Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

Келли Фиоре-Стулц
По ту сторону дна

Самое дно.

Боже, я ненавижу это словосочетание. В основном потому, что оно создает иллюзию – фальшивое утверждение – конечной точки. Место, где пристрастие к наркотикам (будто оно живое) кричит «хана!» и бросает свое оружие.

А каково истинное положение дел?

Такого места не существует. Не существует камней, на которые можно лечь. Нет дна, на которое ты, воющий и рыдающий, мог бы опереться.

Что существует, так это бездна. Бездна, через которую ты должен пройти, пробиться, проскрестись. И от тебя зависит, как ты сделаешь это – что ты возьмешь с собой, с кем отправишься в путешествие и насколько честен ты сможешь быть во время него.

Моя личная бездна растянулась на десятилетие – с 2000 до 2010 года. В течение этих лет я едва сказала несколько фраз моему младшему брату, у которого было пристрастие к опиоидным препаратам – сначала к слабым, потом к очень сильным. Когда я обращалась к нему, то выбирала только худшие из слов, которые люди могут сказать тем, кого любят.

Или тем, кого они должны любить. Привыкли любить.

Думаю, я могу достаточно уверенно признаться в том, что в то время, все те десять лет, я не любила своего брата. Или, точнее, не разрешала себе его любить. Мне хотелось захлопнуть те области своего сердца, которые помнили о нашем с ним общем детстве, я стремилась сделать это – такое отрицание было для меня спасением. Так мне не приходилось обращать внимание на брата и его неудачи. Покорно соглашаться на то, что наркотик вытворял с нашей семьей.

Я провела десять лет в боли, вместо того чтобы быть счастливой, даже когда мой гнев подпитывался только моим недовольством.

В то время я узнала, что довольно легко понять, что некто не имел дела с наркоманами, по крайней мере, лично. Выслушав твою историю, узнав о наркотиках в твоей жизни, люди говорят что-то вроде: «Надеюсь, он справится с этим» или «Надеюсь, ей помогут», ободряюще улыбаясь или похлопывая тебя по спине. В основном желают, чтобы наркоману в твоей жизни стало лучше.

Эти друзья и незнакомцы не понимают, что мы – люди, заботящиеся о наркомане, изо дня в день имеющие дело с разрушительным действием зависимости от препаратов, – не хотим никакого улучшения настолько сильно, насколько хотим, чтобы это наконец закончилось. Даже если этот конец означает смерть.

Когда мой брат переживал самый страшный период своего пристрастия, я достаточно регулярно желала ему смерти. Я мечтала о жизни, в которой мои родители не были бы привязаны к его нуждам, в которой они могли бы путешествовать и не боялись того, что дом ограбит их собственный сын. Я хотела большего для них и для себя. Мне было плевать, что будет с братом. И потому правда такова: Смерть – не самый худший выход для твоего страдающего от пристрастия к наркотикам родственника или друга. Смерть – отличный вариант по сравнению с еще одним днем такой жизни.

Когда в начале 2000-х брат только-только начал употреблять, я не понимала, что является главным в зависимости от опиоидов – а именно то, что спустя какое-то время речь уже не идет о «кайфе». Будет просто «нормально». Мой брат принимал очень много наркотиков, чтобы достичь некоего подобия прежнего «кайфа». И через не такое уж долгое время «кайф» перестал быть целью – поскольку целью стало избежать изнуряющей ломки, затмевавшей и ставившей под угрозу его сознание.

Наркомания – это тяжело, потому что мы понимаем ее в культурном отношении как слабость, а не биологический процесс. Даже курящих всю свою жизнь людей, заболевающих раком легких, не так презирают, как наркоманов. Больше всего это похоже на отношение к ветеранам Вьетнама и других войн, которые оказываются в рядах бездомных в больших городах. И на наркоманов, и на них смотрят как на изгоев. Словно их изъяны только и ждали момента проявить себя. И наркотики стали лишь толчком к этому.

И до тех пор, пока я сама не попробовала принимать опиоиды, я толком этого не понимала. Вот смотрите. Если ты зависишь от опиоидов, то всегда одновременно делаешь две вещи: преследуешь нечто такое, что едва понимаешь, и убегаешь от реальности как можно дальше.

Мои личные отношения с наркотиками начались, как у многих людей, в результате приема болеутоляющих, с рецепта на них. В 2008 году у меня родился сын, и роды оказались очень трудными. Мне прописали таблетки от боли, но в действительности дело кончилось тем, что я начала успокаивать ими свои расшатанные нервы. У меня был приступ послеродовой депрессии, которая казалась мне прямо-таки нереальной. Я одновременно чувствовала, что совершенно не могу контролировать себя и что попала в ловушку. Это было ужасно.

Но когда я принимала обезболивающие, все становилось… терпимым. Я узнала, что можно быть зависимым от чего-то и продолжать нормально функционировать. И потому работала каждый день. Следила за тратами. Ходила за продуктами. Посещала вечеринки, концерты и ужины. Общалась с друзьями и коллегами. Смеялась. Готовила еду. Я жила. И растила моего маленького мальчика.

И около года пила опиоиды, чтобы справляться со всем этим.

С тех пор я узнала о себе – а потом о всей своей семье, – что у нас имеется генетическая предрасположенность, которая может проявиться в любой момент. Если нам прописывают какие-то лекарства, мы часто становимся зависимыми от них. И речь тут не о «кайфе», а просто о нормальной жизни.

Сейчас и мой брат, и я полностью отказались от наркотиков. Одновременно, несмотря на и благодаря тому, что сначала опиоидные болеутоляющие прописывали сплошь и рядом, а потом на них обрушилась всея сила государственной машины и в Соединенных Штатах, и по всему миру. Когда определенные таблетки стало невозможно достать на месте, у моего брата осталось два выхода – или поехать в Балтимор, чтобы раздобыть героин, или присоединиться к Программе лечения новым препаратом. Последний является препаратом-заместителем и помогает победить пристрастие к опиоидам. Мой брат выбрал Программу, а также являющиеся важной составной частью пути к выздоровлению индивидуальную и групповую терапии. Мое выздоровление оказалось немного более легким – в конце концов я привела нервы в порядок и отвыкла от болеутоляющих, которые так помогали мне.

Но зависимость долго остается незаживающей раной. Она нагнаивается, она прорывается. Она подобна вулкану боли, собирающейся под самой поверхностью кожи. Наши семейные сборища все еще могут быть напряженными. Прощение – очень горькая пилюля, если глотать ее не чувствуя, что действительно прощаешь.

Но оно возвращается – прощение, доверие.

И особенно любовь.

У меня есть одно воспоминание о брате, которое кажется мне важным, воспоминание в некотором смысле метафорическое, если учесть, через что мы прошли. Когда мне было лет одиннадцать, мы с братом во время турпохода с родителями пошли ловить рыбу. Папа обычно делал нам удилища из длинных веток и прилаживал к ним крючки, если мы ловили с берега. Я цепляла на крючок зернышко консервированной кукурузы или часть червяка и забрасывала в воду, ожидая что окуни набросятся на наживку. Иногда я заводила удочку назад через плечо, словно пытаясь ударить по теннисному мячу. Это было бесполезным делом, но давало непередаваемое ощущение того, что моя леска уходит глубже под воду.

Однажды мы стояли на краю озера и я снова проделала это. Отвела руку назад и дернула вперед – только для того, чтобы почувствовать сопротивление. Рывок. Я обернулась и увидела, что позади стоит мой брат, а в щеке у него, прямо под глазом, крючок. Он несколько раз моргнул, а я уронила свой прут, с визгом зовя папу.

Крючок не ушел далеко под кожу, но отцу все же пришлось вытаскивать его с помощью плоскогубцев. А что мой брат? Он будто не обратил на все это никакого внимания. Позволил папе вытащить крючок и опять стал ловить рыбу. Он искренне принял мои извинения, хотя рисковал потерять глаз. Я могла причинить ему гораздо больше вреда. Но он не обратил на это внимания, а просто сосредоточился на настоящем. А оно было хорошим. На нем стоило сосредоточиться.

Я видела своего брата в самых разных ситуациях. Под сильным кайфом. В отключке. Осоловелым. Сердитым и слабым от наркотиков. В наручниках. На полу подвала, с передозировкой. Во всех этих случаях я смотрела на него все теми же глазами. И одну вещь я знаю наверняка – мой брат-наркоман всегда оставался тем же мальчишкой, который некогда отправился ловить рыбу со своей старшей сестрой. Он тот же самый мальчишка, который, хорошо это или плохо, предпочитает быть счастливым, а не страдать от боли.

Выздоровление – дело не простое, а тяжкое и трудоемкое. Но здесь, в этой борьбе, нельзя нащупать дна. Напротив, пристрастие к наркотикам и выздоровление имеют между собой нечто общее – они бездонны. Бесконечны. И одна из этих вещей невероятно, неописуемо прекрасна.

Эллен Хопкинс
Впереди только надежда

Думаю, что от природы мне достались невероятно удачные гены, по крайней мере, если речь идет о психическом здоровье. Несмотря на то, что меня беспощадно травили, когда я была ребенком, а мой первый муж бил меня, я никогда не страдала от депрессии или посттравматического стрессового расстройства, никогда не думала о самоубийстве. В наихудшие моменты моей жизни, а их было немало, я всегда замечала в темноте лучи света и шла навстречу им.

Но я знакома с психическими болезнями благодаря моему внуку Клайду. Как я рассказываю в своей наполовину автобиографичной трилогии «Метамфентамин», моя дочь (мать Клайда) сражалась с метамфентаминовой зависимостью более двадцати лет, то подчиняясь ей, то выздоравливая лишь для того, чтобы снова скатиться в рецидив. К тому времени у нее было семь детей от разных отцов. Мы с мужем воспитали нескольких из них. Мы усыновили старшего, когда он был совсем малышом. (Сейчас ему уже почти двадцать.) Самому маленькому только что исполнилось два года, он единственный, кто живет с моей дочерью. Она родила его в тюрьме после очередного рецидива.

Ее второй и третий ребенок (обе дочери) живут с тетями по отцовской линии, одна в Калифорнии, другая в Аризоне. Они оказались там после того, как суд приговорил дочь к тюремному заключению в 2002 году. Когда спустя два года ее выпустили, она на какое-то время подключилась к программам Анонимных алкоголиков и Анонимных наркоманов и в этой среде встретила будущего отца Клайда.

Я мало что знаю о человеке, которого видела всего два раза в жизни, но дочь рассказала мне, что он болел психическими болезнями. Это, вкупе с тем, что они вернулись к дурным пристрастиям, нанесло Клайду раннюю детскую травму. Мать, по всей вероятности, принимала наркотики, когда он еще был в утробе, и определенно дома после его рождения. Его родители часто ссорились, что является серьезным побочным эффектом перепадов настроения, обусловленных матамфентамином.

В конце концов они расстались, и я рада этому. Но затем появился еще один мужчина и еще один ребенок, и последствия этого оказались схожими. Все повторилось по новой.

Мне неизвестны детали. Моя дочь всегда была скрытной и склонной к манипуляциям. Она объявлялась только когда ей было что-то нужно, обычно деньги. Но они наносили нам визиты, большей частью на Рождество, и я иногда ездила к ним на юг в Лас-Вегас на своем «Рено». Я не сомневалась, что у ребенка проблемы, и в паре случаев посылала к ним людей из Службы защиты детей. Представители СЗД проинструктировали мою дочь, велели ей привести в порядок пропитанные мочой (и детской, и чихуахуа) ковры, но не приняли решения забрать у нее детей. Видимо, они были в безопасности, несмотря на чихуахуа.

Честно говоря, Клайд никогда не был легким ребенком. Он блистателен – его IQ 144 – и он всегда был нацелен на то, чтобы узнать, как работают разные вещи. Помню, что ребенком в ходунках он изучал кнопки телевизора и пульта к нему, а едва научившись ходить, подтаскивал стулья к стенам с выключателями и наблюдал, как включается и выключается свет, выясняя, какой из них какую лампу включает. Он многократно повторял одни и те же действия (например, открывал и закрывал жалюзи), что было ранним признаком обсессивно-компульсивного поведения, которое мы наблюдаем у него и сейчас.

Он также был склонен к приступам гнева, более сильным и более частым, чем у остальных детей. Если он не получал желаемого, то бросался на землю с такой силой, что повреждал лицо и/или набивал шишки. Бывали случаи, когда нам приходилось по нескольку долгих минут держать его на руках, чтобы он мог избежать серьезных увечий. Но мы не сомневались в том, что он все это в конце концов перерастет.

Я смутно знала из невнятных разговоров с дочерью, что когда он пошел в школу, его подключили к коррекционным программам, разработанным для того, чтобы контролировать его поведение, ставшее еще более радикальным, в надежде, что он сможет учиться в специализированных классах. Насколько я знаю, в школе он никогда не был в числе отстающих – благодаря искреннему желанию узнать как можно больше о мире, в котором мы живем. Его всегда интересовали математика и естественные науки, а чтение для него – это тихая гавань.

Приходя домой, он, как и его братья-сестры, редко играл на улице. Няньками у них служили экраны. Содержание фильмов, которые они смотрели, и видео игры, в которые играли, были рассчитаны на куда более зрелый возраст и часто оказывались явно жестокими. За детьми практически никто не смотрел, спать они ложились когда придется, а в некоторые дни питались только лапшой. Иногда их вверяли нашей заботе.

Все началось с новым бойфрендом, который принес в дом метамфентамин и пристрастил к нему мою дочь. Несколько лет она, насколько я знаю, была в завязке. Но тут начались звонки от ее начальника, он жаловался, что на работе пропадают деньги и что он думает, что она взялась за старое. Никогда не забуду, как он закончил наш последний разговор: «Я боюсь за безопасность ее детей».

Когда относительно незнакомый человек заявляет нечто подобное, то это повод для сильного волнения. Несколько звонков дочери убедили меня в том, что она и в самом деле подсела на наркотики по новой. Хуже того, она отказалась сообщить мне, где дети. И в итоге я обнаружила их в сомнительном казино с братом ее бойфренда, которого только что выпустили из тюрьмы и который употреблял экстази. Они не видели свою мать почти три недели и два дня не ели. Бедный Клайд пытался подворовывать еду, чтобы его братишка и сестренка не голодали. Все трое отчаянно нуждались в том, чтобы выкупаться, переодеться в чистое и съесть что-то горячее.

Узнав меня, дети, которым в то время было соответственно три, четыре и девять лет, бросились ко мне. Я сделала то, что на моем месте сделали бы большинство бабушек и дедушек, – посадила к себе в машину и отвезла на расстояние в четыреста пятьдесят миль от их несчастий в мой благополучный дом. Судья назначил нас с мужем временными, а затем и постоянными опекунами. Так началось настоящее путешествие.

Пришлось ли нам изменить стиль жизни? Еще как! Бездетные годы перед пенсией неожиданно оказались отложены на неопределенный срок. Все, чем мы занимались в свободное время, пришлось поставить на паузу, а свободных денег стало заметно меньше. В машине снова сидели дети, вернулись визиты к педиатру, чтобы сделать просроченные прививки, надо было запломбировать им зубы, подумать об ортодонте.

В том, что касается еды, детям нравилось, что кормили мы их вовремя. Но я всегда готовлю свежую, здоровую пищу, и им было не по душе то, что я предлагала. Овощи? Ни за что, если только картошка-фри. Фрукты? Ничего, кроме бананов. Мясо? Подойдут лишь гамбургеры. Сэндвичи? Один соглашался только на арахисовое масло; двое других смотреть на него не могли.

Двое самых младших детей приходили в оцепенение от купаний и шампуня, а трехлетка, до сих пор ходивший в бодиках, начинал кричать при виде туалета. Я не могла понять, что происходило с ними в ванной комнате, прежде чем они оказались у нас, но явно что-то неприятное. Что же касается сна, то вспомните, что эти дети жили в доме, где иногда вообще не спали. И они в том числе. Ушло несколько недель на то, чтобы установить правильный режим, и это было особенно трудно сделать для Клайда, которому надо было вставать пораньше, чтобы успеть на школьный автобус.

Когда мы взяли на себя опеку, стоял октябрь, и Клайд все еще не ходил в школу. Мы записали его в четвертый класс в ближайшую школу, которая оказалась относительно маленькой. Это было хорошо, потому что он не остался незамеченным, и ему предлагали помощь, хотя поначалу его учительница наслаждалась тем, что психотерапевт назвал «медовым месяцем», потому что ребенок умудрялся какое-то время держать свои эмоции при себе. Но потом возникли проблемы.

Иногда Клайд забивался в угол, натягивал футболку на лицо и разражался слезами. Иногда же он просто вставал с места без разрешения, шел в кабинет директора и заявлял, что ему нужно поговорить с ним. У него были проблемы со сдерживанием гнева, он не мог иметь дело с другими детьми и потому друзей у него не было. Он ненавидел терять контроль над ситуацией, и ему было необходимо всегда одерживать победы в играх или спортивных состязаниях. Если у него это не получалось, он приходил в бешенство. И хотя ему было всего девять лет, он то и дело сквернословил.

Я забыла, что прежде он учился в специализированном классе, и не была в курсе того, сколько у него проблем. Наконец его ИОП (индивидуальная образовательная программа) пришла из округа Кларк в новую школу, расположенную в округе Уошо, и тут все начало становиться на свои места. Все – учителя, директор, воспитатели и мы как родители – изо всех сил старались дать ему то, в чем он так нуждался.

Но если в школе «медовый месяц» кончился, то дома было не лучше. Он не хотел выполнять простые просьбы, скажем, сделать домашнее задание или поиграть с собаками. Несколько раз мы ходили ужинать в рестораны, и он решал, что в меню ничего подходящего для него нет. Если мы в таких случаях не уходили, он закатывал истерики. Пару раз мне приходилось поднимать его с пола и выносить на улицу. Иногда мы силой удерживали его от того, чтобы он не причинил боль себе или другим.

Обычное поведение родителей тут совершенно не срабатывало. «Политика кнута и пряника» никак не сказывалась на Клайде после его раннего детского опыта. Он не доверял нашим обещаниям наград, а наказания вроде домашнего ареста были смешны ребенку, который в детстве страдал куда больше. Его гнев был почти ощутимым физически и плевать он хотел на все – на свою мать, братьев и сестер, учителей, моего мужа и на меня. К мужчинам он относился явно хуже, чем к женщинам, потому что именно они отрицательно повлияли на него в годы взросления.

Когда он был в гневе, то портил вещи. Хлопал дверьми и дверцами, пинал что попало ногами, бросал и разбивал то, что можно было разбить. Он запирался в своей комнате или убегал, иногда на несколько часов, пока окончательно не замерзал. Часто он взрывался в ответ на такие мелочи, как то, что брат облизывал губы или жевал с открытым ртом. Клайд орал, чтоб прекратили шуметь, а если не добивался результата, то выскакивал на улицу.

Если мы хотели приструнить его, он визжал и ругался или просто забирался куда-нибудь, откуда мы не могли его выудить. Спустя какое-то время, он вылезал на свет божий, словно ничего неординарного не произошло. Мы расстраивались. Раздражались. Иногда проклинали – Клайда и весь мир. Как-то мы заговорили о госпитализации.

Но были и дни, когда все шло относительно гладко. Утром он приходил на кухню и просил приготовить завтрак. Днем примерно играл со своим братиком или новым щенком. Вечером обнимал нас без какой-либо на то причины, потому что хотел контакта, а также пытался дать знать, что преисполнен любви к нам. А когда он улыбался, то вознаграждал нас проблеском благодарности своего сердца, которое было большим и жаждало привязанности. Мы видели, каким он может стать, и потому утвердились в своем мнении, что надо учиться преодолевать трудности.

В школе учителям тоже иногда виделся проблеск «другого» Клайда, когда он вызывался помочь с младшими детьми или по своей инициативе приводил в порядок классные доски. Но, разумеется, «проблемный» Клайд никуда не исчез, и его нередко отсылали в кабинет директора, где он мог работать под его наблюдением. В спокойном окружении он заканчивал задание и получал свою пятерку, но тем не менее ситуация с ним была далека от идеальной.

Психолог Клайда хотела, чтобы ему поставили диагноз синдром дефицита внимания и гиперактивности, как не задумываясь делают со слишком многими детьми, и снять его симптомы лекарствами. Но я видела в ребенке то, чего не видела она, например, способность надолго сосредотачиваться, если его что-то заинтересовало. Мы отвели его к потрясающему психологу, которая целую неделю тестировала его и наблюдала за ним. Она исключила слишком легкие ответы и сказала, что, хотя его поведение с виду кажется СДВГ, она обнаружила у него посттравматическое стрессовое расстройство – ПТСР, причиной которого стала психическая травма, полученная в раннем детстве.

Клайд рассказал ей, что видел, как били его мать, равно как и ее отца (моего бывшего мужа), который недолго жил у них и защищал детей до тех пор, пока к ним не въехал новый бойфренд. Рассказал о том, как его вышвырнули на улицу, когда он пытался спасти мать от побоев, и как он сделал все возможное для девятилетнего мальчика, чтобы выломать дверь, желая помочь ей, братьям и сестре. Рассказал также, как больно было, когда мать заставила уехать дедушку, а не этого ужасного бойфренда. Когда она предпочла бойфренда своим детям и оставила их в замызганной гостинице с незнакомым им человеком. И это было только то, о чем он мог поведать.

Мы много узнали о мозге Клайда. Проблемы появились на почве повреждений в его префронтальной коре (ПФК), части мозга, регулирующей поведение, контролирующей эмоции и импульсы, что включает в себя выбор между правильным и неправильным и предсказывает вероятные последствия чьих-то действий: если я выберу это, то скорее всего будет получен вот такой негативный результат. ПФК считают ответственной за принятие правильных решений.

Ее легко повредить, часто это случается из-за травм. Поврежденные проходы между ПФК и другими областями мозга могут вызвать эмоциональный дистресс или сделать трудным выбор хорошего поведения. Префронтальная кора также помогает сосредотачиваться, заставляет людей обращать внимание на что-либо, учиться и концентрироваться на достижении целей и потому ее патологию можно принять за СДВГ.

Что касается Клайда, то информация поступает в его мозг правильно. Но иногда, и это зависит от уровня стресса или превышенной стимуляции, его «процессор» не может с ней справиться. Его мысли путаются, и он реагирует на информацию либо слишком бурно, либо слабо. Часто после инцидента, если спросить его, почему он сделал то, что сделал, его искренним ответом будет: «Я не знаю».

Раз мы поняли механику этого дела, нам стало легче смотреть на его поведение под другим углом. Мы нашли психотерапевта, который дал ему «инструменты», а также вдохновил нас на то, чтобы по-другому играть роль родителей. Хотя это казалось нелогичным, мы отстранились от его срывов, вместо того, чтобы стараться успокоить его. Я хочу сказать, что мы больше не сердились, если он ругал нас, а позволяли ему выпустить пар; потом, когда он приходил в себя, мы обсуждали, какие выводы можно сделать из случившегося. И он начал соглашаться с нами.

Школа по-прежнему была для него вызовом, но мы работали с округом, чтобы обеспечить Клайда программами, позволявшими ему учиться в обычных классах, но при необходимости уходить в специализированные комнаты, где находились великолепные сотрудники, способные помочь ему. Он подружился с одним действительно хорошим мальчиком, и это дает нам надежду, что он подружится еще с кем-то, хотя он только начал учиться в средних классах, в которых все кажется непривычным. Мы говорим ему, что для седьмого класса это дело обычное.

По мере того, как он будет расти и становиться юношей, все, вероятно, опять поменяется. ПФК из всех областей мозга взрослеет в последнюю очередь и достигает полного развития только лет в двадцать пять. Это обстоятельство – обоюдоострый меч для Клайда, поскольку гипертрофированное поведение часто оказывается особенностью подросткового возраста, но есть и реальная возможность того, что он это перерастет.

Вот уже три года, как Клайд живет у нас, и с немалой помощью, пониманием и любовью он прошел огромный путь. Приступы гнева, которые когда-то случались у него несколько раз в день, теперь имеют место раз или два в неделю. Они не такие сильные и длятся не очень уж долго. Он редко матерится или кричит на брата и сестру. У него остаются проблемы с самоконтролем, и это выливается в обсессивно-компульсивное поведение – скажем, ему нужно, чтобы его зубная щетка лежала в определенном месте ящика или требуется какое-то конкретное полотенце. Это не повод сражаться с ним.

Честно говоря, его преображение просто удивительно, и каждый раз, когда мне трудно, я делаю глубокий вдох и вспоминаю не только то, насколько он изменился, но и о том, как усердно работал, чтобы стать лучше. Если у него случается один из нечастых теперь приступов, я отхожу, чтобы дать ему прокричаться и остыть. А потом он подходит ко мне, чтобы обнять, и я словно вижу его очень большое сердце.

И ощущаю лишь надежду.

P.S. Только я решила, что его история подошла к концу, как у нее появилась убийственная последняя строчка. Я спустилась в гостиную, где дети пялились в телевизор. Я спросила, что они смотрят, не потому, что беспокоилась о содержании передачи, а просто чтобы завязать разговор. Клайд мгновенно переключил канал. «Просто листаю каналы», – поклялся он.

Остальные дети закатили глаза.