Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 17 страниц)

О'кей, это по-прежнему остается довольно странным занятием, но, по крайней мере, мы не одни такие.

Спустя годы я поняла, что «нормальному» человеку довольно трудно уяснить, что такое тревожные расстройства. И, должна сказать: я их не виню. Совсем нет. Если что-то мне не нравится, так это стигма, связанная в нашем обществе с психическим здоровьем. К счастью, положение здесь улучшается, хотя еще есть над чем поработать. В ранние дни моей болезни, когда люди обнаружили, что со мной происходит – большей частью потому, что у меня не было выбора кроме как открыть свой секрет, поскольку мне опять приходилось отпрашиваться с работы, и Ужасная Правда выходила наружу, они пришли в замешательство. Иногда я надеюсь на лучшую из всех реакций, на своего рода доброту поставленного в тупик человека.

Люди говорят что-то вроде: «Значит… вы беспокоитесь из-за чего-то?»

И я лепечу что-то вроде: «Это гораздо более страшная штука. Я действительно не могу функционировать, когда меня припекает».

«Потому что… вы тревожитесь? Как это может влиять на ваше самочувствие? Я хочу сказать, что ведь все о чем-то беспокоятся, разве не так?»

Да, хочется сказать мне. Конечно же, определенный уровень тревожности – это нормально, и он даже желателен, потому что уберегает от подлинной опасности. Но далеко не всем приходится ползти из спальни в ванную комнату, поскольку находиться в стоячем положении слишком трудно. Не каждый просыпается каждое… божье… утро обычно около пяти и чувствует, как по его телу бежит адреналин. Не каждый спит ночью по два-три часа, не может спокойно есть, не опасаясь рвоты, и вынужден выключать телевизор, потому что цвета в нем слишком яркие.

Тревожные расстройства могут оказаться сущим наказанием, приятель.

И меня выматывает, когда я пытаюсь объяснить это людям, не умеющим слушать. Им действительно все равно. Они просто хотят знать, когда ты вернешься на работу и псих ты или нет. Они гадают, можно ли избавиться от тебя, не получив иск за несправедливое увольнение.

С другой стороны, есть люди, которые по меньшей мере пытаются понять и которым далеко не все равно. Они могут говорить: «Я могу не осозновать, через что вам приходится проходить. Но я вижу, как вы больны, и мне хочется, чтобы вам стало лучше».

Это очень помогает, и я благодарна за такую реакцию.

Если вам нужно услышать слова поддержки (я говорю не о тех голосах, которые раздаются только в вашей голове), а вы не знаете, где это можно сделать, прислушайтесь тогда к тем, кто страдает подобно вам. Прислушайтесь к людям, которые вас любят: к членам вашей семьи и подлинным друзьям. Прислушайтесь к своему доктору или психотерапевту. Черт возьми, послушайте меня! Или любого из авторов этой книги. Прислушайтесь, когда я говорю вам, что вы полноценный человек и что очень важно, что вы существуете в этом мире. Я, честно, пришла к убеждению, что самые интересные из нас люди страдали нарушением психики, а потом их вылечили, и такое повторяется снова и снова. Вы нужны. И любимы. Ваше существование имеет значение. Ваша болезнь – не вы, все станет лучше.

Хроническое тревожное расстройство, безусловно, ухудшило мою жизнь. Это хреново. Я не собираюсь говорить, что это не так. Но я бы не стала ничего менять, по крайней мере сейчас. Прошло слишком много лет, и я так много узнала – о себе, о других людях и их отношении к психическим болезням, а еще о том, что есть на свете удивительные личности, которые всегда готовы помочь. Я так счастлива, что мой партнер принимает меня со всеми моими неврозами и (кхе-кхе) вывертами характера, и странными фобиями… что он ценит меня и ту личность, которой я являюсь, не вопреки этим вывертам, а благодаря им. (О'кей, он только что прочитал это и сказал, что в том, что касается последнего утверждения, то тут я, возможно, несколько преувеличила. Но не важно. Теперь он уже никуда от меня не денется!)

Жить с какого-либо рода хронической болезнью нелегко. Временами я все еще сражаюсь с чувствами стыда и уныния. Иногда ощущаю себя обманщицей, поскольку знаю людей с тем, что я до сих пор не могу не назвать «настоящими» хроническими болезнями – физическими болезнями с очевидными симптомами. А потом напоминаю себе, что это вовсе не состязание и что мне позволено болеть. Что я ничего не могу с этим поделать, хотя способна облегчить свои страдания, прибегнув к помощи медицины и поддержке близких. Я могу пытаться вести более здоровую жизнь. И должна признать, это у меня не очень хорошо получается. Я потребляю слишком много кофеина и сахара. Могла бы больше заниматься физическими упражнениями, ведь они действительно помогают. Я обнаружила, что если просто иду и в лицо мне светит солнце, то это так хорошо поднимает мне настроение, что я расцениваю такое явление почти как гребаное чудо. (Разумеется, это подразумевает, что я в силах выйти из дома.) Я много что скрываю от посторонних глаз, и над этим надо работать – хотя также важно быть снисходительнее к себе. Мы живем не в видеоигре, как бы нам ни нравилось играть в них. Наше психическое здоровье – вовсе не яркая полоска на экране, которую мы беззаботно расходуем. Думать о себе – это очень важно.

В такие дни я стараюсь практиковать радикальное самопризнание, которое сводится к следующему: я могу никогда не «изжить» мои расстройства, но могу научиться существовать с ними.

Моя мама и мой партнер сами не страдают от чего-либо подобного, но они много вкладывают в спасение моей жизни. Я верю в это всей своей душой. Что еще спасло меня, так это моя работа. Не думаю, что стала бы писательницей, если бы меня не одолевала тревога. Это может показаться странным, но тем не менее так оно и есть. И потому спасибо, что выслушали мои рассуждения. Если вы ничего особо не почерпнули из этого эссе, мне хочется, чтобы вы запомнили слова моей мамы, сказанные однажды, когда я в полном отчаянии плакала из-за того, что никогда не стану нормальной.

– Нормальной? Ну… – Мама покачала головой, нежно улыбаясь. (А может, это была гримаса. Точно не помню.) – Ты действительно никогда не была нормальной. Так с какой стати начинать?

– О, спасибо огромное.

– Я серьезно, – продолжила мама. – Что такое нормальная? Что это вообще значит?

Я фыркнула и посмотрела на нее, гадая, о чем это она.

– Но я хочу быть нормальной!

– Почему, ради всего святого, ты хочешь быть кем-то таким скучным, как нормальный человек? – ответила она. – Ты лучше, чем нормальная.

Так что наслаждайтесь своей странностью. Поднимите повыше флаг психа. Будьте собой вне зависимости от того, какая у вас разновидность психического расстройства. Кому нужно быть нормальным?

Мы лучше, чем нормальные.

Том Поллок
Что, если?

Звенит будильник. Поднимайся. Радиочасы бормочут.

Поднимайся.

Поднимайся.

Почему ты еще не встал?

А что, если ты не можешь сделать этого? Что, если он наконец настал – день, с которым ты не справишься, который прокладывает дорогу к завтрашнему дню, а тот к следующему, и вставание с кровати становится своего рода далеким, драгоценным воспоминанием, которое, как ты подозреваешь, всегда было мифом, и ты больше никогда не выберешься из кровати, и твое тело будет медленно, пропитывая матрас, становиться жидким, как огурец, оставленный в холодильнике на полгода?

О'кей. Ты поднялся.

Проверяешь Твиттер. Ай, милая киска. Идешь в душ. Чистишь зубы. Одеваешься. Случайно чуть не наступаешь на кошку. Кошка спасается, выныривая из-под ноги, как вопящая черная противопехотная мина. Неуклюже прыгаешь на одной ноге, продевая вторую в штанину и пытаясь сохранить равновесие. Не получается. Бух. Ой. Кошка приближается осторожно, но потом лижет ушибленную голову. Тебя простили. Извини, киска.

Выходишь из дома. Садишься в автобус. Ты запер за собой дверь? Да. Конечно, ты сделал это; ты ВСЕГДА запираешь за собой дверь; так с чего бы тебе не сделать это сегодня?

…но что, если ты забыл?

Ты серьезно хочешь вернуться? О'кей, прекрасно. Но только по-быстрому.

Выходишь из автобуса. Бежишь по улице к дому. Дверь, конечно же, выглядит запертой. Открой ее и снова запри, чтобы удостовериться. Определенно заперта. Определенно. Поворачиваешься, чтобы уйти. Черт! Ты запер ее? Ты помнишь, что запирал, но сейчас уже не уверен, сегодняшнее это воспоминание или вчерашнее, или одно из других стапятисот миллионов воспоминаний о том, как ты запирал дверь. Поворачиваешься то вперед, то назад, то снова вперед, решая, а не пойти ли и не проверить еще раз. Знаешь, что не успокоишься, пока не сделаешь этого. Идешь обратно. Отпираешь ее, запираешь, проделываешь тот странный ритуал, когда прикасаешься ко всем четырем ее панелям сначала по часовой стрелке, потом против – это, похоже, помогает. Тяжело выдыхаешь.

Она заперта. Запомни это.

Садишься в другой автобус. Откапываешь электронную книгу и начинаешь читать. Беспокоишься о том, что читаешь недостаточно, ведь в конце концов предполагается, что ты писатель и тебе нужно подкармливать машину для связи слов. Отвлекаешься. Проверяешь Твиттер. Ой, какой милый щеночек! Ругаешь себя за то, что отвлекся. Вот почему ты так мало читаешь. Возвращаешься к чтению. Это триллер, хороший. Однако можно дать зуб, что убийца – муж; теперь такое в моде. Кроме того, он подонок, и очень подозрительно, что его никто не подозревает.

Приезжаешь на железнодорожный вокзал. Ты сильно опоздал. Ждешь на платформе. Пожалуйста, отойдите от края платформы; следующий поезд проследует мимо станции без остановки. Экспресс до Рединга, проезжающий мимо в 7.58, несется по направлению к тебе, огромный, быстрый и тяжелый…

Какую-то долю секунды думаешь, а не спрыгнуть ли перед ним с платформы…

Нет, слишком поздно, он уже проехал. Вихревой след словно пытается засосать твою одежду. Догадываются ли стоящие рядом люди, что ноги у тебя дрожат? Наверное, нет.

Ты крупный парень с обритой головой. Согласно общественному мнению, такие мысли не характерны для больших парней с обритыми головами, и отчасти поэтому ты сбрил волосы и два дня в неделю тягаешь железо. Надо выглядеть в соответствии с тем, чего хочешь, и все такое.

Подходит твой поезд. Садишься на него. Проверяешь Твиттер. Ой, ЛЕНИВЕЦ В КОСТЮМЕ КАПИТАНА АМЕРИКИ.

Приезжаешь на работу. Работаешь. Улыбаешься и смеешься, болтаешь с коллегами у кофеварки. Гадаешь, а приходило ли кому-то из них в голову желание спрыгнуть с платформы перед приближающимся поездом. Наверное, это бывает с большинством людей, в той или иной степени, не так ли? Пытаясь поддержать отношения, показываешь им давешнего ленивца на своем телефоне. На тебя странно смотрят. Задумываешься о замкнутости гиковского пузыря в Интернете, который ты называешь домом.

Опять работаешь. Пытаешься понять, что общего у взрыва ядерного реактора, финансового кризиса и аварии на нефтеплатформе. Интересно – хотя и страшно, – что люди, похоже, неспособны обращаться за помощью в нужное время, даже если они знают, что она им нужна, видимо, они слишком боятся, что их осудят. В голове звучит сигнал, возвещающий, что ты понял мораль истории, но его прерывает звонок от босса – он хочет, чтобы ты зашел к нему в кабинет.

Ой-ой-ой, он хочет высказать тебе свое мнение о твоей работе. Это явно не к добру. Ох! Все хорошо. Это хорошее мнение. Ты должен чувствовать себя хорошо. Гордиться собой. Можешь немного побеспокоиться о том, что эта гордость неминуемо приведет к роковой лавине самоуверенности, бездеятельности и неудач, но это потом. А теперь: гордись.

Идешь обратно к столу. Отвечаешь на письмо друга. Друг отвечает на твой ответ. Друг сердится. Друг неправильно понял твое письмо. Друг думает, что ты плохой друг. Ты действительно плохой друг. Ты подвел его. Совсем забываешь, что это недопонимание, в основе которого лежат двусмысленные слова в твоем первом письме. Ты был недостаточно внимателен к его чувствам. Он, наверное, ненавидит тебя. На его месте ты бы тоже себя ненавидел. Твоя рабочая гордость растворяется, как кусок сахара в унитазе, в котором спускают воду. Ты бездумный, никчемный, бездушный, тупой…

О прекрасно, началось.

Выходишь в магазин, затем идешь в кафетерий, затем к торговому автомату. «Кит-Кат», багет с цыпленком и беконом, пончик, три яблока, шоколадное драже, салат с паштетом из тунца; зубы работают и откусывают, жуешь, глотаешь, жуешь, глотаешь. Держаться нету больше сил. Но выбора нет, мистер Скотт – ешь ешь ешь.

Мокрый как мышь. Магазин, кафетерий, торговый автомат: небольшой обязательный цикл, проделываемый почти бегом. Двигаешься по кругу, еще раз обходишь места, где покупаешь еду, не желая привлекать к себе внимания, но на такой скорости это почти не имеет значения; сам не замечаешь, как пускаешься по кругу в третий раз.

«Марс», чипсы – со вкусом чего? Не помню. Суши из супермаркета перемешиваются у тебя во рту со «Скиттлз» и пригоршнями сухой лапши с кухни офиса, а диетическая кола булькает, прокладывая себе путь в горло, и ты много ЕШЬ. Все это происходит не совсем автоматически, не без остановки. Ты то и дело сомневаешься, думаешь. Ты пытаешься сказать себе:

Остановись. Что ты делаешь? Это ничему не поможет. Ты можешь остановиться.

И ты действительно это можешь. Проблема в том, что ты знаешь, что секундой после того, как ты перестанешь есть, ты можешь начать снова. И если все-таки чудом ограничишь себя секундой, после этого у тебя снова появится шанс есть, и так далее, и так далее: бесконечный парад моментов принятия решения, и иметь силу воли для того, чтобы сделать правильный выбор, в каждый из этих моментов кажется невозможным. Это потребует – с точки зрения математики – неисчерпаемого запаса умственной энергии, а в данный момент у тебя ее недостаточно, чтобы сформулировать свою мысль.

И потому ты ешь, в основном для того, чтобы покончить с этим, потому что знаешь, что не можешь повлиять на себя, каким ты будешь через две секунды, и ты, черт возьми, не доверяешь этому чужому человеку.

Позже – живот набит сахаром и стыдом – ты побежишь. Восемь, десять, двенадцать миль, несколько отжиманий, несколько берпи, этого недостаточно, чтобы сжечь невероятное число калорий, которые ты потребил, но своего рода первоначальный взнос, первая выплата по огромному долгу самому себе.

В какой-то момент ты находишь пустую переговорную комнату, сворачиваешься калачиком на полу и считаешь свои вдохи и выдохи.

Насчитав пятьдесят, говоришь себе, что встанешь. Сорок восемь, сорок девять, пятьдесят. Эй! Ты встал. А теперь иди. Иди обратно к своему столу. Попытайся поработать. Не-а, ты не можешь сосредоточиться. Гадаешь, заметят ли коллеги, что ты обливаешься потом, что ты печатаешь одни и те же слова снова и снова, а затем удаляешь их.

В какой-то момент ты выходишь на улицу на прогулку; до сих пор стараешься выровнять дыхание. Не думая, зачем тебе это, пересекаешь автостоянку и идешь к недавно построенным зданиям. На улице хорошо и солнечно. Ты улыбаешься администратору за стойкой и бежишь вверх по ступеням. Новое здание окружает большой открытый атриум со стеклянной крышей, светлой и легкой. Всего пять этажей и на каждом из них внутренний балкончик.

Ты стоишь на верхнем из них, на высоте, должно быть, восемьдесят футов. Перила всего два фута в высоту; ты берешься за них руками и смотришь вниз. Если кто-то будет проходить мимо, то подумает, будто ты просто облокотился на них и наслаждаешься видом, но ты остро осознаешь, что твой центр тяжести находится самую малость дальше впереди, чем это безопасно, что ты опираешься на пальцы ног, что твои колени слегка согнуты и требуется лишь небольшое усилие, чтобы перевалить свое тело через перила и камнем рухнуть вниз.

Здесь определенно достаточно высоко, особенно если ты сгруппируешься так, что упадешь головой вниз. Ты это знаешь, ты наводил справки.

Чего никто не говорил тебе о суицидальных мыслях, так это того, что они входят в привычку и, как от большинства плохих привычек, от них становится все тяжелее и тяжелее избавиться, если ты злоупотребляешь ими.

Во многих отношениях желание убить себя подобно тому, будто ты на диете и окружен сдобными, очень вкусными пончиками, блестящими от сахара и лопающимися от джема. Ты знаешь, что не поддашься. Знаешь, что, если съешь такой пончик, это не сделает тебя счастливее. Знаешь, что удовлетворение будет коротким, а сожаление бесконечным. Но ты также знаешь, что если решишь не поддаваться сейчас, то сможешь тут же передумать. И в следующий момент тоже. Искушение будет терзать тебя до тех пор, пока ты в конце концов не уступишь ему, просто чтобы избежать его давления, и если, как ты продемонстрировал это час тому назад, ты не можешь прекратить без разбора запихивать себе в рот еду, то где тебе взять контроль над собой, чтобы удержаться от прыжка с ближайшего высокого места, когда у тебя возникнет такое желание?

Делаешь выдох, медленно. Напоминаешь себе, что любишь свою жену, свою сестру, свою семью. Думаешь о том, что с ними станет. Это всегда было твоим аварийным способом самосохранения, и сейчас он снова замечательно работает.

Кроме того, ты все еще здесь. Ты чувствовал себя так множество раз, но никогда не делал последнего шага. Возможно, это незаметно, но такие мысли отличаются от переедания. Ты булимик с диагнозом – как и множество других людей; и это не значит, что все они сводят счеты с жизнью, подчиняясь неукротимому импульсу. Возьми себя в руки.

И все же ради безопасности лучше держаться подальше от искушений. Ты сбегаешь вниз по ступенькам и снова улыбаешься администратору, покидая здание.

Уходишь домой пораньше, сказав боссу, что у тебя болит голова, что в конце концов истинная правда, хотя и плохая отмазка. Это интересно, но у тебя совсем не возникает желания прыгнуть под поезд, когда он приближается к платформе. Так же как и в случае со многими плохими привычками, погружение в суицидальные мысли на какое-то время устраняет их.

Приходишь домой и заказываешь пиццу, потому что диета сегодня летит к черту, и проверяешь Твиттер. Ой, какой милый страусенок! Ненадолго задумываешься, не следует ли тебе подписаться на что-нибудь кроме аккаунтов с милыми животными. Смеешься. Подписываешься еще на шесть аккаунтов с милыми животными.

Приходит домой жена, и ты спрашиваешь, как прошел ее день.

– Прекрасно, – отвечает она. – А у тебя?

– Тоже, – отвечаешь ты.

Вечер вы проводите на диване, смотря «Бруклин 9–9». Она смеется, а тебе только того и нужно. Ты счастлив. Ты хочешь провести целую вечность, слушая ее смех, и ты женился на ней, чтобы слушать его хотя бы всю оставшуюся жизнь. Сейчас ты счастлив. Глубоко и бездумно. Запомни этот момент. Наслаждайся им, это само собой, но также зафиксируй его в памяти, потому что оно пригодится тебе, когда ты снова окажешься на высоком этаже, или увидишь острый режущий предмет, или стремительно несущуюся махину. Это клише, но это правда: когда у тебя депрессия, то кажется, что она постоянно с тобой, что она будет у тебя всегда, но это ложь, что и доказывает этот момент. Положи его под стекло на случай, когда он тебе снова понадобится.

А затем, как и всегда, беспокойся о том, что в следующий раз этого момента может не хватить, что ты можешь забыть его, метаться и паниковать и начать действовать, не успев привести голову в порядок. О том, что твое будущее определяет дикая, непредсказуемая и совершенно неподвластная тебе сила, и она может пробудиться ночью, и ты пойдешь к магнитной стойке для ножей, предав тот счастливый момент и жену, и ничего не сможешь поделать с этим.

Но, с другой стороны, такая опасность всегда существовала, не так ли? Ты-из-будущего всегда был чужим тебе человеком. Это всегда и для всех так. Мы никогда не знаем, что выкинут будущие «мы». Единственная причина, по которой мы доверяем им, – та же самая, по которой мы доверяем кому бы то ни было: до сих пор они нас не подводили.

Иными словами, если ты ждешь, что завтра взойдет солнце, у тебя есть все причины на то, чтобы верить: ты увидишь это.

Кстати говоря, пришло время спать. Это был трудный день. Раздеваешься. Чистишь зубы. Проверяешь Твиттер. Ой, какая милая панда!

Пытаешься заснуть.

Син Балог
Объекты в зеркале

Если вы похожи на меня, то поймете, что к чему.

Вы просыпаетесь в четыре утра, потому что вам нужно много времени на то, чтобы выглядеть более– менее презентабельно. Вы не можете упустить чего-либо из своего утреннего распорядка, иначе все заметят. Смотрите на свое отражение в зеркалах, в ложках, окнах, мыльных пузырях, автомобильных крыльях, да везде. Делая это, вы все время морщитесь. Недостаточно хорошо. Даже если все идеально, то все равно недостаточно хорошо. Люди видят эти изъяны и потому ненавидят вас. Они этого не говорят, но, может, смотрят на вас с усмешкой или все-таки скажут что-то такое, что сделает ваши недостатки очевидными. Они ненавидят вас, потому что, хотя и уверяют в том, что, если кто-то отличается от других, это делает его уникальным, ваши особенности не считаются. Люди терпят вас, но вы все равно отвратительны и отталкивающи. Голос в вашей голове подтверждает это. Ты уродина. Ты должна умереть.

Это началось, когда мне было одиннадцать. Кто-то дал мне такое зеркало, которое все увеличивает. Сначала это заинтриговало меня, я разглядывала себя в разном окружении – при свете дня или ночи. Но очень скоро за игрой света на моих щеках я увидела нечто ужасное.

У меня были поры.

Ужасные, ужасные черные дырочки… по всему моему носу. Их увидят все. И каждая пора кричала у меня в голове: Ты уродина.

Это глупо, если хорошенько подумать… поры настолько маленькие, как они могут свидетельствовать о чьем-то ужасном виде в целом? Но мозг человека с дисморфией работает иначе. Это зеркало в комнате смеха, которое постоянно искажает и переплетает реальность и фантазию, так что одно невозможно отличить от другого.

Я провела часы, рассматривая поры в зеркале, выдавливая из них черные точки, отчего лицо становилось красным и пятнистым. Чтобы скрыть эти гигантские поры, я начала пользоваться косметикой. Я не сумела выбрать правильный цвет тона, и потому, когда приходила в школу, меня спрашивали: «Почему ты оранжевая?» Но для меня это было словно броня, она не защищала ничего драгоценного, но избавляла других от противнейшего зрелища. Забавно, что я предпочитала быть оранжевой, лишь бы не выставить напоказ то, что скрывал этот цвет – поры, которые никто, кроме меня, видеть не мог.

Примерно в это же время я поняла, что у меня очень некрасивый нос, и поры моментально отошли на второй план. Кто-из шестого класса сказал, что мой клюв нельзя не заметить, даже если попытаться сделать это, и вдруг мной завладела обсессия, которая потом преследовала меня все подростковые годы. У меня был итальянский нос, выдающийся нос, с выразительным «характером», как у матери и деда. Но то, что придавало матери и отцу индивидуальность, что делало мою мать прекрасной, а деда изысканным, меня каким-то непонятным образом превращало в человека, которому нет места на земле.

По мере того, как шли годы, мой нос становился все больше. Или, по крайней мере, мне так казалось. Я не могла делать себе конский хвост, а носила волосы распущенными, чтобы они скрывали мое лицо, как занавес. Каждый день я фантазировала на тему, а каково это – иметь нормальный нос. Я особым образом наносила косметику, что совершенно не помогало. Часами просиживала перед зеркалом, прикрывая горбинку на носу и гадая, можно ли подточить кость напильником. От того времени у меня осталось около сотни фотографий, и на них я либо задираю голову, либо прикрываю нос рукой. Я стала так бояться фотоаппаратов, что если замечала кого-то с ним поблизости, то моя рука автоматически тянулась к носу. Я шутила с одноклассниками по поводу величины моего носа. Я позволяла знакомым называть себя Большой Нос или просто Шнобель и притворялась, что смеюсь вместе со всеми.

Но, говоря честно, мне хотелось умереть. Свою первую предсмертную записку я написала, когда мне было двенадцать, в ней я раздавала свои любимые вещи членам семьи. Потом я порвала ее, поняв, что не смогу задушить себя, положив на голову подушку. Я еще не раз писала такие письма, и они становились все длиннее и длиннее. Неделями и месяцами я хранила их в ящике стола, но в конце концов выбрасывала. Я перестала заботиться о своей внешности. Постепенно я становилась все более и более отрешенной, и даже мои родители не могли не понять, что что-то идет не так. Я никогда не говорила им о своем желании свести счеты с жизнью, но когда они спрашивали меня, что происходит, я отвечала, что ненавижу свой нос. И тогда мои хорошие, принадлежащие к среднему классу родители наскребли денег на операцию.

Операцию сделали на той неделе, когда мне исполнилось шестнадцать. Мои ожидания были слишком нереалистичными. Поскольку я думала о своем ужасном носе каждую секунду, то считала, что с исчезновением проблемы, исчезнет и мое беспокойство. Какое-то время мне было лучше. Я начала заботиться о том, как выгляжу. Фотографирование уже не было кошмаром. Ученики и учителя заметили перемены и сказали, что я выгляжу прекрасно.

Но потом знакомый голос снова начал проникать в мою голову. Уродина.

Назовите какую-нибудь часть тела, и окажется, что с ней у меня тоже проблемы. Иногда это бедра. Мой выпяченный живот. Моя грудь. Время от времени мне хотелось поработать ножницами то с тем, то с другим. И даже, как это ни печально, с моим, с иголочки, носом. Я начала думать, что он некрасив, несимметричен, а ноздри слишком большие. И эти поры! Когда одна проблема была решена, мой обсессивный мозг тут же находил другую, на которой можно было зациклиться. Я не Эйнштейн, но человек умный. Я качала головой, увидев какую-нибудь знаменитость, разрушившую свое лицо с помощью пластической хирургии в погоне за идеалом. Так почему я не поняла, что проблема была в моем мозге, а не во внешности? Нет, вместо этого я меняла одну навязчивую мысль на другую, ненавидя себя, желая спрятаться от мира, потому что ощущала свое уродство.

Так чем же кончилось дело? К счастью, у меня не было средств, как у некоторых знаменитостей, чтобы снова и снова ложиться под нож, а не то я, вероятно, делала бы это беспрестанно, но до нормальности мне все равно было бы далеко.

И нет, меня не настигло грандиозное прозрение, которое внезапно заставило меня полюбить себя. Такое бывает только в кино. На самом деле я пережила серию маленьких догадок на протяжении многих лет. В частности, я осознала, что зеркало может сильно исказить внешность. Помню, что подумывала о том, что мне следует сбросить еще несколько фунтов и потому надо перестать обедать, но тут кто-то подошел ко мне и сказал: «О боже, да ты ходячий скелет». Такое повторилось столько раз, что я начала понимать, что все дело в том, как мои глаза смотрят на меня, что они неверно впитывают действительность. Ваши собственные глаза могут обманывать вас.

Однажды кто-то посоветовал, что мне надо отмечать, как часто я говорю себе: «Ты отстой; ты сделала это неправильно; что с тобой не так?» И тогда я поняла, насколько жестокой я была – не по отношению к другим, но к самой себе. Даже самый заклятый мой враг не мог бы вести себя так гнусно. Я оказалась своим самым язвительным критиком, и никто не судил о размере моих штанов, или о моем носе, или о моих порах так строго, как я. И кроме того, чем больше я говорила себе ужасных вещей, тем привычнее они становились, и в конце концов мне не осталось выбора – я поверила в то, что я действительно уродина. Ваш мозг иногда может быть таким засранцем.

Даже сейчас, когда мои подростковые годы остались далеко позади, иногда мне приходится напоминать себе, что не мешало бы отключить свой мозг, послать его куда подальше. Иногда мне приходится с трудом отрывать свой взгляд от зеркала. Если я впадаю в депрессию, то это потому, что у меня в голове какое-то время мариновалась какая-нибудь дикая мысль и сволочная часть моего мозга ухватилась за нее. И мне приходится делать сознательное усилие, чтобы включить добрую, заботливую часть мозга, назначить ее главной сегодня. И тогда я заставляю ее говорить мне приятные слова о том, что надо просто жить, день за днем, принимать вещи такими, какие они есть, и не слишком беспокоиться о собственных ошибках и недостатках… это непростая задача для писателя, привыкшего все изучать и погружаться в размышления, и потому нет ничего удивительного в том, что столько писателей страдают от депрессии. Они чувствительны, слишком одержимы своими мыслями и пытаются постигнуть суть вещей. Иногда мне приходится просто не быть писательницей. Не анализировать. Отрешаться от шокирующих новостей и сплетен о знаменитостях, от политики и сериалов и быть счастливой, ничего об этом не зная.

Я заключила с собой мир. Я всегда не особо довольна тем, что вижу в зеркале. Но не зацикливаюсь теперь на этом (слишком сильно), не расстраиваюсь (слишком сильно). И больше не просыпаюсь в четыре утра, чтобы привести себя в порядок, и не говорю себе, что я никчемная уродина.

И вы тоже не никчемные уродины. Честное слово.