Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Меган Келли Холл
Моя депрессия – между молотом и наковальней

Она все еще время от времени навещает меня. Я принимаю ее как старую подругу. Ту, с которой мне комфортно, которую знаю вдоль и поперек, но которая предавала меня снова и снова. Ту, которой я никогда не буду доверять полностью, потому что она обжигала меня, когда я была охвачена обманчивым чувством безопасности.

Я никогда не рассматривала депрессию как болезнь. Или как нечто имеющее конец или начало. Она просто есть. У нее имеются форма и вес. Она не шершавая и не гладкая. Не всегда большая и не всегда маленькая. Она где-то посередке. Что-то тяжелое и твердое, как скала. А иногда легкая, как галька, которую можно смахнуть с себя легким ударом или щелчком. Иногда она покрыта крупинками песка, как веснушками, ее трудно заметить, и она убирается прочь, не успев появиться. В других случаях она может быть тяжеленным булыжником. Неподъемным. Ты не можешь сдвинуть ее с места. А временами она – гора. Невероятное препятствие на твоем пути, и у тебя нет сил обойти ее, перелезть через нее или же проползти под ней. И, что хуже всего, она может даже подначить тебя броситься вниз с ее вершины.

Хотя депрессия досталась мне как старая фамильная вещь, я не была обречена на темноту. К ней много кто предрасположен, но некоторые виды депрессии проявляются при определенных обстоятельствах. В моем случае сработали оба фактора.

Следуя за мной по больницам – рак в детстве, операции на спине и корсет в старших классах, преждевременные роды, когда мне было за двадцать, операции на сердце после тридцати, – депрессия легко проложила свой путь в мою жизнь. Наряду с болезнями сердца были еще и самые обычные события, которые то и дело подбрасывает тебе судьба: разрыв отношений, усилия, предпринимаемые для построения карьеры, смерть членов семьи и друзей, предательства, неудавшаяся дружба, потери. Каждый переживает все это с разной степенью душевной боли. Разница заключается в том, что страдающие депрессией часто ощущают самые простые неудачи как катастрофические.

Что касается моего случая, то у меня были стрессы, тревога и панические атаки, служившие вишенками на моих депрессивных порциях мороженого. По мере того, как я росла, я сражалась со всеми этими болячками ежедневно. В восьмидесятых и девяностых прозак был для меня лишь словом из книжки. А люди, говорившие о лекарстве и депрессии, – лишь персонажами таких фильмов, как «Фанатка», «Прерванная жизнь» или «Реальность кусается». Все жизненные проблемы могли быть решены в получасовом ситкоме с закадровым смехом, действие которого происходит на пляжах Беверли-Хиллз. В то время люди просто не говорили о своей депрессии, страшась прослыть «безумными».

Когда я училась на втором курсе в колледже, у моего отца случился инфаркт, мой первый серьезный бойфренд порвал со мной, а лучшая подруга предала меня и настроила всех моих друзей против меня. На севере штата Нью-Йорк стояла ужасная зима с большими сугробами, и я была совершенно отрезана от друзей и семьи. Я поделилась своим отчаянием с коллегой, которая также была социальным работником, и из-за того, что я сделала это слишком драматично, меня заставили ходить на сеансы психотерапии к психологу. Они боялись, что я сделаю с собой что-то радикальное. Что-то такое, что останется темным пятном на красочном проспекте колледжа. Депрессия считалась чем-то, чему надо было противостоять решительно, выдернуть ее с корнем.

Мой единственный визит к психологу завершился угрозой позвонить родителям, если я не извещу их обо всем сама. Мне было сказано, что студента можно выгнать из колледжа, если у него или у нее появляются мысли о самоубийстве. (У меня их не было.) И что как член студенческого совета, я стану для всех плохим примером. (Я не была.) Мой папа только-только поправился после инфаркта, а я в детстве болела раком. И последнее, что могло прийти мне в голову, так это решение покончить с собственной жизнью. Конечно, я вредила себе слишком большим количеством выкуриваемых сигарет, и бессонными ночами, и постоянным накручиванием уровня своей тревоги, но была рада жить, несмотря на то, что моя жизнь была ужасной во всех мыслимых отношениях. И потому я сказала психологу, что признаюсь родителям. (Я не сделала этого.)

Депрессия в девяностых была чем-то непонятным начальству колледжа, тем, кто вырос в полных свободной любви и яркой одежды семидесятых или элегантных рейгановских восьмидесятых. Мы же принадлежали к эпохе гранжа и слушали Nirvana. Пропитанные виски вопли Pearl Jam и Soundgarden, доносившиеся из CD-плеера, идеально сопрягались с моей апатией и беспокойством. Почему я вместе с ровесниками не наслаждалась солнцем на главной площади университета? Разве я не знала, что это были лучшие дни в моей жизни? Что со мной было не так? Почему я не могла радоваться?

И я боролась со всем этим в одиночку, прятала как маленький, грязный секрет, и оттого страдало все: мои отметки, мое здоровье, моя общественная жизнь, моя самооценка. Я скрывала это от моей семьи, потому что после папиного инфаркта не хотела быть обузой для родителей в большей степени, чем уже была. Мое обучение в колледже стоило почти сто тысяч долларов и я (ошибочно) считала, что это плохо сказывается на здоровье отца.

Так что мне было непозволительно иметь депрессию. А она не только делала меня чужой в школе, но у меня не было для нее достаточных оснований. (По крайней мере, я все время твердила себе об этом.) Я была удачлива! Получила хорошее образование в прекрасной школе. Передо мной предстала вся моя жизнь! В детстве я победила рак. Я была воином! Но я проходила через серию меняющих мою жизнь ситуаций и все еще была подростком. Меня не лечили, я была отчуждена от людей, и мои чувства были незрелыми, вытащенными на свет божий, чтобы все могли их видеть.

Сейчас, двадцать лет спустя, все изменилось. Интернет связал мир воедино, а телевизионные реалити-шоу пролили свет на все грязные секретики, которые мы считали исключительно своими. Теперь психическая болезнь вроде депрессии не является чем-то, чего нужно стыдиться или прятать от мира, – она никогда не была чем-то таким. В наши дни придется очень постараться, чтобы найти человека, не имеющего какого-либо психического расстройства, будь то тревожные атаки, посттравматическое стрессовое расстройство, обсессивно-компульсивное состояние, биполярное расстройство или просто легкая форма депрессии. А когда депрессия вкатилась в мою жизнь, словно большой булыжник, я была не готова к ней. Я прятала ее. Игнорировала. Задвинула в угол и набросала сверху одежду. Я притворялась, что ее не существует. Пыталась справиться с ней только теми инструментами, что были в моем распоряжении – такими же неэффективными как пилочка для ногтей, хотя мне требовался отбойный молоток.

Но с того времени я поняла, что депрессия может наброситься на тебя в любое время. Она может взяться неизвестно откуда, как сильнейший ливень с градом посреди прекрасного летнего дня. Я научилась контролировать ее с помощью лекарств, йоги и медитации, физических упражнений и действительно полезных разговоров с людьми, которые любят меня. Но даже при том, что у меня в запасе столько средств против нее, ничто не может заставить ее опустить свою уродливую голову. Она выпрыгивает, как черт из табакерки, когда я должна быть особенно счастливой – во время отпуска на Гавайях, подписания контракта на книгу, когда мы веселимся вечером на природе с семьей и друзьями. Этот привычный мешок камней оказывается на пороге без всякого предупреждения, незваный и нежеланный.

Но сейчас в моем арсенале достаточно инструментов, равно как и инструкций о том, как вести себя в случаях рецидивов. Вы никогда не избавитесь от депрессии, как и от тех старых друзей, о которых вам хочется навсегда забыть, но они заскакивают к вам, крича «Привет!», чтобы напомнить о тех временах, когда вы так плохо контролировали себя. Напомнить о давлении, напряжении, мучивших вас. Но вы учитесь держать себя в руках, принимать ее такой, какая она есть, и не позволять ей портить вам настроение. Показывать ей, что у нее нет власти над вами.

Уже нет.

В вашей жизни всегда будут солнечные беззаботные дни, когда в мире все хорошо, и неизбежно будут дни плохие. И здесь главное, как вы станете относиться к ним. Жизнь с депрессией может ощущаться как испытание: вы несете большой камень, который, казалось бы, невозможно стронуть с места. Но без огромного давления и нескольких вулканических извержений жизнь никогда не заиграет новыми красками, превратившись в твердый и прекрасный бриллиант.

Ханна Москауиц
Все и что угодно

Ожидая своего рейса в аэропорту, я люблю читать об авиакатастрофах. Сижу в фудкорте и читаю о черных ящиках, и неисправных двигателях, и горах, возникающих из ниоткуда. По какой-то причине это успокаивает меня. Мне хочется знать, что может случиться в худшем случае. Когда я поднимаюсь на борт самолета, то всех спрашивают, может, кому-то не комфортно сидеть в ряду рядом с аварийным выходом, а я думаю о том, как офигенно было бы сидеть рядом с этой дверью, если что. В повседневной жизни мне не все удается – я плачу, когда надо мыть посуду, оттягиваю вынос мусора и никогда не выхожу из дома вовремя, но в авиакатастрофе мне не будет равных. Это преимущество постоянно выкрученных на максимум тревоги и паранойи. Я привыкла к тому, что чувствую, будто разбиваюсь.

Я прочитала все статьи Википедии про серийных убийц и все статьи на Snopes.com о дурацких несчастных случаях. Я знаю обо всех, кто погиб в парках развлечений. Я знаю, кто был первым человеком, погибшим на эскалаторе. Знаю симптомы болезней, о которых вы никогда не слышали. Захожу на форумы о том, как ухаживать за котятами, и читаю только те сюжеты, в начале которых вас предупреждают, что в конце кот умрет.

Я люблю кровавые и печальные фанфики. Я готова читать о причинении себе физического вреда и о расстройствах питания, с этими проблемами я имела дело в прошлом и о каждом из них написала книгу. Дайте мне все самое ужасающее, трагичное, самое безысходное; я ничего такого не боюсь. Не то чтобы я хотела, чтобы все это случилось, но дело в том, читаю я об этом или нет, эти вещи действительно происходят. По этой самой причине я не понимаю писателей, которые не читают отчетов о роялти, или людей, которые боятся открывать ведомости с оценками. Знакомы вы с такой информацией или нет, это не значит, что ее не существует. Разве вы не будете чувствовать себя лучше, если узнаете что-нибудь новенькое?

Итак, я читаю обо всем и готова писать о чем угодно.

Но тут есть одно исключение. Я не читаю о биполярных расстройствах и пишу о них в первый раз.

Я активно избегаю этой темы. И не важно, кто о них пишет. Мой господь и спаситель Э. Локхарт может сделать главным героем человека с биполярным расстройством, и я не стану это читать. Мне все равно, страдает ли сама писательница от такого расстройства или же кто-то из членов ее семьи. Проблема заключается не в том, что получится нереалистично, поскольку, когда речь заходит о психических болезнях, деления на «реалистично» и «нереалистично» не существует. Если у тебя нет какого-либо их симптома, у кого-то с таким же диагнозом он есть. И ни одно руководство по диагностике болезней никогда не будет содержать точного описания того, как выглядит твой личный таракан в голове, как он шебуршится, как вгрызается в мозг, когда ты пытаешься спать.

Я не хочу читать, как это описывает кто-то еще.

То, что описание психической болезни вряд ли может быть нереалистичным, не означает, что оно не может предстать таковым, – вообще-то наоборот. Поскольку психические болезни у всех протекают по-разному, любое из них может не показаться тебе правдивым на сто процентов. Или мне. А раз в литературном произведении должны присутствовать конфликт и интрига, психическую болезнь часто описывают как нечто очень динамичное.

Когда я говорю – когда меня принуждают говорить – о биполярном расстройстве кому-нибудь, я обычно объясняю этим людям, что это скучно. И это правда. Бывает, мое биполярное расстройство в течении многих дней не слишком определяет мою жизнь. Мне приходится все время беспокоиться о медицинской страховке, и я всегда, всегда спрашиваю себя, как я себя чувствую (я не бываю в плохом расположении духа – я бываю в таком расположении духа, что впору спросить, не начинается ли у меня депрессия), но большей частью мое биполярное расстройство привлекает к себе внимание десять секунд в день, когда я пью лекарства. Так было не всегда, но теперь, после шести лет лечения за плечами, все в общем-то стабилизировалось. На что похоже биполярное расстройство? Оно скучное.

Кроме как, ну вы знаете, когда оно не скучное. Но это уже надо вдаваться в подробности.

Персонажи, страдающие им, о которых я, поддаваясь чувству вины, заставила себя прочесть, или те, что без предупреждения появляются на экране телевизора, обычно рассказывают истории, сильно отличающиеся от моей. Я снова и снова вижу, как персонаж говорит: С тобой все в порядке. Проблемы есть у кого-то еще. А он чувствует себя прекрасно. Он нормальный.

Так неужели я единственный в мире человек, который, сколько себя знал, помнит, что что-то не так? Что жизнь не должна быть такой трудной? Мой биполярный диагноз меня совершенно не удивил. Я просто долго набиралась храбрости пойти к психиатру. Я откладывала визит, потому что боялась (помните, как я оттягиваю вещи, которые пугают меня до усрачки, например, мытье посуды или выход из дома?), а не потому что не признавалась, что проблемы не существует. Но если послушать этих персонажей, то у них все о'кей, они нормальные, все, кроме них, делают из мухи слона. А потом ситуация доходит до критической точки, и они оказываются в палате психиатрической клиники. И диагноз им ставят именно там, а не в каком-нибудь кабинете психиатра на четвертом этаже офисного здания на окраине города Мэриленд.

Вернемся к историям об авиакатастрофах.

Да, я читаю их, чтобы быть подготовленной, но еще и получаю от этого своего рода кайф, потому что люди из них были точно такими же, как я. Они сидели в аэропорту, ели в итальянской забегаловке, упаковывали стомиллилитровые емкости с жидкостями в прозрачные пластиковые пакеты, боялись потерять посадочный талон. Но они понятия не имели, что с ними случится, а я имею. Я знаю обо всем, что может произойти с такими людьми, как мы.

А потом появляется биполярное расстройство и персонажи, которые уже не точно такие, как я. И истории у них другие. Они не сидят со мной в аэропорту. Они выпрыгивают из самолета.

Правда заключается в том, что иногда становится очень плохо.

Иногда я просто очень хочу узнать, чем все закончится. А иногда совсем-совсем не хочу. Но в любом случае эти истории мне не помогут. Их герои не такие, как я. Они абсолютно нормальные. У них все в полном порядке.

А у меня нет.

Все авиакатастрофы в общем-то похожи друг на друга. А люди, страдающие психическими болезнями, абсолютно разные. Если я читаю про них и узнаю, что в конце концов с ними происходит, это напоминает мне о том, что я понятия не имею, что произойдет со мной. Я не могу подготовиться к этому. Я не знаю, что может случиться с такими, как я.

Поэтому я принимаю лекарства и готовлюсь к тому, что в меня ударит молния, или я окажусь в тонущей машине или внутри торнадо (я знаю, что делать в каждом из этих случаев).

Я знаю, что делать.

Я знаю, что делать.

Карен Махони
Лучше, чем нормальные

Вот что я хочу вам сказать: я много страдала от сильной тревоги всю мою жизнь. У меня были хорошие и плохие дни. У меня были ужасные дни, и недели, и месяцы, когда я была серьезно больна. У меня также были дни, недели и месяцы, когда я большей частью чувствовала себя хорошо (часто – хотя не всегда – благодаря лекарствам).

Но вот что мне нужно сказать вам: я выжила. Я выживала каждый день. Я никогда не сдамся. И если вы страдаете хоть от какой-либо формы тревожного расстройства, хоть от некоторого числа других проблем с психическим здоровьем, вы тоже способны выжить. Мне известно это, потому что я это сделала и я по-прежнему здесь. Мы можем осуществить это вместе.

Я не специалист по психическому здоровью, и если вы страдаете от чего-либо такого молча, я активно призываю вас обратиться за помощью и советом, потому что и помощь и совет вполне доступны. Я знаю, что это тяжело. Я действительно, действительно знаю это. У меня ушло много времени на то, чтобы решиться поговорить с кем-то, кто не принадлежит к моей семье. Но поверьте, в том, что касается лечения психических расстройств, дело обстоит все лучше – и вам тоже может стать хорошо. Даже если вас и не совсем «вылечат», вы сможете прожить хорошую жизнь. Сможете научиться тому, как справляться со своей болезнью. Сможете принимать нужные лекарства (если они вам требуются, потому что лекарства принимают не все) и испробовать различные виды психотерапии, и узнать о методах, которые подходят именно для вашей уникальной болезни – потому что мы все разные, и каждый страдает по-своему странно и причудливо.

Но нет, я не специалист в этих делах. Но я специалист по своей жизни. И вот чем я хочу здесь с вами поделиться. Может, это вам пригодится. Может, нет, но, по крайней мере, развлечет вас. Потому что я часто прибегаю к юмору, чтобы отвлечься от боли, переключиться на что-то другое.

Я очень мало говорю о таких вещах. Кажется, что я взяла на себя миссию скрыть правду о своем состоянии от очень большого числа людей. Теперь я забила на это, потому что стыдиться мне нечего. Всем нам нечего стыдиться. Это необходимый разговор для нашего общества, и я рада, что мы завели его.

Совсем недавно Кристен Белл откровенно рассказала о своей психической болезни и лечении. Зейн Малик отказался от большого концерта из-за борьбы с тревогой. Меня очень вдохновляет такая готовность быть уязвимым. Я восхищаюсь этими знаменитыми людьми, которые выступили вперед и поделились своими проблемами, потому что это поможет другим (не знаменитым) людям, не стыдясь сказать: «И я тоже». Что я теперь и делаю.

Честно говоря, я в первую очередь чувствую большое облегчение по этому поводу, поскольку чертовски изнурительно все время притворяться нормальной.

Мне было двадцать лет, когда у меня случился первый нервный срыв.

Я говорю «нервный срыв», потому что, как ни драматично это звучит, именно так назвал мое состояние психиатр, к которому я попала. Термин «нервный срыв» сейчас вышел из употребления, но его значение остается прежним: мои нервы просто… сдали. Полностью и окончательно. Я чуть было не оказалась в больнице, и единственная причина, по которой меня все же в тот день отпустили домой, заключается в том, что моя семья смогла поручиться за мою безопасность.

Я покинула больницу с рецептом на три лекарства. Среди них были:

Транквилизатор – для быстрого улучшения.

Бета-блокатор – для среднесрочного контроля.

Антидепрессант – для долгосрочного лечения.

Я была растеряна. Я была напугана. Я была ошарашена. Но давайте взглянем на дело с другой, хорошей стороны. По крайней мере, мне не прописали антипсихотическое лечение, верно? О, только вот мне прописали его несколько лет спустя. Оказывается, антипсихотики можно какое-то время использовать для лечения сильной тревоги. Кто ж знал? Только не я – хотя теперь, конечно же, знаю. (Вообще у меня есть замечательная история о том, как мне впервые дали антипсихотик, но я решила выкинуть ее ради экономии места. Если бы это был DVD, а не эссе, я могла бы включить эту историю в раздел удаленных сцен вместе с рассказом о том, как меня укусила белка, и я подумала, что могу превратиться в Девочку-белку. Ну ладно. Может, в другой раз…)

Спустя годы было решено, что диагноз, который подходит мне больше других – следует иметь в виду, что диагностика психических заболеваний является наукой не совсем точной, – это хроническая тревога (как социальная тревожность, так и генерализованное тревожное расстройство), а также паническое расстройство. О, и трихотилломания на гарнир. Не беспокойтесь, мы доберемся до этого.

Но тогда все только начиналось – по крайней мере, жизнь с диагнозом. Разумеется, я знала, что речь может идти о тревоге, потому что я была «чувствительной» и тревожной, казалось, всю свою жизнь, но на этот раз я имела дело с тревогой с большой буквы «Т». Такая тревога может разрушить как ваши отношения, так и вашу карьеру. Она заставляет вас сомневаться в своей нормальности и верить в то, что, может быть, вы сломаны, а починить вас невозможно. Теперь, когда я лучше разбираюсь в таких вещах, как перегрузка адреналина или ответная реакция (адапционная реакция переактивности), я напугана гораздо меньше. Хотя бы теоретически. Реальность каждого рецидива до сих пор пугает меня до чертиков.

У меня были продолжительные, частые панические атаки, которые случались по утрам – они будили меня очень рано и привязывали к постели на долгие часы, меня прошибал пот, сердце колотилось, я страдала в одиночку, пока не просыпался весь дом. Они внушали ощущение подлинного ужаса, психологического ужаса, не оставлявшего меня большую часть дня, и постепенно стихали к вечеру, так что я могла вздохнуть свободно, прежде чем лечь спать. Я пыталась и не могла заснуть до раннего утра, а затем просыпалась и все начиналось сначала.

Самым тяжелым во время таких атак оказалось то, что я совершенно ничего не могла делать – было очень трудно отвлечься от постоянного возбуждения нервной системы, которая держала меня в напряжении. В мои двадцать с лишним, когда я поняла, что не могу даже читать – а это я любила больше всего на свете, – такая невозможность совершенно разрушала меня. Казалось, строчки сбегают вниз, и меня охватывала все более сильная тревога по мере того, как я старалась ухватиться за слова, но они ускользали. И тогда моя мама предложила мне заняться пазлами, потому что они позволяли сосредоточиться на чем-то бессмысленном, но упорядоченном. Сложив один угол картинки, я чувствовала себя страшно уставшей, но это работало. Так я и жила, совершеннолетняя девица в доме родителей, и складывала пазлы, чтобы не сойти с ума.

Однажды, когда я только-только начала выздоравливать, то попыталась сама принять ванну. Это оказалось делом непростым. Мама периодически окликала меня сверху, чтобы проверить все ли у меня в порядке. Она не разрешила мне запереть дверь, и это оказалось очень кстати, потому что, когда я уже должна была выйти из ванной и одеться, она обнаружила меня на полу, свернутой клубочком, во влажном халате, таращащейся в стену. Я едва помню все это.

Она уложила меня в постель и сидела рядом, пытаясь вывести из этого – чем бы «это» ни было. Я не сомневалась, что умираю, потому что через все мое тело пробегали какие-то ужасные ощущения.

Мама сказала:

– Ты не умираешь.

– Ты уверена? – спрашивала я снова и снова.

– Уверена.

– Но почему? Как ты можешь быть уверена?

– Просто уверена и все. У тебя все будет хорошо. Тебе станет лучше. – И она гладила мои волосы, словно я была больным ребенком.

Даже теперь мне ненавистно то, что я провела маму через такое, когда мне было положено стать взрослым человеком и прокладывать свой путь в жизни. Разумеется, теперь я гораздо лучше знаю, что я ничего не могла поделать с этим. Болезнь совершенно не была – и не есть – моей виной. И тем не менее чувство вины до сих пор остается при мне. Почему психическая болезнь заставляет тех, кто ею страдает, ощущать это чувство, хотя она находится вне их контроля, и это абсолютная правда? Я постоянно ощущала себя инвалидом, хотя не было никаких явных признаков того, что я больна или у меня имеется какое-то телесное увечье, которое можно предъявить, чтобы оправдать страдание и боль, что я навлекла на себя и всех остальных, сидя в кресле-качалке, укутанная в одеяло, несмотря на теплую температуру воздуха, и пялящаяся в окошки двери, выходящей в патио, через которые был виден сад. Ожидая, когда снова выглянет солнце.

В общем-то я могу проследить мои проблемы с тревогой, обращаясь назад, к раннему детству. Я часто заставала себя за тем, что ищу ответы на сложные вопросы – пытаюсь уяснить значение болезни, которая одолевала меня столько лет. Пытаюсь добраться до ее истока, выяснить, почему я такая. Мои исследования кое-что прояснили, выявили намеки на корни проблемы, но так и не ответили на вопрос «почему?»

Вот, к примеру, первый абзац школьной характеристики меня, семилетней:

Карен очень умная девочка. Она приятный человек. Карен беспокойный ребенок, и ее нужно часто поощрять. Карен часто волнуется о каких-либо вещах до того, как они случились.

Хмм… что касается хороших сторон (эй, смотрите, будущая писательница!):

Ее сочинения многообещающи. Содержание их интересно, и пишет она без ошибок.

Хотя:

Ее стиль неоднороден; Карен должна работать над почерком, он у нее неустоявшийся.

(К сожалению, мой почерк так никогда и не устоялся. Чтобы удостовериться в этом, можете спросить моего бойфренда. Я до сих пор пишу как семилетняя девочка.)

На следующий год, теперь мне восемь:

Карен усердно работала весь год, но она должна меньше тревожиться по поводу учебы.

Легче сказать, чем сделать, мой друг. Легче сказать, чем сделать. Но обычно у этого обстоятельства была и другая, хорошая сторона:

Карен особенно нравится писать и, читая ее рассказы, получаешь истинное удовольствие.

Ура?

И так далее. В начале обучения в так называемой в Соединенном Королевстве средней школе (мне теперь одиннадцать) учительница закончила мою блистательную характеристику следующими словами:

Хотя я чувствую, что она бывает излишне беспокойной, в целом Карен кажется счастливой и организованной девочкой.

«Бывает излишне беспокойной» – это своего рода недооценка, если учесть то обстоятельство, что в самый первый день в моей новой, «более взрослой» школе, в красивой форме для подросших девочек, после того, как мама довела меня до самых ворот и дала мне свое напутствие, потому что понимала, как я нервничаю… меня тут же вырвало на туфли. Прямо на улице. Прямо на виду у всех. Это был не лучший момент моей жизни. Бедной маме пришлось отвести меня в школьный туалет и отмыть, насколько это было возможно.

Как обычно, после того, как меня стошнит, я почувствовала себя лучше, хотя сопровождавший меня до конца дня запах блевоты был ужасен, и мне было плохо и трудно попытаться завести друзей. Я беспокоилась о том, что много кто видел, как меня вырвало. Может, меня будут дразнить этим на протяжении всей моей учебы в средней школе и так и прозовут – Блевотина? (К счастью, этого не произошло.)

Дело в том, что сочетание школы и рвоты было уже хорошо известным мне. Помните то место о моей тревожности, когда мне было всего семь? В предыдущий год я так боялась своей учительницы, что мне было физически плохо каждое утро, прежде чем я отправлялась в школу. Поначалу мама, разумеется, беспокоилась по этому поводу и повела меня к доктору. Однако в конечном счете такое положение дел стало обычным: впихиваешь в себя некоторое количество хлопьев с молоком, несмотря на то, что тебя тошнит, блюешь в кухонную раковину (из которой уже вынуты тарелки готовой к происходящему мамой), затем идешь в школу, будто ничего особенного не случилось. Это было странно нормально для нас. Доктор сказал, что у меня «нервы» и «нервный животик». Не думаю, что в то время существовал специальный язык для того, чтобы говорить на нем о серьезных тревожных расстройствах, и, конечно, если бы он был, им не мог владеть такой маленький ребенок, как я.

Психические болезни имеют тенденцию охотиться не поодиночке. Особенно, судя по моему опыту, когда дело доходит до тревожных расстройств. Если у вас имеется одно из них, то вы, без вариантов, схлопочете, по крайней мере, еще одно по принципу купи-одно-и-получи-второе-бесплатно.

Так вот. «Приятным» последствием (побочным эффектом?) моего состояния стали другие состояния. Моей карой является трихотилломания. Или, как называют ее страдальцы, трихомониаз. В DSM-5, жизнерадостном медицинском справочнике для больных психическими болезнями, ее обозначают также как ТТМ. Видите? Я же говорила вам, что мы доберемся до аппетитных вещей.

Трихотилло-ЧТО? Слышу я голоса некоторых из вас. И я вас не виню, потому что какое-то время сама была такой. Хотя я совершенно уверена, что среди читающих эти строки найдутся мои соратники-страдальцы (привет им). У меня заняло немало времени просто понимание того, что это вообще-то болезнь. Трихотилломанией называют сфокусированное на теле навязчивое поведение. Потеря контроля, которая характеризуется тем, что вы выдергиваете собственные волосы. Некоторые исследования возводят ее к ОКС, и оно определенно является следствием тревоги и стрессов. Я выдергивала ресницы. Это удивительно обычное расстройство, особенно у подростков. Поначалу мне удавалось хорошо скрывать его. Тренируя силу воли, я ограничивалась небольшим количеством ресниц, так что могла восполнить их отсутствие тушью и подводкой. Но по мере того, как я становилась старше, дело пошло по нарастающей. Иногда я могла прожить долгое время, не занимаясь этим. Но в других случаях просто не была в силах остановиться. Тогда мой любящий-но-долго-страдающий бойфренд хватал меня за руку и отводил ее от моего лица. Когда мы с ним смотрели телевизор однажды произошло следующее:

– Ты можешь не делать этого во время «Игры престолов»? Твоя рука отвлекает мое внимание. Это действительно мешает!

– Я не могу с собой справиться!

– Знаю, но, может, ты потерпишь до тех пор, когда мы будем смотреть что-то не столь захватывающее?

– Это не просто так называется потерей контроля. Мое расстройство не делает различия между телепрограммами.

Дерматилломания, или отшелушивающее расстройство, называется сопутствующим. Я прошла и через это. Рискуя загрузить вас избыточной информацией и вызвать у вас подобие отвращения (прошу прощения!), я однажды так сильно расцарапала пятку, что оставила кровавые следы на кухонном полу. Я не могла как следует ходить несколько дней и была вынуждена говорить людям, что у меня «очень болезненные мозоли». Существуют исследования, которые проводят аналогию между сосредоточенном на теле компульсивным поведением и нанесением себе вреда, и, как ни печально, в этом есть смысл.

Мое стремление впадать в ТТМ и связанное с ней поведение, безусловно, согласуются с уровнем тревожности. В половине случаев я даже не осознаю, что занимаюсь этим, что весьма неприятно. Лечения от ТТМ нет, хотя иногда может помочь сочетание лекарств и когнитивной терапии. Единственный способ, который позволяет мне справиться с приступами, это просто изо всех сил постоянно следить за своими руками. Учитывая, как я сказала, что я не всегда осознаю, что делаю, это не так-то просто. Существует множество трихов (Ха! Дошло?), к которым могут прибегать страдающие этой болезнью, и в наше время вы можете найти кучу полезной информации, форумов и сообществ в Интернете. Вы не одиноки. Я действительно очень волнуюсь, когда слышу о какой-то знаменитости, страдающей трихотилломанией. И когда я впервые посмотрела фильм Диабло Коди «Бедная богатая девочка» (с Шарлиз Терон в главной роли), то была просто шокирована – в хорошем смысле этого слова, – увидев, как героиня столь активно выдергивает свои волосы, что ей приходится прикрывать лысые места светлыми шиньонами. Я никогда не выдирала волосы у себя на голове, но это просто другая форма того же самого расстройства. Чем больше мы убеждаемся в том, что, может, мы не так уж и необычны, как считали, тем более нормальными себя чувствуем.