тем, едва получив академическое звание, эти поклонники пустозвонства превращаются в примерных служителей профессии, которую почти все из более-менее выдающихся людей считали благороднейшей. Однако, не преминул он добавить, причина, скорей всего, в стремлении найти отдушину для подавляемых в себе чувств, что распирают каждого, и я не раз замечал – пташкам одной масти быть вместе больше сласти.

Но с какой такой стати—спросить бы благородного лорда, его покровителя—этот инородец, из тех, что получили, соизволеньем милостивейшего принца, равные гражданские права, возомнил себя вельможным лордом нашего внутреннего демоса? Где же благодарность, которую подсказывается лояльность? В недавнюю войну при малейшем успехе супостатов с их granados, не этот ли, своего рода, изменник открывал пальбу по империи, в которой сам же и обитает из милости, трепеща за сохраннось своих четырёх процентов? Неужто даже это предал он забвению, как все прочие предоставленные ему льготы? Может быть, поднаторев в обмане ближних, он, в конце концов, надул и самоё себя, являясь единственным—если эти сведения точны—своим собственноручным утешителем? Невозможно прослыть безупречным, затрагивая спальню почтенной дамы, дочери славного майора, либо заронив—пусть даже самые завуалированные—сомнения в её добродетели, но коль скоро он нарвался на такое обличенье (хотя в его же интересах всячески его избегать), то быть по сему. Несчастная чересчур долго и слишком непреклонно была лишена своей законной прерогативы: внимать его попрёкам с каким-либо иным чувством, помимо саркастичного отчаяния. Да как он смеет распускать язык – этот цензор морали, поборник кристальной чистоты, не погнушавшийся, поправ узы природы, опуститься до поползновений к недопустимой связи с домашней прислугой, извлечённой из нижайшего среди слоёв общества? И не обернись служанкина метла её ангелом-хранителем, то её ждала б судьбина египетской Агари! Его тупое упрямство в вопросе о пастбищных угодьях известно всем и каждому и однажды, задев слух м-ра Каффа, оно вызвало уничтожительную отповедь этого вспыльчивого ранчеро, составленную в выражениях столь же прямых, насколько и буколичных. Вот уж кому никак не пристало выступать с подобной проповедью. Разве не подле его дома лежит невозделанная, обращённая в пустошь нива, взывая быть вспаханной плугом? Привычка вызывающая порицание в пору полового созревания становится второй натурой и неизбывным позором по достижении средины жизни. Уж коль он взялся в умеренных дозах и кратких замечаниях сомнительного вкуса изливать свой бальзам Гилеадский, дабы оздоровить поколение неоперившихся юнцов, то пусть его гомеопатия получше согласуется с им же самим исповедуемыми ныне доктринами. Его семейный секретер полон секретов, о коих пристойность побрезгует распространяться. Похотливые предложения увядшей красотки, возможно и утешат его, как попранного и отвергнутого супруга, но этот выскочка, лже-поборник морали и врачеватель язв, в лучшем случае, является растительной экзотикой, который на своем родимом востоке, может быть, укоренившись крепнет и цветёт, и полнится бальзамом, но, перенесённым в климат поумеренней, утрачивает былую рьяность корней, а выделяемый им сок становится горек, тягуч, и непригоден.

С помпезностью в духе дворцовых приёмов Великой Порты, вторая медсестра передала новость младшему врачу заведения и тот, в свою очередь, известил делегацию о рождении наследника. Стоило ему выйти на женскую половину для ассистентации в непременной послеродовой церемонии под надзором государственного секретаря внутренних дел и членов тайного совета, безмолвных от выпавшего всем изнурительного испытания, как делегаты, взвинченные их затянувшимся торжественным бдением и полагая, что радостное событие послужит им извинением, да и к тому же стимулируемые совместным отсутствием как прислуживающей ахчи, так и медофициала, заговорили разом – громко и наперебой. Напрасно напрягал голос м-р Рекламоустроитель Цвейт в попытках одёрнуть, утишить, сдержать. Уж больно благоприятный подвернулся случай дать волю своей дискурсивности, которая была, пожалуй, единственным связующим звеном в собрании столь разнородных характеров. Каждая из стадий по ходу пребывания в положении получила надлежащее освещение: дородовая непримиримость внутриматочных братьев, кесарево сечение, постсмертное рождение относительно отца и—редко, но бывает—относительно матери, дело о братоубийстве именуемое убийством Чайлдза, ставшее столь достопамятным благодаря пылкой речи Адвоката Буше, добившегося освобождения ложнообвиняемого, право первородства и королевское пособие за двойняшек и тройняшек, выкидыши и плодогубства, симуляция и утаивание, акардиачный foetus in foetu, апросопия вследствие скопления крови, агнация некоторых безъяйцых китайцев, (приведено м-ром Кандидатом Малиганом) в результате дефективного сочленения максиларных узлов по медиальной линии таким образом, что (как он утверждал) одно ухо может слышать высказывания другого, выгоды анестезии или сумеречного сна, задержка родовых схваток в затяжной гравидности из-за пережатия вены, преждевременное истекание амниотичной жидкости (что имело место в данном случае) грозящее сепсисом матки, искуственное осеменение посредством шприцевания, постменапаузное стягивание влагалища, проблема перпетуации вида через оплодотворение женскиx особей при частичном изнасилования, тот жуткий способ родов, именуемый брандербургцами Sturzgeburt, зарегистрированные случаи мультигенитальных и монстроидных рождений из-за зачатия в менструальный период, либо от единокровных родителей – одним словом, все случаи человекорождаемости, классифицированные Аристотелем в его шедевре с хромолитографическими иллюстрациями. Серьёзнейшие проблемы акушерства и судебной медицины обсуждались с большим ажиотажем, наряду с изрядной долей народных верований относительно беременности, типа запрета для женщины в тягости переступать через деревенскую изгородь, не то—при нарушении данного правила—пуповина захлестнёт младенца в утробе, и взыскания на неё в случае пылко и неэффективно ублаготворенного вожделения, рукоприкладство к той части её персоны, которую давность пользования окрестила именем вместилища укоризны. Ненормальности заячьей губы, грудной жабы, избыточная многоперстность, негроидность, земляничная метка и портвейново пятно были предложены одним из присутствующих как primafacia к естественным гипотетическим объяснениям рождению свиноголовых (не был забыт случай мадам Гризель Стивенс), или собаковолосых младенцев. Гипотеза плазматической памяти, выдвинутая посланцем Каледонии, вполне достойная метафизических традиций представляемой им страны, усматривает в подобных случаях остановку эмбрионального развития на каком-либо из догуманоидных уровней. Чужестранный делегат выступил против подобных воззрений с таким жаром, что почти добился согласия с теорией копуляции между женщинами и самцами животных, ставя свой авторитет в поддержку преданий, подобных легенде про Минотавра, которую гений утончённого латинского поэта пересказал нам на страницах его Метаморфоз. Впечатление, прозведеное его словами, было непосредственным, но недолговечным. Оно было стёрто с такой же лёгкостью, как и произведено, замечанием м-ра Кандидата Малигана, выдвинувшего—в тоне присущей ему неподражаемой приятственности—в качестве высшей цели вожделенья всё того же милого, отмытого мужчину. И тут же вспыхнул жаркий спор между м-ром Делегатом Медденом и м-ром Кандидатом Линчем относительно юридической и теологической дилеммы в случае, если один из сиамских близнецов умрёт прежде другого, данный казус—по их взаимному согласию—был представлен м-ру Рекламоустроителю Цвейту с незамедлительной переадресовкой на рассмотрение м-ром Коадьюнктом Диакона Дедалусом. Погруженный до той поры в молчание с тем, чтобы напыщенной важностью отчетливее подчеркнуть курьёзную претенциозность облачавшего его одеяния, а может повинуясь внутреннему голосу, он произнёс кратко и—по мнению некоторых—без должного воодушевления, экклезиастово наставление человеку: не разделять соединённое Богом.

Однако, рассказ Малачи начал вселять в них ужас. Он воссоздал сцену во всех деталях. Тут рядом с камином распахнулась потайная дверь и в проёме показался… Хейнс! Чьи волосы не встали б дыбом? Одна из его рук удерживала портфель кельтской литературы, флакон с ярлычком "ЯД" был стиснут в другой. Изумление, ужаc, омерзение читались на лицах присутствовавших, покуда он озирался с загробной ухмылкой.

– Приём такого, примерно, рода и следовало ожидать,– произнёс он с мертвящим хмыканьем,– но в этом, похоже, вина истории. Сэмюель Чайлдз убит мною. Однако, как я был наказан! Ничто уж не способно ужаснуть меня. По мне и ад теперь – дешёвая подделка. Смола и вечные мучения – такая мелочь, вот если б только мне передохнуть хоть малость,–сдавленно пробормотал он,– я исходил весь Дублин с этой вот кипой песен и повсюду – он, как призрак-упырь, бродит следом. Он – адское мне наказание при жизни, ад Ирландии. Чего я только не предпринимал, чтобы забыть о своём преступлении. Попойки, пальба по воронам, ирландский язык (немного декламирует), настой опиума (подносит флакон к губам), туризм. Всё впустую! Призрак постоянно крадётся за мной. Опиум моё последнее упование… Ах! Поздно! Чёрная пантера!– С истошным воплем он исчез и панель вскользнула на своё место. Через миг его голова просунулась в дверь напротив, сказать: – Встречайте меня на станции Вестланд-Роу в десять двенадцатого.– Слёзы хлынули из глаз затравленной жертвы.