Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

Мелисса Марр
Как иметь дело со мной… и моим ПТСР

Я имела обыкновение просто говорить: «Я не справляюсь» со случившейся со мной Плохой Вещью. Иногда я все еще пользуюсь этой фразой. Это удобнее, чем сказать: «Привет, похоже, у меня посттравматическое стрессовое расстройство». Но давайте будем откровенны, о'кей?

Привет, похоже, у меня посттравматическое стрессовое расстройство. Если мы собираемся провести какое-то время вместе, то вам нужно знать несколько вещей. Если у вас нет желания иметь дела с ними или со мной, то это не так страшно, но если вы выберете мое общество, то знайте, что у меня есть для вас инструкция.

Первое и главное. Для того чтобы расслабиться, мне необходимо находиться спиной к стене. Всегда. Именно так я и обустроила свой дом. Потому дома это просто, но на людях возникают сложности. В ресторане это может стать проблемой. Прошу прощения, если нам придется дольше ждать устраивающий меня столик. И особенно, если вам будет стыдно, когда я стану просить какой-то конкретный столик или отказываться от другого. В противном случае существует немалая вероятность того, что мне придется внезапно покинуть здание.

Шумные места тоже заставляют меня спасаться бегством. Мне нужна возможность слышать, как кто-то приближается ко мне или упоминает мое имя. И это не привередливость. На меня не раз нападали в моем доме. В первый раз такое случилось, когда я была ученицей старших классов, а второй случай имел место в другом месте, где у меня были соседи по комнате. Оба раза нападавший прежде выяснил, где я живу. Оба раза он разговаривал с людьми, указавшими ему на меня, а я не слышала, как он справлялся обо мне. Не слышала, как люди называли мое имя или сообщали, где я живу. Если бы я была в курсе… возможно, все обстояло бы по-другому. Сейчас мне обязательно нужно слышать людей. Это всего-навсего еще один аспект чего-то такого, что, по словам моего психиатра, называется «сверхнастороженностью».

Если в помещении горит слишком яркий свет, я буду чувствовать себя не комфортно. Яркий свет означает, что я выставлена напоказ. И значит, меня могут увидеть, а я могу не осознать, что за мной наблюдают. Я не могу расслабиться, если я слишком на виду. Даже в полумраке я стараюсь быть начеку. Я осматриваю комнату; делаю в уме заметки, где находятся люди и во что они одеты. Подозреваю, что это помогает мне в работе. Как и другие авторы, я часто описываю одежду своих героев, равно как и то, где они стоят и куда перемещаются. В реальности же это мой взгляд на мир. Детали имеют значение, если позже нам приходится давать отчет о произошедшем. Детали имеют значение, если существует возможность обнаружения угрозы, прежде чем я начну истекать кровью. Иногда мне ненавистен образ моих мыслей, но теперь он таков.

Если мы с вами сойдемся поближе, это означает также, что нам обоим иногда придется соглашаться на то, что я буду вам лгать. Я могла бы сказать, что, конечно же, умом я понимаю, что нахожусь в безопасности. Прошлому вовсе не обязательно повторяться. Снаряд дважды в одну воронку не попадает, не так ли? Но все дело в том, что со мной это случилось не единожды. Очень трудно убедить себя, что угрозы больше не существует. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь полностью восстановиться. (Когда я говорю это, то понимаю, что на самом деле хочу сказать, что устала и не знаю, хочу ли восстановиться. Но мне нужно сделать это. У меня есть дети. Мне нужно найти решение ради них, но, Боже, как я устала.)

Я понимаю, что вы, как и все, подвержены беспокойству, а иметь дело с моим ПТСР невероятно трудно. Я не сомневаюсь в этом, и мне хочется быть куда более легким человеком для вас, для моей семьи и даже по отношению к тем, кого встречаю мимоходом. Я хочу быть «нормальной» так отчаянно, что иногда предпочту солгать вам, с тем чтобы получить передышку от всех этих правил, которых вынуждена придерживаться, если иду куда-то.

Если я решу, что вы поверите мне, я скажу, что у меня все хорошо, даже когда это не так. Я встану спиной к комнате, если смогу принудить себя к этому для того, чтобы доказать, что чувствую себя уверенно. Истина тем не менее заключается в том, что я все же найду способы проверить, безопасно ли это. Сверхнастороженность – самая тяжелая особенность ПТСР. У меня есть свои хитрости. Всю жизнь я использую их, чтобы сохранять видимость спокойствия. Скорее всего, я говорила вам, что обязательно должна вымыть руки перед едой. Это предлог для того, чтобы осмотреть помещение, найти выходы, обозреть толпу, удостовериться, что я могу остаться. Я буду чувствовать себя виноватой, ведь лгала вам, и я также думаю о том, что вы беспокоитесь, и потому, дойдя до туалета, действительно вымою руки. Благодаря ПТСР мои руки всегда очень чистые.

Если я могу осмотреть комнату и в ней не слишком ярко горит свет и если я могу сесть спиной к стене, чтобы люди не могли оказаться сзади меня, у нас получится расслабиться и мы станем походить на всех остальных… до тех пор, пока не раздастся какой-нибудь неожиданный звук или кто-то не дотронется до меня. Даже когда я стараюсь изо всех сил, то часто пугаюсь настолько, что за меня становится стыдно и мне самой, и окружающим. И никакие хитрости тут не помогут.

Физический контакт пугает меня на глубинном уровне, который не поддается моему контролю. Я проявляю инициативу, чтобы контролировать это. Я могу обнять вас при встрече, поцеловать. И таким образом очертить безопасную для себя зону. Я осуществляю контроль. И не удивляюсь, если кто-то захочет коснуться меня. Это позволяет мне узнавать вас по запаху и понимать, каковы вы на ощупь, если вы вдруг наткнетесь на меня. Запах действительно помогает. Мне нравится, когда вы пользуетесь вашим шампунем или лосьоном. Это еще одна хитрость, которая позволяет мне узнать вас и не испугаться, если вы окажетесь слишком близко.

Я ненавижу свою нервозность, поскольку она заставляет меня отпрыгивать прочь. Это не вы заставляете меня прыгать или восклицать. Это мир. Это незнакомые мне люди. Безобидные прикосновения вызывают у меня реакцию, которую я не всегда могу подавить. Я, однако, пытаюсь исправить это, потому что понимаю, как трудно иметь дело с моими ответными реакциями на вещи, не являющиеся подлинными угрозами. Ненавижу то, что смущаю вас.

Я подозреваю, что вы понимаете, что иногда мне это плохо удается, особенно если мне придется сесть с вами в автобус или поезд. Я предложу заплатить за такси или пройтись пешком, лишь бы не оказаться в ящике, где столько людей могут наблюдать за мной или зажать меня в угол. Они могут увидеть, куда мы направляемся и где мы зашли. Они могут проследить за нами.

Да, я знаю, что это сильно смахивает на паранойю. И это могла бы быть она… только вот опыт подтверждает, что это не так. Мужчина, совершивший нападение в школе, видел меня. А я не заметила, как он это делал. Я была там и находилась в неведении. Откуда мне знать, что не объявится еще кто-то вроде него? Если бы я следовала нужным правилам, то могла бы пребывать в безопасности. Я хочу быть в безопасности. И хочу, чтобы в безопасности были и вы.

Несмотря на все это, на беспокойство, и страх, и трудности выхода на люди, я хочу ужинать с вами, особенно во время путешествий. Такие выходы помогают мне заснуть. Мы можем разговаривать, и я выпью бокал или, может быть, два бокала вина – разумеется, не слишком много. Алкоголь замедляет реакцию. От разговоров, ходьбы и вина мне захочется спать. А мне нужно такое состояние, когда я не дома. Оно уберегает меня от бессонницы. А также иногда от снов. Если мне повезет и я буду достаточно сонлива, то удержусь от проверки дверей, окон, замков и, конечно, от того, чтобы заглянуть под кровать и в шкаф.

На самом деле нет. Если я буду в номере одна и не выясню, не проник ли кто в него, то не смогу заснуть. По правде говоря, если я не проверю как следует все не один раз, то могу не сомкнуть глаз или – еще хуже – буду находиться в полусне, в ночном кошмаре, вновь переживая вещи, которые предпочла бы забыть. Я часто вижу сны. И просыпаюсь, дрожа, мокрая от пота и не понимающая, где я. Эти сны приходят сериями, так что иногда я беру с собой в дорогу ночник. Мне легче, если я вижу, где нахожусь, когда просыпаюсь.

Однако очень редко у меня бывают очень страшные ночные кошмары. И от них нет спасения. Сейчас я уже в основном знаю, что может их спровоцировать. За последние несколько лет у меня был всего один ночной кошмар, который оказался действительно невыносим. Моя компаньонка сказала, что я кричала несколько минут. Минут. В самом деле, минут. Я заново переживала Плохую Вещь, и ничто не могло вернуть меня к реальности. Я молила оставить мне жизнь. В присутствии свидетеля.

Я упоминала о том, что иногда ПТСР это стыдно?

Хотя в общем-то с ним можно справиться. Я не буду просить вас оставаться со мной в помещении, где я сплю, в основном потому, что я боюсь, что вы увидите меня в раздрае. Мне не нужны свидетели того, что я сама хочу забыть. Это было сложно, когда я встречалась с одним человеком. Это сложно, когда ко мне приезжают люди из других мест.

Мне тяжело принимать в своем доме гостей. Наемные работники – еще того хуже. Незнакомцы – которые могут быть милыми и добрыми – пугают меня одним своим присутствием. Плохая Вещь случилась у меня дома. И я стала испытывать беспокойство, пуская в него людей. Если я приглашу вас к себе, значит, я очень вам доверяю. Но в любом случае гости допускаются только на первый этаж. Никто не должен подниматься на тот этаж, где я сплю, где спят мои дети. Чтобы моя безопасность была более надежной, я держу собак – ротвейлеров, если точнее. У меня есть сигнализация. А также пистолет, и я умею уверенно с ним обращаться. Все это тоже заставляет меня выглядеть слегка параноиком. Я признаю это. Часто я смеюсь, и улыбаюсь, и думаю про себя, что если бы вы проснулись из-за того, что на вас кто-то нападает, то, возможно, стали бы таким же параноидальным, таким же осторожным человеком. Я не хочу, чтобы вы хоть раз испытали нечто подобное.

Вместо этого я расскажу вам, в каких отношениях мне стало лучше. Сейчас я переживаю период, когда стресс небольшой, и с его маленькими проявлениями справляться по большей части легко. Я тщательнее выбираю, куда идти, даю себе время оценить обстановку и использую другие подобные приемы, чтобы чувствовать себя в безопасности. Это легко. Это не составляет труда. Если мы сблизимся, вы тоже приспособитесь к таким приемам. Некоторым людям приходится выбирать ресторан, учитывая особенности их диет. Мне же нужно потратить на это несколько дополнительных минут ради безопасности.

Когда стресс сильнее, то… все не так просто. Я страдаю бессонницей, меня одолевают ночные кошмары, и я отменяю свои планы. Держусь подальше от тех, кто знает меня достаточно хорошо, чтобы заметить предупреждающие знаки. Мой психотерапевт называет это «нездоровой изоляцией», которая заставляет меня держаться подальше от общественной жизни.

Прежде справляться с этим было гораздо труднее. Я не осознавала, в насколько расшатанном состоянии находилась после второго нападения до тех пор, пока кто-то не уронил поднос в кафе, где я ела. Именно в этот момент я поняла, что «не справляюсь». Я впала в такую панику, что подумала, а не так ли выглядит сердечный приступ. Конечно, это был не он, а паническая атака. Я вышла из кафе, мне сказали потом, что я почти бежала.

Еда значила для меня толпы. А они опасны, потому я стала пропускать приемы пищи. А это, в свою очередь, означало голод, поэтому я дополнила мое потребление кофеина амфетаминами… и дело кончилось повышенной нервозностью, мне стали задавать больше вопросов, что привело к еще большему отдалению от людей, любивших меня.

И тогда я обнаружила, что стою на карнизе окна, потому что, казалось, лучше мне уже не станет. Я была слабой. Ненавижу быть слабой.

Но прошло какое-то время, и я научилась хитростям, помогающим справляться с моим ПТСР. Теперь мы можем сидеть в ресторане, куда пятнадцать лет тому назад я не могла даже войти. Я могу рассказать вам о мероприятиях, проходивших в школах моих детей, которые я посетила. Конечно, я несколько раз приходила поздно или поздно уходила, но я была там. Я научилась правилам, что сделали возможным мое пребывание в толпе. Иногда я могу даже проехаться в метро или в автобусе, и я знаю теперь, как не слишком уж вздрагивать, когда люди касаются меня без предупреждения.

После достаточного количества лет, в течение которых я искала и находила возможность уживаться с ПТСР, я способна даже поговорить о том, что это расстройство принесло мне пользу. Я замечаю детали, которые могу использовать в своей работе. Я написала это эссе для того, чтобы другие люди, находящиеся в моей ситуации, знали, что они не одни.

Молчание никому не в силах помочь. Ведь мы не боимся сказать, что у нас аллергия, или простуда, или сломана рука, так почему мы должны утаивать, что у нас есть еще какие-то медицинские проблемы? То, что вы дочитали до этого предложения, то, что вы взяли в руки этот сборник, говорит о том, что мы можем выходить в люди без необходимости извиняться мне и беспокоиться вам. Это обстоятельство свидетельствует о том, что вы не сочтете меня невыносимой, если я скажу, что нам надо пойти в другой ресторан, или попрошу вас пройти несколько кварталов, или, возможно, поменяться со мною местами, чтобы я смогла остаться и поговорить с вами. Это делает вероятным то, что мы можем найти управу на мое ПТСР.

Венди Толивер
Жизнь шаг за шагом

Мне был известен самый лучший способ заставить моего шестнадцатилетнего сына Чейза[3]3
  Имена в эссе изменены.


[Закрыть] нарушить его летнее расписание – перестать дрыхнуть и тусить. Для этого нужно было повести мальчика в ресторан по его выбору. Мы идем во второе из любимых им мест, потому что суши-ресторан по понедельникам закрыт. Садимся за столик в патио с видом на реку и заказываем пиццы – «маргариту» для меня и с ингредиентами по выбору – пепперони, маринара и оливки – для него. Я передаю ему салфетку. Она падает между досками стола, и мы с ним хихикаем. Передавая другую салфетку, кладу ее прямо ему в руку, замечая при этом сухую кожу и что-то похожее на царапины на кисти. Я могла бы предложить ему крем или лосьон, но знаю, что он не воспользуется ими.

Я сказала Чейзу, о чем хочу поговорить, и он согласился на то, чтобы я изложила здесь его историю в надежде, что она поможет таким людям, как он, понять, что они не одни, и поведать другим, через что ему приходится проходить.

Он начинает объяснять:

– Я бы сказал, что у меня сочетание тревоги, депрессии и ОКР. Иногда они набрасываются на меня все разом, потому что, если у тебя ОКР, ты снова и снова прокручиваешь в голове разные вещи, и иногда это вызывает тревогу, а иногда погружает в самую настоящую депрессию.

– Можешь рассказать мне о каждой из этих болячек? Мне не нужны определения Гугла, – поясняю я, зная, что он проводит много времени в Интернете, пытаясь больше узнать о себе и о мире, в котором живет. – Расскажи все своими словами. Чейз задумчиво поднимает синие глаза, а я тем временем изучаю лицо своего старшего сына. На подбородке у него маленький прыщик, а над верхней губой темные почти что усы. Я какое-то время назад придумала, что бритье может стать предметом сделки, типа: да, ты можешь отсрочить свой комендантский час на час, но только если побреешься. Потому он никогда не бреется по собственной инициативе.

– Когда у меня тревога, то сердце бьется очень сильно, а голова потеет. Я либо вообще не могу спать, либо чувствую необходимость спать все время.

– Что ее вызывает, как ты считаешь?

– Да все что угодно. Все. Я могу просто подумать о ней, и у меня случится паническая атака, или я просто буду сидеть на одном месте в надежде, что она прекратится. Тревога у меня постоянно, так что я к ней привык. Честно, панические атаки – это не так плохо, как другое.

– Ты говоришь об OKP и депрессии?

– Ага. ОКР – это очень хреново, потому что ты не можешь перестать думать о каких-то вещах, и потому депрессия и тревога усиливаются. Ну, например, если мне чего-то хочется, я не могу не думать об этом, пока не получу, а потом начинаю думать о чем-то еще. И так без конца. И иногда у меня действительно начинается депрессия. Я не чувствую себя собой. Такая безнадега. Я ничего не хочу делать. А просто пытаюсь продолжать существовать. Но иногда становится так плохо, что хочется убить себя.

Он уже упоминал о своем желании покончить жизнь самоубийством прежде. Но всегда в контексте того, что его папа или я говорили ему: он не должен делать какие-то вещи, скажем, идти на особый рэп-концерт. Слышать об этом в той обстановке, где мы находимся, куда тяжелее.

– Почему? – Это все, что приходит мне на ум в данный момент.

Он пожимает плечами и, прежде чем ответить, откусывает кусок пиццы.

– Иногда это кажется лучшим выходом из положения.

Хотя я пытаюсь, чтобы выражение моего лица оставалось безразличным, глаза, должно быть, выдают тот шквал эмоций, который охватывает меня, потому что сын тепло улыбается, так что сверкают золотые брекеты.

– Когда у меня настоящая депрессия, то это кажется очевидным поступком. А затем я пугаюсь того, что хочу убить себя. Словно это собирается сделать мой мозг.

– Ты когда-нибудь просил о помощи? – Я гадаю, и как только я могла не заметить всего этого. У меня с сыновьями – и с их друзьями – отношения очень доверительные. Я стараюсь никогда не осуждать их и помогать чувствовать себя свободно, разговаривая со мной о чем угодно, не важно, насколько труден предмет разговора. Я эгоистично хочу, чтобы сын приходил со своими проблемами ко мне, ну если не ко мне, то, надеюсь, у него есть друг, родители друга, его школьный психолог – хоть кто-то – к кому он может обратиться, когда считает свое состояние безна– дежным.

– В общем-то нет. Я просто знаю, что должен пройти через это.

– А как насчет твоих визитов к доктору Алану? Они помогают?

Когда Чейз учился в четвертом классе, мы с мужем заметили некоторые обеспокоившие нас особенности его поведения. Чейз слишком часто мыл руки – в такой горячей воде и таким жестким мылом, что они стали красными и в цыпках. Со временем кожа слезала, а иногда даже кровоточила. И хотя я поменяла мыло на мягкое, увлажняющее и поставила на полку смягчающий крем, его руки по-прежнему выглядели как после ожога.

Он также слишком часто принимал душ. Сначала два-три раза в день, и, помню, я подумала: Любая мама была бы счастлива иметь такого чистоплотного ребенка. Однажды вечером я приготовила для него и его друга пиццу, и, съев кусок, он вдруг ринулся наверх. Я заподозрила, что он не может как следует вытереть со своих рук жир и потому отправился в ванную комнату. Однако оказалось, что он принимает душ. Скоро он стал мыться семь раз в день.

Когда муж или я замечали, что он снова идет в душ, то напоминали ему, что он недавно принимал его. Однако он становился под него снова и снова, иногда делая это украдкой, думая, что мы ничего не замечаем. Когда я попросила его пользоваться полотенцами более одного раза и не бросать их сразу в корзину для грязного белья, он начал прятать «грязные» полотенца в своей комнате. То есть Чейз вел себя не как «нормальный» десятилетний мальчик, и потому я записала его на прием к детскому психологу. Доктор Алан не поставил ему окончательного диагноза, но сказал, что у Чейза есть симптомы ОКР.

– Доктор Алан был очень мил и все такое, но у меня мозги словно наизнанку, я едва помню, что разговаривал с ним, – отвечает Чейз.

– С каких пор ты чувствуешь, что твой мозг находится в подобном состоянии? – спрашиваю я.

Он смахивает прядь волос с щеки. Его густая рыжая грива выбивается из-под бейсболки и мягкими волнами спускается до плеч. В тот день, чуть раньше, какая-то пожилая женщина остановила его и сказала: «Самые красивые волосы всегда бывают у мальчиков». На нем хорошая майка, узкие шорты до колен и кожаные шлепанцы. Сейчас он одевается хорошо – но так было не всегда.

– Класса с четвертого, наверное, – говорит он.

Я киваю, не удивившись его словам. Это был трудный год. Вдобавок к мытью рук и принятию душа, когда он шел в школу, то надевал одежду, которая была ему слишком мала и иногда вся заляпана чем-то и с дырками. В шкафу у него имелось великое множество хороших вещей, и я не могла понять, почему он предпочитает то, что я приготовила для благотворительности. Рюкзак, который я купила ему для школы, так и висел в шкафу, невостребованный, а учебники он носил в пластиковом пакете из универмага. Когда отец или я спрашивали, почему он не надевает такую хорошую одежду и рюкзак в школу, он говорил: «Я не хочу, чтобы они стали грязными». В ту самую минуту, когда он днем выходил из автобуса, он сразу мчался в ванную комнату, где сначала «облегчался» – Чейз никогда не пользовался школьными туалетами, – а затем мыл руки, залезал под душ и переодевался.

Мы с мужем спрашивали его о школе, друзьях, проблемах с телом – обо всем, что, по нашему мнению, могло вызвать у него стресс. Но Чейз отвечал, что все прекрасно. Никто не обижал его; учительницы (у него было две учительницы, работавшие по очереди) были хорошими. Потом, после того как Чейз пару месяцев походил к доктору Алану и школьному психологу, он рассказал нам обеспокоившие нас истории об одной из учительниц, миссис Грин. Например, когда он как-то раз закончил делать математику и решил почитать библиотечную книгу, она швырнула эту книгу об стену. В другой раз она заставила его встать лицом к стене, потому что он беспрестанно щелкал ручкой. Это показалось нам слишком жестоким – и, откровенно говоря, мы не сразу ему поверили. Но я позвонила двум его одноклассникам, и они подтвердили слова Чейза. Мы с мужем скоро обнаружили, что те дни, когда он ходит в душ чаще обычного и кажется наиболее «дерганым» (он стучал ручкой по столу, качал ногой, руки у него дрожали, он щелкал костяшками пальцев), совпадали с теми днями, когда работала миссис Грин.

Я почувствовала непреодолимое желание встретиться с учителями, особенно с миссис Грин, и позвонила в школу, чтобы назначить время. Мне не перезвонили. Я послала электронное письмо. Ответа не последовало. Я позвонила школьному секретарю, чтобы попытаться добиться успеха таким путем. Снова безрезультатно. Тогда я зашла в школу в приемные часы, но миссис Грин встречалась с другими учителями четвертого класса и не стала общаться со мной. Наконец я связалась с директором и договорилась о встрече с ним, школьным психологом и обеими учительницами Чейза, а также на всякий случай с доктором Аланом.

Эта встреча никуда нас не привела. Миссис Грин не пришла (я до сих пор не понимаю, почему ее не было, хотя она дала свое согласие), директор просто спрятал голову в песок, как страус, а мисс Холмс то и дело пожимала плечами и сказала, что, если обвинения Чейза правдивы, значит, у миссис Грин были на то весомые причины.

Из-за внезапного приступа вины я с трудом глотаю кусок пиццы. Я так и не простила себя за то, что столь легко отступила. Нужно было настаивать на еще одной встрече. Я не должна была поддаваться на уговоры папы Чейза, сказавшего, что учебный год на исходе. Я обязана была довести до сведения миссис Грин, как трудно было моему сыну в те дни, когда она занималась с их классом. Когда учителя отвергли мое предложение быть волонтером в его классе, я должна была попроситься в волонтеры в школе, чтобы находиться рядом с ним.

– Миссис Грин ужасна, – говорю я, отбросив свой тон нейтрального корреспондента. – И мне очень жаль, что я не сделала большего и не забрала тебя из ее класса, Чейз.

– Она не была такой уж плохой, – заверяет он. – В самом деле. Меня смущало, что ты так хотела поговорить с ней. Если хочешь знать, что очень сильно меня доставало, так это то, что вы с папой вечно шпыняли меня за мои отметки.

Я с трудом пытаюсь не наморщить лоб.

– В четвертом классе у тебя были хорошие отметки, – говорю я. А потом вспоминаю. Одна из отметок отнюдь не была хорошей.

Когда мы сидели в школьной комнате для встреч вместе с мисс Холмс и школьным психологом, папа Чейза и я спросили о неуде, который он получил по английскому языку. Тогда мисс Холмс показала нам журнал успеваемости, и стало очевидным, что ученики занимались только одним проектом, и Чейз получил низкую оценку потому, что написал не то, что было задано. Сама будучи писательницей, я расценила такое отношение к проекту как «нестандартный подход к проблеме» и не обратила на это внимания. В частности еще и потому, что по рекомендации школьного психолога районный департамент образования устроил Чейзу тест, и в десять лет он набрал столько баллов, сколько набирают в шестнадцать – восемнадцать. И вообще, мы и без теста знали, что он умный.

– Ты считаешь себя умным? – спрашиваю я, все еще потрясенная тем, что Чейз испытывал на себе такое давление и отца, и меня из-за отметок шесть лет тому назад.

Чейз кивает.

– Ага. Но я не думаю, что школа заслуживает того, чтобы иметь из-за нее проблемы с психикой.

– И когда твои «проблемы с психикой» особенно удручали тебя, как ты считаешь?

– В четвертом, шестом, во всех средних классах – до восьмого.

Меня ничуть не удивило, что он ничего не сказал о пятом классе, потому что тогда доктор Алан рекомендовал ему новый препарат (антидепрессант, помогающий при депрессии, панике, тревоге и обсессивно-компульсивных симптомах), и это дало почти немедленный результат в решении проблем с душем, мытьем рук и тиков. К тому же его новая учительница, миссис Хемсуорт, после буйного для Чейза четвертого класса погрузила его в совсем иной мир. Она из кожи вон лезла, желая сделать так, чтобы наш сын чувствовал себя в классе своим, любимым и свободным уйти с урока, если ему это было нужно. Вскоре после начала занятий в ее классе он смог отказаться от таблеток и сеансов психотерапии.

C шестого класса по восьмой он получал в основном четверки и тройки. В то время он всегда откладывал задания на последний момент. Мы с мужем донимали его, потому что никогда не знали, каким будет средний балл за четверть до тех пор, пока не получали табель. «Ты бы мог учиться на «отлично», если бы только… – часто говорили мы ему, заканчивая фразу чем-то вроде «сдавал домашнюю работу вовремя», «относился с большим уважением к своим учителям» или «старался». Мы несколько раз встречались со школьным психологом Чейза и пытались контролировать его, особенно когда дело доходило до сдачи домашних заданий. Его мантрой в то время было: Я учусь в средней школе. Отметки здесь ничего не значат. Но теперь, когда он стал учеником старших классов, где отметки действительно имеют значение, они стали хуже, чем когда-либо.

– А в старших классах нет? – спрашиваю я, гадая, а не подумывает ли он бросить школу.

– Не слишком.

– Тогда почему ты кончил десятый класс с тремя неудами?

– Потому что я не ходил в школу.

Мы с мужем провели свои отпуска за городом, а по возвращении были шокированы, обнаружив, что в течение одиннадцати дней он почти не посещал занятия. Иногда у него в дневнике значилось «прогульщик», и это следовало понимать так, что он пришел в школу, но на уроках не присутствовал. Поскольку уважительных причин для неявки не было, то задания и тесты или контрольные, которые ученики писали в эти дни, нельзя было написать в другой раз. В один из тех дней он пошел к психологу, потому что у него была паническая атака, и моя мама, которая заботилась о нем, пока мы с мужем отсутствовали, отвела его к врачу и начала выяснять, с какой это стати у него так часто случаются панические атаки.

– Чем ты занимался вместо того, чтобы ходить в школу? – Когда я задавала ему этот вопрос прежде, он отвечал, что был в кино или ездил за покупками в Гастингс, но тут должно было быть что-то еще, раз он почти не показывался в школе одиннадцать дней. Я заставила его пройти тест на наркотики. Он их не употреблял.

– Спал в доме моей подруги Кейси на полу, – отвечает он, подбрасывая мне что-то новенькое.

– Значит, ты просыпался в шесть с чем-то, ехал в школу и отправлялся в ее дом спать? А затем, когда уроки заканчивались, возвращался домой, чтобы бабушка ничего не заподозрила?

– Ага.

Когда я вернулась из отпуска домой, мы договорились с доктором о визите к нему. В школу Чейза были направлены опросники, которые его учителя заполнили. В конце концов доктор прописал ему лекарство, которое Чейз успешно принимал шестью годами раньше.

– Но ты не чувствуешь, что в десятом классе тебе было плохо в психическом отношении?

– Нет. Я, конечно, загнал себя в западню, пропуская школу, но я все же могу закончить ее. Это не так уж и трудно, так что на вашем месте я не стал бы волноваться по этому поводу. – Он наверстал упущенное летом за пару недель. Он может принимать участие в игре; просто играет не по тем правилам, что большинство детей. Он всегда так делал. Я должна постоянно напоминать себе об этом. – Кроме того, чем старше я становлюсь, тем больше привыкаю к себе настоящему.

– Что бы ты сказал человеку, который болеет тем же, что и ты? – спрашиваю я.

– Мне помогает смотреть телевизор, принимать ванны, слушать музыку и ездить в автомобиле. Не надо бояться ходить к докторам, или к психологам, или к кому там еще. Еще и прием лекарств очень помог мне. – Сейчас он пьет таблетки в небольших дозах вот уже три месяца. Как его мама я могу добавить, что хорошо также иметь какое-то подобие распорядка дня и давать ему знать о наших планах как можно раньше.

– Ты счастлив? – спрашиваю я, опять выходя из роли безучастного корреспондента и становясь мамой, которая хочет этого для своего ребенка больше всего на свете.

Он перестает есть и смотрит мне в глаза:

– Ага.

Я продолжаю есть ланч и стараюсь запечатлеть в памяти этот момент. Несмотря на стрессы, тревогу, панические атаки, придирки родителей, чувство того, что его мозг собирается расправиться с ним, Чейз счастлив. У него есть друзья. Они любят тусить с ним и считают его веселым. Даже при том, что он просачковал большую часть последнего семестра, его учителя и психолог, похоже, любят его. У него нет желания перевестись в другую школу. Вчера папа его друга сказал мне, что он рад тому, что наши сыновья дружат, а парой недель раньше мама другого его друга призналась, что они были очень рады, что он провел выходные с их семьей и что он выглядел абсолютно счастливым.

Пока мы упаковываем остатки моей пиццы (свою он всю съел), я благодарю Чейза за то, что он уделил мне столько времени, зная, что ему не терпится прийти домой и пообщаться с друзьями. Наш разговор переключается на завтрашнее большое событие: ему будут удалять зубы мудрости. Он уже выяснил, что его ждет до, во время и после операции.