Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 17 страниц)

Тара Келли
Ожидание плохого

Она начинается с мысли, непрекращающаяся тревога. Растет у меня в голове, занимая все больше места, медленно душит меня. Затем появляется ком в горле, тяжесть в желудке. Сердце начинает колотиться, кожа натягивается. Я теряю контроль над дыханием. Голоса вопрошают, что не так; они велят мне успокоиться… Все будет хорошо. Но от них в голове все искажается еще больше. Я здесь, но меня нет. Я жду, что мир станет темным, что мое сердце остановится. Но оно бьется еще сильнее и быстрее до тех пор, пока я не уверяюсь в том, что сейчас взорвусь. Я словно машина без тормозов или руля. Все, что я могу, так это продолжать бежать…

Однажды доктор сказал мне, что у меня самая сильная тревога, которую он когда-либо видел. От этого я почувствовала себя еще хуже, но, вероятно, это не было преувеличением. Когда становится совсем плохо, тревога закрывает от меня всю жизнь. Меня поглощает беспокойство. Сейчас случится самое плохое, а все, что я могу, так это ждать и зацикливаться на ней. Я перестаю спать и есть. Не могу работать… Не могу просто выйти из дома. Никто – даже самые близкие мне люди – неспособен убедить меня, что все образуется.

Тревога – не единственная моя психическая «болячка» (у меня также СДВГ и ОКС), но она изнурительнее, чем они, – и намного. После ее припадка не остается ничего, кроме стыда и потерянного времени.

Тревога и психические болезни в моей семье дело обычное, поскольку выросла я в непредсказуемой обстановке. У мамы биполярное расстройство в тяжелейшей форме, и она часто находится в маниакальном состоянии. Я хорошо помню панические атаки, которые случались у меня каждый раз, когда она не приходила домой в то время, что я ее ждала. Я была уверена, будто случилось самое плохое, что она сорвалась на машине с обрыва или же попала в ужасную катастрофу. Но, к счастью для меня, она в конце концов возвращалась.

Психиатр однажды сказал мне и научные исследования это подтверждают, что такая детская эмоциональная травма, какая у меня была, может изменить мозг и привести к психическому заболеванию. Я не специалист, но моя теория заключается в том, что мы рождаемся очень чувствительными и наше окружение может проявить эту чувствительность и усилить ее. Даже если бы мое детство было счастливым, думаю, я все равно была бы человеком мнительным и беспокойным – это для меня так естественно. И я верю, что моя травма привела к изменившей мою жизнь тревоге.

Хотя я обращаюсь ко всем, кто представляет, что такое тревога, – бывает важно знать, что кто-то вас понимает – я могу говорить только за себя, но, похоже, «ожидание плохого» – мое обычное состояние. Когда все идет хорошо, я спрашиваю себя: В чем тут подвох? Когда все вокруг меня начнет рушит ься?

Я ежедневно работаю над тем, чтобы изменить образ моих мыслей – учусь жить в настоящем, а не беспокоиться о том, что не могу контролировать. В некоторых отношениях я очень удачлива. Я не стала принимать наркотики, чтобы справиться со своими проблемами, как это сделали многие из моих друзей, не оказалась в тюрьме или на улице. Меня спасало искусство, мое неуемное любопытство к миру вокруг, к людям, к тому, почему они ведут себя так, а не иначе. Я борец. Даже когда меня отправляют в нокдаун и у меня уходят месяцы на то, чтобы поправиться, я всегда снова встаю.

Как тревога достает меня

Моя тревога всегда была для меня помехой на заднем плане, чем-то, что я всегда пытаюсь преодолеть. Из-за нее я теряла друзей. Мы приходили на концерт, которого ждали много месяцев, а я умоляла уйти, потому что мой страх толпы становился непомерным и я не могла сдерживать панику. Задним числом я понимаю, что эти люди были не очень хорошими друзьями, но в то время я гневалась на себя. Думала, что я эгоистка и слабачка. Верила, когда мне говорили: «Тебе просто нужно отрастить яйца. Это все только у тебя в голове – и ты можешь это контролировать».

Но чем усерднее я пыталась скрыть тревогу, тем сильнее она становилась.

Пару раз в моей жизни случалось так, что она совершенно истощала меня – думаю, вы можете назвать эти случаи страшными срывами. В первый раз мне было двадцать, я училась в колледже. Я начала ощущать симптомы, которые не могла объяснить. Тело болит, проблемы с желудком, под кожей словно пробегают электрические разряды. Я была убеждена в том, что мои непрорезавшиеся зубы мудрости воспалены, и инфекция распространяется по всему телу. А когда это не подтвердилось, я убедила себя, что у меня рак или какая-то таинственная болезнь, которую не заметили доктора. Я перестала есть и спать – действительно, в течение двух месяцев я ничего не ела, кроме пригоршни крекеров раз в день. Мои симптомы – само собой – ухудшились. Однажды в классе я почувствовала приближение сильной панической атаки и поехала в больницу, где мне сделали укол успокоительного. Но даже после этого мое сердце продолжало биться очень часто. Я потеряла больше двадцати фунтов, и мой калий был ниже плинтуса. Это странно, но я могла умереть… Не от моей таинственной болезни, а от собственного страха.

Тревога может нанести вред – к ней надо относиться серьезно.

Моя другая сильнейшая паническая атака случилась после первой мигрени с аурой. Как и у моей мамы, у меня были осложненные мигрени, которые могут стать причиной самых разных неврологических симптомов – визуальных эффектов (ауры), не слишком отличающихся от галлюцинаций, вызванных наркотиками; потери слуха; головокружения; немоты в экстремальных случаях. Короче, иногда трудно распознать разницу между мигренью и инсультом. Представьте теперь, какой эффект симптомы мигрени могут оказать на тревожного ипохондрика. Добавьте сюда то обстоятельство, что моя мама страдала от врожденной патологии, называемой фиброзно-мышечной дисплазией (ФМД), которая вызывает сужение сосудов и повышает вероятность аневризм и инсультов. Ее сонная артерия расслоилась, когда ей было тридцать семь – к счастью, она это пережила. Поскольку я ее дочь (этой болезнью намного чаще болеют женщины) вероятность унаследовать ФМД составляет у меня пятьдесят процентов. Вы, вероятно понимаете, к чему я клоню: мигрени могут вызываться и усугубляться – вы угадали – стрессом и тревогой.

Этот страх я преодолевала не пару месяцев. На это у меня ушли годы – и честно, говоря, я не совсем в порядке до сих пор. Каждый новый симптом мигрени приводил к панической атаке. Это был самый мой страшный кошмар, правда. Полное отсутствие контроля и полное неведение того, что принесет следующая мигрень. У меня онемеют руки? Я потеряю сознание? Я снова потеряю зрение? Я не смогу говорить? Или это вообще не мигрени?.. Каждый раз я была уверена, что вот оно – у меня ФМД, как и у мамы. У меня инсульт. Ничего, даже многочисленные магнитно-резонансные томографии и визиты к неврологам, не могло убедить меня в обратном.

На этот раз все это затрагивало не только мою жизнь – но и жизнь моего мужа. Я в полной панике звонила ему на работу, уверенная, что у меня инсульт, и он торопился ко мне. Такое случалось не единожды – а несколько раз на протяжении нескольких месяцев. Я была совершенно уверена, что умираю, и прощалась с ним. И я знала, как это на нем сказывалось – у него бывало такое расстроенное лицо, когда ничего из того, что он говорил, не работало. Я прошла через это с моей мамой. Чувство беспомощности. Стресс от того, что пренебрегаешь собственными обязанностями, чтобы позаботиться о ком-то еще. Для меня самое ужасное в тревоге, это то, что я проводила через свое состояние дорогих мне людей.

Я сделала кое-какие исследования и убедилась в том, что высота над уровнем моря в Колорадо усиливает мои мигрени. Никто из докторов не подтвердил этого прямо. Они отвечали лишь, что такое возможно. Но мне было достаточно и этого. Что-то все-таки поддавалось моему контролю – я могла переехать. Что мы и сделали. После нескольких месяцев в Колорадо мы сорвались с места и поехали в Орегон (он находится на уровне моря), где все должно было стать «лучше», хотя у нас там не было работы и дома, где жить.

Но лучше не стало. По крайней мере… на первых порах. До тех пор, пока я не начала понимать всю мощь моей тревоги, мощь собственного мозга. Если я хотела улучшения, нужно было перестать убегать, а встретиться с тревогой с высоко поднятой головой и понять, что сработает для меня.

Итак, что работает?

Так, надо сделать оговорку. То, что работает для меня, может не сработать в вашем случае. Мы все переживаем тревогу по-разному – у всех нас разные страхи. Но я питаю надежду, что мой опыт вдохновит вас.

Лекарства

О них вы услышите в первую очередь, если обратитесь к доктору. И некоторым людям лекарства помогают. А что касается меня? Я не люблю лекарства. У меня связано с ними много негативного опыта (надо сказать, я пропила все «приводящие мозг в порядок» средства, которые только можно представить), и сейчас ничего не принимаю, потому что научилась справляться с тревогой сама. В моем случае бензодиазепины были единственными лекарствами, прекращавшими мои панические атаки. В прошлом врач прописал мне на случай панической атаки транквилизатор. Знать, что в крайнем случае я могу его выпить, действительно помогало. Это что-то вроде успокаивающего знания того, что у вас есть аварийный тормоз… если вы такой человек, который вечно боится, что обычный тормоз выйдет из строя.

Ежедневные упражнения

Невозможно переоценить, насколько мне помогли регулярные, изматывающие кардиотренеровки. Я люблю думать об этом как о выталкивании на фиг моей паники. Для меня особенно целебны долгие пешие прогулки, в том числе горные. Тишина и природные запахи возвращают мне спокойствие, которого я не могу добиться каким-либо другим путем. Другие преимущества прогулок? Я подхватываю простуду не чаще, чем один раз за несколько лет.

Выйти на улицу

Если я чувствую приближение панической атаки, то немедленно выхожу на улицу и начинаю идти. Если у меня такой возможности нет, то просто стою и делаю глубокие вдохи. Не спрашивайте меня, почему это работает – у меня действительно нет ответа на этот вопрос. Думаю, это придает мне чувство безопасности или же у меня появляется выбор – возможность убежать. Закрытые, замкнутые пространства усиливают мою тревогу, а пространства открытые успокаивают, потому что так я чувствую себя в безопасности. В этом все дело – надо отыскать нечто такое, что дарит тебе чувство безопасности.

Йога/Растяжка

Хотя я знаю, что йогу можно считать физическими упражнениями, для меня это не одно и то же. Растяжка и сосредоточенность на собственном дыхании придают мне спокойствие и чувство освобождения. Они очень помогают, когда тревога появляется ночью – мне почти всегда становится легче.

Соблюдение режима сна

Это трудно. Ведь я человек творческий! Быть непредсказуемой и спонтанной, не спать до четырех утра, потому что пишу песню или книгу, – все это для меня привычно. Но… соблюдение режима сна очень важно, оно помогает контролировать и мигрени, и тревогу. Поскольку у меня полный рабочий день, это означает, что я ложусь в полночь (ладно, в час ночи) и встаю утром в одно и то же время. Если я не соблюдаю такой распорядок, приходит бессонница, а та приводит к панике, и это совсем не весело.

Изменения в питании

Я обнаружила, что свежая, не подвергшаяся какой-либо обработке пища (а также иногда замороженные продукты, которых нельзя избежать из-за моего рабочего графика) помогает облегчить симптомы мигрени. Чем лучше я чувствую себя физически, тем меньше моя тревога.

Музыка/Фотография/Искусство

Когда у вас такая же тревога, как у меня, то вашими лучшими друзьями становятся вещи, отвлекающие от нее внимание. Ничто не сказывается на мне лучше, чем игра на гитаре, написание песни за пианино или же то, как я подпеваю радио. Я начинаю играть и погружаюсь в музыку… любые тревоги уходят на второй план. То же самое верно и для фотографии. Я люблю заехать на машине невесть куда и обнаружить там нечто прекрасное – плюс ко всему это помогает мне обдумать место действия следующей книги.

Общение

Я интровертка и к тому же писательница. И «социальные контакты» для меня в некотором смысле слова нежелательны. Но я обнаружила, что слишком долгое пребывание в одиночестве оставляет много времени для беспокойства. Если я регулярно провожу время с теми, кого люблю, и с друзьями, это помогает мне наслаждаться текущим моментом. Даже если у вас не так уж много друзей или каких-то других важных для вас людей, пойдите в книжный магазин или в кафе. Просто изредка вырваться из дома и оказаться на людях – уже хорошо. По крайней мере, вы можете услышать где-то чей-то интересный разговор.

Смотреть в ночное небо

Иногда не может быть ничего лучше, чем лежать на спине и смотреть на звезды теплой летней ночью. Нужно ли здесь что-нибудь добавить? Это клише не на пустом месте появилось.

Принятие того, что не все вас поймут

Далеко не все готовы понять меня. Некоторые думают, что я сумасшедшая, другие обвиняют в излишнем драматизме, а еще кто-то просто не верит, что у меня большие проблемы. Кроме того, находиться рядом с человеком со столь сильной тревогой может быть нелегко, я это понимаю. Но я больше не буду скрывать ее или говорить, что у меня все хорошо, хотя это не так. Так с ней будет легче справиться.

Знание, что магического лекарства нет – и принятие этого

Тревога будет со мной всегда – от нее нет магических лекарств или средств. Нет волшебных плодов, хотя клубника, что я собирала в штате Вашингтон, почти подходит под это определение. Моя цель – продолжать жить своей жизнью. Сосредотачиваться на том, что я в данный момент могу делать. Как я проживу сегодняшний день? Если тревога снова возьмет надо мной верх, то и ладно. Даю себе разрешение упасть и снова подняться. Но пока я собираюсь следовать совету моего очень спокойного мужа, который он всегда дает мне:

«Решай проблемы по мере поступления».

Кимберли МакКрейт
Онемение

Мое первое воспоминание о чувстве тревоги относится ко времени развода родителей. Мне было восемь, и неожиданно меня охватил страх смерти. Но – по-шекспировски – я не боялась смерти вообще. Меня ужасало, что я могу случайно отравить себя безобидным средством для ухода за домом.

Известно, что большинство таких средств, которыми мы пользуемся ежедневно, теоретически могут оказаться смертельными, если вы либо а) едите их, хотя не должны этого делать (скажем, чистящие средства) или же б) едите в бо́льших количествах, чем нужно (скажем, зубную пасту). Поверьте восьмилетней мне. Я изучила все ярлыки и инструкции.

Если вы сами страдаете тревогой, моя дотошность может показаться абсурдно смешной и болезненно знакомой. Для меня точное описание тревоги: выматывающая и смехотворная.

Почти смешная. Но только в хороший день.

В то же самое время я испытываю отвращение к некоторой еде – помню, несколько месяцев я питалась одним салатом-латуком – и сильный страх общения. Все это никогда не лечилось и даже просто не признавалось. В защиту своих родителей могу сказать, что я держала подобные вещи в секрете. Отчасти потому, что они смущали меня, пугали и наполняли сомнениями. То есть я, конечно же, знала, что есть один салат – исключительно «айсберг» – это не дело. Но я уверена, что остальные девочки на дне рождения моей подруги Каролины понятия не имели, что стиральный порошок несет смертельную опасность.

С другой стороны, может, кому-то и стоило бы поинтересоваться моим питанием. Я действительно питалась только латуком. Но вокруг происходило столько всего. Моя семья распадалась, братья и сестры были отданы на волю всем ветрам. Мебель делили. Родителям нужно было справиться с собственной яростью, присутствовать на стольких судебных заседаниях.

И потому я изо всех сил старалась держать свои опасения при себе. Учиться жить с постоянным узлом в желудке, следить за тем, чтобы «моя крышка» была плотно завинчена. Мне было всего восемь, но я уже удостоверилась в том, что на свете существуют гораздо более важные проблемы, чем мое беспокойство. В первую очередь надо было заботиться о взрослых.

Оказалось, что я так натренировалась молчать о моих недиагностированных чувствах, что у меня это стало получаться очень хорошо. Такая практика долгое время даже приносила свои плоды. Я продолжала двигаться вперед. Я выживала. Счастье было далеким пятном на горизонте. А я стала асом в искусстве выживания.

В поисках более спокойных морей я в конечном счете отыскала путь в школу-интернат. Тамошняя стабильность держала меня на плаву. Я получала хорошие отметки и завела друзей. Но все равно была подвержена тревоге; теперь можно признать это. В то время тревога казалась не проблемой, а просто чертой моего характера, и я больше обращала внимания на неуверенность в себе, потому что она держала меня на обочине общественной жизни в старших классах. Если бы я только знала, как мне повезло, что мое знакомство с алкоголем было отложено.

Свой первый его глоток я сделала в одиннадцатом классе – одна бутылка вина. Мы с подругой тайком пронесли ее в мою комнату в один из редких выходных, когда я осталась ночевать в кампусе. Мы пили, сидя по-турецки на полу. Все прошло без особых приключений, за исключением того, что я напоролась на погнутый номер автомобиля на стоянке и рассекла икру. Не настолько сильно, что мне пришлось зашивать рану – или хотя бы решать, а нужно ли это делать, – но на ноге у меня до сих пор внушительный шрам.

Возможно, мне следовало усмотреть в этом дурной знак. Но как я могла беспокоиться о каких-то там знаках, если я научилась летать?

В старших классах я пила еще только раз. Во второй раз я так стремилась к сладкому вкусу свободы – свободы от самой себя, свободы от моего беспокойства, – что радостно набросилась на выпивку.

Все прошло не так хорошо, как хотелось бы. На этот раз мы пили виски с диетической колой, и я выпила столько и так быстро, что меня вырвало и я отключилась на полу ванной комнаты в доме едва знакомого мне человека.

Однако мне повезло. Для начала я не умерла. А только лишь получила ссадину на подбородке, которым грохнулась о плитку. Но это было самое худшее, что со мной произошло. Или, по крайней мере, я так считала. Я не очень-то помню о том, как прошла та ночь – я вырубилась впервые в жизни.

Этого случая было достаточно для того, чтобы не пить до окончания школы. Стало ясно: мы с алкоголем плохо сочетаемся друг с другом. Мы не продержимся. Не станем взаимовыгодными друзьями. На самом-то деле нам следует игнорировать друг друга. И я вернулась к обычному поведению – старалась держать себя в руках, сдерживала панику усилиями воли. И это работало. До самого выпускного.

Но когда я поступила в колледж, все тщательно разработанные мной методы контроля моего беспокойства (которое я продолжаю не считать тревогой, потому что никто не сказал мне, что это она и есть) полетели к черту. Неожиданно я оказалась погруженной в мир, в котором не было структуры, зато появилась свобода. Позвольте мне прояснить вот что: это не казалось чем-то плохим. Это было волшебно, волнующе. И все, что я хотела, так это держать нос по ветру, хвост пистолетом.

К счастью, я подружилась с невероятными людьми, которые возжелали быть моими провожатыми в бесподобном мире вечеринок, парней и драматизма. И препятствием на пути к нему была только одна глупая вещь: я сама.

Но я уже была знакома с одним надежным способом освободиться от себя: с алкоголем.

Он стал моим мостом между тревожной, боящейся людей персоной, которой я являлась, и такой мной, какой я хотела бы быть: кем-то, кто не беспокоится постоянно обо всем на свете. Выпивка намного приблизила меня к счастливой, хорошо приспособленной к жизни мне, какой я была в своем воображении. И она помогла порвать со мной прежней.

Что, кстати говоря, казалось справедливым. Если уж меня наделили таким беспокойством, разве мне не полагался аварийный люк? В качестве бонуса. Когда я была пьяной, мне легче давались разговоры с людьми. После трех кружек пива вечером вторника что-то переключалось, свет приглушался и тот груз, что вечно давил мне на грудь, исчезал. Я не только не чувствовала никакого беспокойства, но и становилась гвоздем каждой вечеринки. Я вытворяла такие, например, вещи: повалила на пол свою соседку по общежитию и выдавала экзотические, блистательные истории о шраме на подбородке. Или, по крайней мере, мне так говорили. На самом деле я не помню всего этого.

Существует ошибочное представление о том, что потерять память от выпивки – это то же самое, что отключиться. Я знакома и с тем, и с другим и должна сказать, что эти два явления отличаются друг от друга, хотя и то, и другое ужасающе, и опасно, и явно свидетельствует о том, что в ваших отношениях с алкоголем что-то не так.

Отключка – это такое состояние, которое появляется у вас, когда вы напиваетесь до бесчувствия. Если вы столько выпили, что отключились, то это может привести к самым разным ужасным последствиям, в том числе к смерти. Если же вы потеряли память, то вполне способны нормально функционировать – разговаривать с людьми, убеждать их в чем-то, врать по поводу своего шрама, но ничего из этого вы не запомните.

На второй неделе первого курса дела у меня были потрясающи. Или, по крайней мере, таковой была моя социальная жизнь. Я вписывалась в коллектив, заводила новых друзей, веселилась на вечеринках шесть-семь дней в неделю.

По правде говоря, я не особо помню всего этого, потому что регулярно напивалась до беспамятства – три или четыре (ладно, может быть, шесть раз) в неделю. В зависимости от того, как много и как быстро я пила, иногда у меня оставались обрывочные воспоминания: я не помнила только, как ложилась спать или же у меня были провалы в памяти. Но в другое время я выпивала достаточно для того, чтобы вся ночь оказывалась ужасающей, стыдной, черной дырой. И тогда мне приходилось полагаться на своих друзей, рассказывавших мне, желательно в деталях, чем же я занималась.

Все оказывалось особенно запутанно, если в выпивке принимали участие мальчики. Я была поздним цветком в романтической сфере (еще одно следствие тревоги). Иногда до того, как ко мне подходил кто-то из парней, я не знала, было ли между нами что-нибудь. Однажды утром у меня всплыло в памяти, как я и парень, которого я едва знала, обсуждаем, стоит ли угонять автомобиль. Думаю, это была моя идея. (К счастью, мы этого не сделали.)

И все же мне казалось, что от этих воспоминаний меня стошнит. Эта я, которая планировала угон автомобиля, готовая похерить все, ради чего так долго трудилась, была совсем мне чужой. Такова была непомерная плата за многие ночи свободы. Когда всходило солнце, моя тревога начинала требовать полного отчета.

Очень скоро большая часть моих дней стала отмечена жестоким похмельем. Это шло по нарастающей – и порой я не могла спокойно сидеть. Со временем я потеряла способность сделать глубокий вдох в течение нескольких часов, сердце колотилось словно бешеное, а мои мысли ускользали от меня как бы по спирали. Я пыталась вспомнить, что я делала. Пыталась забыть. Такой отходняк был намного хуже всего, что я когда-либо испытывала. Я не могла есть. Не могла сосредоточиться и прийти в себя. Не могла думать.

Может, алкоголь и покупал мне ночную свободу, но мои дни оказывались заключены в страшных клетках.

В конце концов я нашла дорогу к кабинету психолога. Менее чем за тридцать секунд она поведала мне, что я страдаю тревожным расстройством психики и что у меня бывают панические атаки. И услышав ее слова, узнав название того, что со мной происходило, я буквально воспарила. Я почти почувствовала, что меня вылечили.

Но никакого развернутого плана лечения она мне не предложила. Лекарств не прописала. Но я не виню в этом консультационный кабинет колледжа. А может быть, мне все это предложили, но я отказалась. Не помню. Ужасная и печальная правда заключается в том, что я мало что помню о колледже. Гораздо меньше, чем мои друзья, словно провалы в памяти от выпивки захватили и обычные воспоминания.

Тем не менее самые страшные мои панические атаки в то время утихомирились, и я осталась с куда более обычным страхом, сопровождавшим большую часть моей жизни. Именно тогда – впервые – я начала гадать, не является ли постоянное чувство того, что мне на грудь давит бетонный блок, в конце-то концов не вполне нормальным. Потому что в действительности я никогда не жила «нормальной» жизнью с «нормальными» людьми, так откуда мне было знать, что мне положено чувствовать?

Тем временем пить я продолжала. Я думала, если мой организм не сломан окончательно, то зачем чинить его? Правда, со мной случались плохие вещи, например, я потеряла девственность и не могла вспомнить, как это произошло.

Ну и ладно. В любом случае первый секс ужасен для всех. И кому надо помнить об этом? Верно?

Ну да, не очень убедительно.

Даже я не могла уверить себя в этом. И тогда я решила протрезветь. Я решила, что если ненадолго брошу пить, то, может, смогу нажать кнопку перезагрузки – потом я снова стану пить, но гораздо меньше. Что настоящей проблемой было не то, почему я пила – чтобы спастись от моего недиагностированного тревожного расстройства, – а от отсутствия опыта. Я решила начать все сначала. В старших классах я мало ходила на вечеринки и потому не научилась – подобно моим более сообразительным друзьям – пить разумно.

Я принудила себя быть трезвой, по крайней мере, неделю. А может, только пять дней. Пять дней, показавшихся мне пятью годами мучений. Но я сделала это (о'кей, может, я ограничилась четырьмя днями, но все же). Я доказала себе мое собственное утверждение: у меня нет нужды пить. Я могу выходить на люди, социализироваться, могу выжить без алкоголя. Почему это должна страдать одна я?

И каков ответ? Потому что все остальные не пили так, будто от этого зависит их жизнь. Они пили не для того, чтобы выжить.

Хочу сказать, что ко второму курсу в колледже я нашла потрясающего психотерапевта и, протрезвев, начала решать реальные проблемы, связанные с тревогой, что была подоплекой моего алкоголизма. Боже, до чего же мне хочется, чтобы я могла сказать так.

Тогда я стала бы выглядеть гораздо более умной и хорошо приспособленной к жизни.

Но тут есть одна загвоздка: я была трагически хороша в роли пьяницы – дела все время шли достаточно плохо, чтобы я не чувствовала себя счастливой, но никогда настолько плохо, что этого нельзя было игнорировать. Кроме того, я все время убеждала себя, что со мной все в порядке (видимо, проблема с алкоголем не считается). Я держалась так долго. И боялась, что если я признаю настоящую проблему, это будет как выдернуть нитку из старого свитера. Что это выставит напоказ мое нутро.

Вместо этого я продолжала потреблять алкоголь как средство от тревоги в таких же дозах, что и прежде, много лет. Я переставала пить, когда достигала нового, еще более стыдного дна. Только для того, чтобы опять начать пить. И пила до окончания колледжа. Пила в юридической школе. Пила, работая юристом. Пила, когда влюбилась в своего будущего мужа. И когда жила в Лондоне, работая над своей первой книгой.

И все это время я была несчастной и напуганной и совершенно, абсолютно тревожной. Я была гораздо менее свободна, чем оказалась бы, отказавшись от алкоголя. Если бы потратила хотя бы часть тех усилий, что требовались для отказа от выпивки, на то, чтобы понять, зачем она вообще мне понадобилась.

Для меня на это был такой ответ: я пила из-за тревоги. Потому что, напившись, чувствовала облегчение, в котором так нуждалась. Разумеется, истинная трагедия заключается в том, что без алкоголя мне пришлось бы посмотреть тревоге прямо в глаза. Получить необходимую мне помощь. Стать счастливой гораздо раньше.

К настоящему времени я не пью двенадцать лет – столько сейчас моей старшей дочери. В конце концов, то, что я стала матерью, заставило меня протрезветь раз и навсегда. И начать иметь дело с реальными вещами, над которыми надо работать. Не пить – не просто. Скорее всего для меня это всегда будет так.

Все последующие годы со мной занимались разговорной терапией и КПТ (когнитивно-поведенческой терапией), чтобы помочь справиться с тревогой. Я принимала лекарства, медитировала и делала физические упражнения. И теперь могу сказать, что в том, что касается тревоги, у меня всегда будут хорошие и плохие дни.

Сегодня был хороший день. А что будет завтра? Кто знает? Я продолжаю идти по своему пути, шаг за шагом.