Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

Скотт Ньюмайер
Эта вещь во мне

Я должен сделать признание. Я врал. Очень много.

Нет, это была небольшая, не меняющая ход жизни, ложь. Я никогда не обманывал жену, не нарушал законы или был неэтичным, строя любую из моих карьер. В этих играх я соблюдал все правила.

Но в последнее десятилетие или около того я соврал столько раз, что не сосчитать. О некоторых таких случаях я уже позабыл. Что касается других, то сумел убедить себя, будто говорил правду. Что все, что я говорил и делал, на самом деле было правдой.

Но все же я слишком умен, чтобы думать (даже пусть всего одно мгновение), что я был совершенно честен с собой и окружающими на протяжении уже долгого времени.

Итак, теперь вы знаете: я лжец. Большой, презренный, отвратительный лжец.

Но подождите! Прежде чем вы перевернете страницы и обратитесь к чьей-то еще истории, подумав, что они более искренны, и сердечны, и трогательны, чем моя, потерпите несколько минут и продолжайте читать.

Я хороший парень. Действительно, хороший. Клянусь. Может, я и врал беспрестанно лет около десяти, но я действительно хороший, славный, умный парень. Серьезно! Можете спросить у моей мамы!

Видите ли, я вовсе не хотел врать. Всегда гордился своей честностью по отношению к людям. Хотите, чтобы кто-нибудь выложил все как есть? Я готов это сделать.

Но когда дело доходит до меня, тут-то и начинаются проблемы, потому что внутри меня засело это — странный тоненький голосок – который вечно понукает меня, велит, что мне делать, и, черт меня дери, если я знаю, как заткнуть его.

О'кей, прежде чем я включу сверчка Джимини или наконец-то поведаю вам о некоторых безумных вещах, о которых много чего насочинял, дайте мне возможность начать все сначала. Позвольте перенестись с вами в то время, когда эта вещь начала вползать в меня, словно грудолом из «Чужого».

Сейчас мне тридцать шесть (знаю… знаю… я старик!), значит, когда все началось, мне, наверное, было двадцать четыре.

В то время моя девушка (теперь она моя жена и мать моих детей) решила, что в честь моего дня рождения мы должны съездить в Нью-Йорк и посмотреть там рок-мюзикл «Аренда». Мы были знакомы с ней со старших классов, но начали встречаться лишь за пять месяцев до поездки, и это был первый день рождения, который мы отмечали вместе.

Рано утром мы поехали в Нью-Брансвик, штат Нью-Джерси, и сели там на поезд, идущий в Большое Яблоко, то есть пустились в путешествие, которое раньше проделывали неоднократно.

Когда мы добрались до Манхэттена, у нас оставалось еще много времени до спектакля, и мы решили поужинать, прежде чем направиться на Бродвей. И вот тут-то начались неприятности.

Мы едва начали есть, как Дениз извинилась и направилась в туалет. Она казалась обеспокоенной, но я остался ее ждать, хотя она почти бежала. Спустя минут пять она вернулась в большой спешке.

– Мы должны уйти, – сказала Дениз. – Сейчас. Прямо сейчас.

Не знаю, плакала ли она или по ее лицу катились капли пота, но по его выражению я мгновенно понял, что действительно, действительно пришло время уходить.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Просто нам надо идти. Пожалуйста. Сейчас. Мне плохо.

Я поймал официанта, расплатился, выбежал на улицу за ней и тут же стал подзывать такси.

– Никаких такси, – сказала она. – Мы должны пойти пешком. Только быстро.

Так что мы на хорошей скорости вернулись на Пенсильванский вокзал и сделали это вовремя, потому что сразу же смогли сесть на поезд до Джерси.

Растерянный и беспокоящийся о Дениз, я хотел было погладить ее по спине по пути домой, но ей стало хуже при одной только мысли, что ее кто-либо коснется. Потому, вместо этого, я позвонил родителям и попросил их встретить нас на станции. Она же играла в «змейку» на своей «нокии», пытаясь отвлечься от того, что так беспокоило ее.

На следующее утро Дениз поехала к своему доктору, объяснила, что случилось, и ей поставили диагноз: паническое расстройство.

Следующие восемь месяцев я наблюдал, как моя девушка проходит через ад, сражаясь со своим встревоженным мозгом в попытках работать, учиться на медсестру и оставаться тем же общительным, веселым человеком, каким она всегда была. Я держал ее за руку, гладил по спине и плакал вместе с ней, когда становилось тяжелее, чем обычно.

А затем однажды, подобно тому, как исчезают запахи после дождя, все это прекратилось. Она работала над собой – ходила к психотерапевту, занималась экспозиционной терапией и преодолевала страхи. Все это без лекарств.

Да, она все еще время от времени будет иметь дело с тревогой (как и все мы), но она больше не боялась бояться. Она не вызывала в воображении образ медведя за дверью, готового наброситься на нее в любой момент. Она была свободна.

И тут я поехал послушать Брюса Спрингстена, выступавшего на Линкольн-файненшел-филд в Филадельфии, Пенсильвания.

Я рассказал об этом во всех неприглядных подробностях в статье «Я, Ройс Уайт», которую написал для сайта SBNation.com, но повторю для вас в общих чертах.

Высоко на трибунах я то слушал, как Босс поет Thunder Road, то сидел на полу очень общественного туалета, опустив голову между колен.

Я чувствовал себя отвратительно и боялся… понятия не имею, чего…

– Думаю, у меня паническая атака, – сказал я Дениз из кабинки. – Я жутко потею и все, о чем я могу думать, это БЕГИ-УБИРАЙСЯ-ОТСЮДА-ИДИ– ДОМОЙ.

Я так вспотел, что моя оранжевая «нокия» чуть не упала из руки на пол. Помните, я говорил об аде, в котором моя девушка пребывала восемь месяцев? Теперь я был в таком же состоянии. Я оказался в чужом штате, в грязном туалете, где около пятидесяти пьяных фанатов Спрингстена гадали, когда же я наконец открою дверь кабинки.

Та ночь стала для меня началом всего. Особенно сильно меня накрыло через несколько месяцев; в первых числах сентября случилась грандиозная паническая атака, когда я подменял учителя физкультуры в местной школе.

Сразу после звонка с урока я сказал начальству, что должен уйти, и помчался по коридору к автостоянке, чтобы больше никогда ничего не преподавать.

Примерно месяц спустя – все это время я практически не вылезал из своей спальни, не говоря уж о доме – я нашел другую работу и, напичканный успокоительными (после того, как я видел, насколько трудно было моей девушке решать свои проблемы без лекарств, я, конечно же, стал их пить), начал по кусочкам собирать свою жизнь.

Это было больше десяти лет назад. Десяти лет, ребята. Десяти долгих, болезненных, изматывающих лет, наполненных тревогой.

Но знаете что? Я все еще здесь.

Теперь вернемся к тому, с чего начали, – к рас– сказу обо мне как об омерзительном, отвратительном лгуне.

Значит, так. За эти десять лет я наговорил великое множество святой лжи для того, чтобы чувствовать себя более комфортно. Я врал ради того, чтобы отказаться делать что-либо или пойти куда-нибудь, если от мысли пойти туда меня начинало тошнить.

^{В течение этих лет я врал жене и ребенку о том, что мне надо работать, и не брал отпусков. Я врал, что слишком занят, чтобы идти на футбол с приятелями, потому что боялся смотреть футбол с моими приятелями. Я изображал головную боль и боль в спине и всякие другие виды боли, какие только можно придумать, чтобы спокойно отсидеться в безопасном месте.}

Я врал о том, что ем слишком много, или о том, что слишком мало. Я врал обо всем на свете, чтобы мне стало лучше – чтобы не чувствовать эту ужасную тревогу в своих кишках.

Я потерял друзей и разрушал семью, члены которой никак не могли уяснить, что же происходит у меня в голове. Меня так одолела тревога, что я даже испортил свадебную фотографию одного из лучших друзей.

Я уклонялся от стольких вещей, что вовсе не был удивлен, когда мой старинный друг не пригласил меня на свадьбу. Конечно, меня это расстроило, но я понял его. Иногда я удивляюсь тому, что не запорол собственную свадьбу.

И я никогда никому не признавался в этом прежде (даже моему психотерапевту), но я специально упал с лестницы, пытаясь избежать участия в большой попойке по поводу дня рождения кого-то из семьи.

Что я могу сказать? У меня совершенно ужасное чувство из-за всего того, что я вытворял. Мне не нравится, что я столько врал. Ненавижу себя за уклонение от стольких вещей, которые я уже никогда не сделаю (особенно, когда это касается моих детей). Мне противно то, что ко мне никогда ни за чем не обращаются, потому что все знают, что я просто скажу «нет» (эй, по крайней мере, я перестал врать).

Но знаете что? Я все еще здесь.

Я говорил о всех ужасных, идиотских, эгоистичных вещах, что натворил, чтобы утихомирить ту вещь внутри меня. Я выложил все это, потому что устал от вранья. Устал избегать всех и вся. И устал от того, чтобы быть «тем парнем».

Я также обнажил глубочайшие, темнейшие стороны моей души, потому что знаю, вы тоже врали. Вы отказывались от сделанных вам предложений и приглашений и не выполняли своих обещаний. И вы были таким же парнем (или девушкой).

И я здесь, чтобы сообщить вам, что все постепенно становится лучше. Возможно, это трудно заметить. Может показаться, что вы это Артакс из «Бесконечной истории» и тонете в Болоте печали. Это может казаться слишком тяжелым. Поверьте мне. Я был там и прочувствовал это.

Но знаете что? Вы тоже все еще здесь.

И это мораль моей истории, ребятки. Тревога – это отстой с большой буквы О, но она со временем отступает, если вы тяжело трудитесь и вам помогают. Это воистину так.

Десять лет назад я был потерянным и напуганным безработным после того, как уволился с той работы, что у меня была.

Сегодня я невероятно горжусь тем, что мои статьи напечатаны в таких изданиях как New York Times, GQ, Esquire, Sport Illustrated и ESPN. Я подолгу работал на одном месте, стал редактором и получил премию за рассказ о себе. И я пишу популярные статьи о здоровье и снова и снова борюсь со стигматизацией людей, страдающих расстройствами психики, в этой стране.

У меня есть жена и двое замечательных детей и парочка кошек, и все они живут под одной крышей со мной. У меня по-прежнему бывают тяжелые дни, и часто тревога одерживает надо мной верх, но я научился говорить этой вещи внутри меня, чтобы она заткнулась и оставила меня ненадолго в покое.

Вот что, ребята, ожидает вас впереди, если вы будете высоко держать голову, просить о помощи и работать.

Тревога подобна падению в темную яму – ты все падаешь, падаешь, падаешь. Но, поверьте мне, на дне этой ямы есть полный жизни дом, и потому все у вас образуется.

Вот уже несколько лет я снова и снова говорю себе, что моя семилетняя дочь не будет похожа на меня. Даже сегодня, убаюкивая мою другую, трехмесячную малышку, я прошептал ей: «Не будь как папа, когда станешь большой».

Но знаете что? Может быть, в конце-то концов, быть, как папа, не так уж и плохо.

Крисса-Джин Чаппелл
ОКС: мой монстр с щупальцами

Мой монстр – создание морское, из тех, что дробит твои кости в порошок. Сейчас он свернулся в клубок под моим столом, слушает, как я печатаю. Он может обернуть свое щупальце вокруг моей ноги. Утащить меня под воду так быстро, что я даже не увижу, как он приближается ко мне.

Монстр не отпустит.

Стена коридора рядом с классом миссис Кенни сделана из коралловых камней. Во время перемены сую палец в углубление в форме ракушки… Начинаю сверху и считаю: раз, два, три по мере того, как продвигаюсь вниз. А затем повторяю все это.

Почему я считаю камни?

Потому что так велит мне монстр.

Сегодня магическое число – три. На следующий день – двадцать. Нечетные числа – это плохо (за исключением счастливого числа – три). Четные числа – хорошо. Монстр устанавливает правила, но по какой-то причине эти правила изменяются.

У других детей собственные правила. Они читают стишки, прыгая через скакалку или же хлопая друг друга по ладоням. Их игры с песенками проходятся по моей коже словно наждачная бумага. Я перемещаюсь с карандашами под дерево и делаю наброски историй о монстре у меня в голове.

Все таращатся на меня.

– Что с ней не так?

Что-то действительно не так.

Если я не буду следовать правилам, то случится нечто плохое. Мама с папой погибнут в авиакатастрофе. Наш дом сгорит. Моя собака Холли попадет под машину.

Я должна следить за тем, чтобы все были в безопасности.

Мама смотрит телевизор и делает себе маникюр. Звук ее пилочки раздражает меня. Она проводит ею по ногтям один, два, три раза подряд. Несколькими минутами позже это повторяется.

У меня в мозгах застрял вопрос.

Я боюсь спросить вслух.

– Ты когда-нибудь чувствуешь, будто…

Она смотрит на меня:

– Будто что?

– Будто должна делать некоторые вещи.

Проходя мимо высоких деревянных стоек в гостиной, чувствую, что должна прикоснуться к ним. Выключаю свет в своей спальне, а потом опять включаю его. Раз, два, три. Я всегда вхожу в кухню с правой ноги. Никогда не делаю первый шаг левой. У всего есть «правильная» и «неправильная» стороны. Мама ничего не отвечает. Она приводит в порядок ногти.

– Ты можешь перестать делать это.

Старайся.

Вот что она имеет в виду.

И я действительно очень стараюсь.

Я больше не включаю-выключаю свет по три раза.

Теперь я делаю это десять раз.

В старших классах я подолгу прячусь в туалете – самом безопасном месте в эти долгие серые дни. Все цвета мира исчезают. Иногда я плачу и не могу остановиться. И даже не знаю почему.

Монстр что-то шепчет мне на ухо. В классе, в ловушке парты, я чувствую себя хуже. Я какое-то время слушаю болтовню монстра. А затем незаметно скрываюсь в туалете. Монстр говорит, что я скорее всего провалю все экзамены. Может, я закончу свою жизнь бездомной, обитающей в картонной коробке.

Я знаю, что эти панические мысли – чушь собачья.

Но мне от этого не легче.

Ночью я не сплю по нескольку часов, беспокоясь обо всем, о чем можно беспокоиться. Я пытаюсь вдохнуть воздух, но медленно умираю. Так мне кажется. Сердце колотится о ребра. Начинаю считать интервалы между ударами. Раз, два, три. Что, если мое сердце остановится?

Да, я немного сумасшедшая.

Когда говорят об обсессивно-компульсивном состоянии, это звучит как кульминационный момент шутки: я всегда надеваю носки под цвет майки. Я такая обсессивно-компульсивная.

ОКС это не о носках в цвет чего-то там.

Это о монстре, опутавшем мой мозг своими щупальцами.

Разумеется, никто не говорил мне, что у меня ОКС.

Я уже знала об этом.

Лето перед выпускным классом. Стою с мамой в очереди в кассу магазина для служащих ВВС в Хомстеде.

– Вы слышали об урагане? – спрашивает дама позади нас.

Я смотрю на ее тележку

Она полна упаковками батареек.

Парой ночей позже я, согнувшись, пробираюсь в коридор с родителями и тетей Фрэнни. Кошки в шкафу. Моя бабушка в ванной судорожно сжимает в руке четки. Очень темно, я совсем ничего не вижу. А все, что слышу, так это завывания урагана Эндрю, подобные шуму товарного поезда. Ветки деревьев глухо стучат по дому. Вокруг нас взрываются стекла.

Помещаю голову между колен и стараюсь ничего не слышать. И по какой-то причине начинаю считать про себя. Всех людей, которых я знала. Все фильмы, что смотрела. Книги в мягких обложках на моей полке с корешками, заклеенными скотчем.

Я считаю все это долгие часы в темноте. На следующее утро оказывается, что мои книги пропали. А стены покрыты водорослями. Страницы тех книг, что я тогда читала, промокли. Это всего лишь «вещи», но они мои. Наш дом выглядит так, будто кто-то перевернул его и потряс.

У нас не было воды и электричества несколько месяцев. Школа – место, которого я всегда боялась, – оказалась единственной тихой гаванью в моей жизни. Конец года проходит как в тумане. Я помогаю семье восстановить дом. Вместо того, чтобы отправить– ся в колледж, хожу на занятия в Университет Майами. Все теперь одновременно по-другому и точно так же.

Мне хочется поговорить с кем-нибудь о монстре.

По-настоящему поговорить.

И вот однажды я отправляюсь в консультационный центр в кампусе. Пока я ставлю галочки в анкете, мои руки трясутся. Как часто я чувствую себя «подавленной»? Я когда-нибудь ощущала «тревогу»?

Еще и психиатр задает много вопросов. Она говорит о клинической депрессии и OKC и прописывает таблетки. Теперь у монстра есть имя – обсессивно-компульсивное расстройство.

– Просто так работает мой мозг, – пытаюсь объяснить я.

Поначалу с лекарствами все идет хорошо. Монстр медленно отступает. Я будто летаю над землей и вижу все с большого расстояния. Я молчалива, но не так тревожна. А потом у меня начинаются «мозговые шоки». Сильные головные боли. Яркие цветные кошмары. Постоянные боли в желудке. Я не могу сосредоточиться на занятиях, потому что все время ощущаю слабость.

Я выбрасываю пузырек с таблетками в урну.

Сегодня мой монстр все еще со мной. Когда щупальца начинают сжиматься, я направляю свою обсессивную энергию на что-нибудь более конструктивное, чем щелканье выключателем. Вместо этого беру ручки и часами делаю наброски.

Препарат от доктора в случае со мной не сработал, но это не значит, что я против лекарств.

В кои-то веки я смогла увидеть мир без «депрессивных очков». Это напомнило мне то, как я впервые надела настоящие очки и обнаружила, какой туман стоял у меня перед глазами прежде – и так продолжалось несколько лет. Я просто не знала, что этого не должно было быть.

Лечась у психотерапевта, я узнала также кое-что еще. Очень долго я верила в миф о страдающем художнике, но трудно (если не невозможно) творить, если ты заточена в черной дыре депрессии.

Я привыкла верить, что антидепрессанты приведут к тому, что я перестану сочинять истории. Но, к моему удивлению, я писала постоянно. Исписывала многие страницы дневников. Во многом такой опыт лег в основу сюжетных линий моего первого опубликованного романа «Постоянный полный порядок».

Иногда у меня уходит несколько дней на то, чтобы написать одну-единственную страницу. Меня так впечатляют авторы, способные сварганить книгу за пару месяцев. Я же могу работать над черновиком целый год, но это хорошо. Когда я печатаю сцену из книги или машинально рисую, шипение радиопомех в моем мозге прекращается.

Я по-прежнему борюсь с тревогой и депрессией, зато я заключила мир со своим монстром.

Когда его щупальца начинают сжиматься, я сжимаю их в ответ, вместо того, чтобы прогнать его. Мы вроде как плаваем с ним вместе, словно танцуем под водой. Все это время мне был неизвестен его секрет. Мой обсессивный мозг – в конце-то концов, вовсе не монстр с щупальцами.

Это моя сверхсила.

Франческа Лиа Блок
Дерк

Мы с моим другом Дерком напились в клубе, но это место необычно для наших тусовок. Это не темный сырой подвал, набитый панк-рокерами, а шикарный танцевальный клуб в Западном Голливуде, весь в зеркалах, ярко освещенный и полный красивых людей, упакованных в одежду пастельных и неоновых цветов в стиле восьмидесятых. Мы с дерковским ирокезом и моим платьем для выпускного вечера 1950 года из тафты и рабочими башмаками со стальными носами явно сюда не вписываемся.

– Эй, – говорит он. – Открой сумочку.

Я всегда делаю, что он скажет, словно на меня наложено заклятие. Щелкаю замком винтажной вечерней сумочки своей бабушки, и он что-то кладет в нее.

– Что это? – спрашиваю я.

– Микрофон. Он такой прикольный. Видишь?

Он слегка раскрывает сумочку и показывает мне микрофон.

– Это хорошая идея?

– Прекрасная. Не бойся.

– О'кей, – говорю, не подумав. Я здесь только для того, чтобы общаться с Дерком. Я вечно таскаюсь за ним.

Спустя короткое время громкая музыка внезапно резко обрывается, и система связи доносит до всех: «Нам сказали, что украдена часть оборудования. Никто не выйдет отсюда, пока ее не найдут. Пожалуйста, приготовьтесь к тому, что вас будут обыскивать».

Я ошалело поворачиваюсь к Дерку. Выражение его лица остается прежним.

– Пройди в женский туалет, – говорит он, всегда готовый к любой ситуации, – и оставь его в кабинке на толчке.

Я иду и делаю то, что он мне велит. Моя сумочка стала тяжелой из-за украденного нами микрофона. Кладу большой серебристый, похожий на фаллос, микрофон на бачок и тороплюсь обратно к другу, который втянул меня в неприятности, который иногда пугает меня, но которого я люблю. У него маниакально-депрессивное расстройство, о чем я не буду знать еще почти сорок лет.

Дерк был высоким, тощим мальчишкой в больших очках и с акне. Потом превратился в высокого, тощего, загорелого, опрятного мальчика с зелеными контактными линзами, названного в школьном ежегоднике «Одетым лучше всех». А в конце концов стал высоким, мускулистым, загорелым панк-рокером с ирокезом. Он одевается так же тщательно, как в средней школе, хотя сейчас носит кожаную рокерскую куртку, кожаные брюки со множеством молний и заклепок, килты, солдатские ботинки и замшевые туфли на толстой резиновой подошве, и все это покупается в магазинах на Мелроуз-авеню, либо в секонд-хендах Глендейла и Сан-Фернандо.

Мы с Дерком отправились на наш первый панк-концерт вместе – выступали Weirdos и Whisky a Go Go. До этого мы слушали панк в радиопередаче Родни Бингенхеймера и в клубе Phases, нью-вейвовой дискотеке в Долине, но никогда вживую. Дерк приехал за мной на своем «Понтиаке» с открытым верхом 1955 года выпуска, и мы помчались вдоль Лорел-Каньона в клуб. Его рост и производящая сильное впечатление прическа заставляли меня чувствовать себя в безопасности где бы то ни было. Как и дорогое шабли, которое он стащил из маминого винного погребка заблаговременно.

Музыка, игравшая там, была тем, что нам нужно, – воплощением разочарования и гнева, которые никто из нас не знал толком, как выразить.

Летом перед колледжем мы подыскали панковские тряпки, опустошили запас вина мамы Дерка, разъезжали по городу на «Понтиаке» и слэмились в мошпите на концертах панк-групп. Поздно вечером покупали «Оки-Дог»: пастрами, сосиску и бурито с бобами и сыром, которые я съедала, потому что так велел Дерк, хотя мне от них было не очень хорошо.

Один раз мы наткнулись на панк-концерте на мальчика, которого знали по нью-вейвовому клубу в Долине. Он был голубоглазым, с гладкой белой кожей курносым блондином. Истинный ариец, вплоть до свастики на рукаве.

– Ты должна пойти поговорить с ним, – заявил Дерк. – Скажи, что мы можем подвезти его до дома.

Я посеменила к арийцу.

Дело почему-то кончилось тем, что мы переспали с ним на полу комнаты Дерка. Думаю, он наблюдал за нами. Утром, когда мы проснулись, одна из прекрасных младших сестер Дерка играла на пианино; другая жарила блинчики, и в воздухе стоял запах масла и сахара. Панк послушал музыку, слопал блинчики и потер свои глаза, словно не верил им, перед тем, как надеть армейскую куртку со свастикой, и отправился домой на автобусе.

Я пошла в туалет, и меня вырвало завтраком.

В сентябре Дерк уехал в Калифорнийский университет в Санта-Барбаре, а я в Беркли. Он несколько раз приезжал ко мне, и мы с ним слушали хардкорные панковские группы, такие как Dead Kennedys в Сан-Франциско. Из выпивки мы теперь предпочитали ром «Бакарди», который пили из одной фляжки.

Однажды посреди ночи, вскорости после того, как Дерк уехал из Беркли, он позвонил мне. Ревела музыка; он что-то хрипло шептал и, могу ручаться, был пьян.

– Что случилось?

– Меня избили, – сказал он.

– Что? Ты в порядке? Где ты?

– В клубе.

– Ты должен поехать в больницу. – Но он ответил, что едет домой. – Мы больше так не можем, – призналась я.

Это стало концом нашего панковского периода.

После первого курса мы с ним вернулись в Лос-Анджелес и поселились в районе бульвара Уилшир в квартире, которую Дерк декорировал в бледно-розовых и угольно-серых тонах в стиле мид-сенчури модерн. На стены он повесил фотографии Мерилин Монро и Джеймса Дина в рамках. И это стало началом нашего рокабилли-периода. Он носил черный кок, а я купила кринолин для танцев в стиле свинг. Мы ездили на машине в округ Ориндж поглазеть на Джеймса Интвельда и такие группы, как The Rockin' Rebels и The Red Devils, в которых солировала прекрасная, бледная, сладкоголосая девушка с черными бровями и в изумительных ковбойских ботинках. Однажды Дерк довольно грубо схватил меня и заставил сесть на пол. У него был стеклянный отсутствующий взгляд, он подпевал исполнительнице, и не было никакой возможности достучаться до него, раз он пребывал в подобном состоянии.

Как-то вечером после концерта мы находились у себя в квартире: было поздно и жарко. На нем не было рубашки. Он прижал меня к своей потной груди и начал со мной танцевать. «Я тебя люблю, – сказал он. – Но мы никогда не будем с тобой спать».

– Я знаю, – ответила я. В то время я просто надеялась, что он всегда будет говорить мне, что делать, не важно насколько безумно это прозвучит.

Дерк стал главным героем серии книг, которые я написала и опубликовала между 1989 и 2009 годами. Я получила сотни писем и сообщений от геев, благодаривших меня за то, что я подарила его им. Настоящий Дерк не любил говорить о своей роли в моих книгах; думаю, ему было неловко, но я могла выразить свою любовь к нему только так.

Дерк был рядом во время моих расставаний с разными бойфрендами, никого из которых он не одобрял. На всех фотографиях он неестественно улыбается каждому парню, обнимающему меня. Все они, кроме Дерка, пропали из моего поля зрения к тому времени, как мой отец умер от рака. Дерк поехал на север страны, чтобы присутствовать на моей выпускной церемонии, и помог вернуться обратно в Лос-Анджелес.

Позже Дерк стал успешным риелтором и вместе со своим бойфрендом купил, отремонтировал и продал несколько потрясающих домов. Они оба были на моей свадьбе, два высоких, красивых мужчины, идеально ухоженные, с одинаковыми прическами, одетые в дизайнерские костюмы.

Когда у меня появились дети, мы с Дерком потеряли друг друга из виду. А потом, несколько лет тому назад он мне позвонил. Он оставил бойфренда и жил в дорогой гостинице в Голливуде, ездил на «Порше» и одевался еще экстравагантнее.

– У меня такие гламурные друзья. Мы собираемся каждый вечер. Я почти не сплю. Это потрясающе.

– У тебя все хорошо?

– Все прекрасно! Лучше, чем когда-либо. Как ты и дети?

Я рассказала ему о своей ситуации с домом: я пострадала из-за кризиса начала двухтысячных, но в конце концов уговорила банк пересмотреть условия кредита.

– Ты не должна была покупать этот дом, – сказал Дерк очень высоким голосом. – Тебе нужно его продать.

– Но я все уладила.

– Нет, это ужасная идея. Продай его. Мы его с тобой сбагрим, и я найду тебе квартиру.

Я больше не хотела слушать, как он мной командует. Я любила свой дом. Все обойдется.

– Теперь все в порядке.

Он начал кричать на меня. Я повесила трубку. Он не перезвонил.

* * *

Несколько месяцев назад я получила от Дерка письмо с прикрепленными фотографиями. На них он, как всегда, выглядел безупречно, одетый дорого и стильно – яркие рубашки, подчеркивающие загар, идеальные джинсы, черные кожаные конверсы. Он позировал с молоденькими мальчиками, порнозвездами и щенками джек-рассел-терьера.

Случилось много интересного. Мне нужно все тебе рассказать. Приходи сегодня на вечеринку! – писал он.

Но я помнила, как он вопил на меня, и ответила лишь: Выглядишь потрясающе! Надеюсь, все у тебя хорошо. xoxox

Спустя несколько недель одна из его сестер оставила мне сообщение. Пожалуйста, позвони. Мне надо поговорить с тобой о Дерке.

Когда я позвонила, то голос у нее был высоким и светлым, почти счастливым. После обмена любезностями я спросила: «В чем дело?»

– Дерк умер, – ответила она мне.

Он жил в той самой гостинице, когда на него накатила депрессия. И стало ясно, что его поведение – расставание, переезд, времяпрепровождение, ссоры с друзьями и членами семьи – результат маниакального состояния. Депрессия была такой тяжелой, что он почти год не вставал с кровати. Бойфренд взял его к себе, стал давать лекарства и вроде как вылечил. Но когда то состояние вернулось, Дерк не стал принимать таблетки и снова поселился в гостинице. Бойфренд, следивший за его банковским счетом, заметил, что он ничего не покупал несколько дней, и попросил сотрудников отеля проверить номер, где он жил. Дерка нашли лежащим на кровати лицом вниз. Его маленький джек-рассел-терьер все это время был с ним.

Я не знала, что у Дерка была маниакальная депрессия. Никогда не обращала внимания на признаки этого. Я позволяла моей зависимости от него вовлекать меня в опасные ситуации, в которых я, должно быть, сама того не понимая, обвиняла его, поэтому, когда он, в конечном счете, обратился ко мне, у меня уже почти не осталось терпения. Он потянулся ко мне, а я не знала, как на это реагировать, что сказать. На одной из фотографий, которые он мне прислал, нам по двадцать с небольшим. У него высокая прическа, и он держит меня на руках так, что мои ноги в кружевных чулках свисают с его руки. Глаза Дерка такие яркие.