Текст книги "Жизнь в моей голове: 31 реальная история из жизни популярных авторов"

Автор книги: Джессика Беркхарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

– Все будет хорошо, – говорю я как себе, так и ему.

Все будет хорошо.

Синди Л. Родригес
Я выжила

Когда мне было двадцать три года, я переехала из Коннектикута в Бостон. Мне предстоял прекрасный опыт. Меня только что взяли в знаменитый отдел расследований Boston Globe, являющийся мечтой любого молодого журналиста. Однако следующие два года меня медленно разрушала депрессия, но многие близкие мне люди ничего не знали об этом.

Когда я пыталась сражаться с депрессией сама по себе, я писала дневник.

Годы спустя мой разум прояснился до такой степени, что я смогла осознать, что произошло и продолжало происходить со мной, и тогда я написала обо всем этом статью в Hartford Courant.

И еще спустя много лет, решив написать роман для подростков, я сделала депрессию его главной темой.

Слова всегда были ключом к моему пониманию других людей, самой себя, мира в целом. Какой могущественной я чувствую себя, когда слова складываются в истории, а истории становятся окнами и зеркалами для читателей! Но дело в том, что я никогда не видела себя – страдающую депрессией латиноамериканку – на страницах тех историй, что читала. Это плюс социальная стигматизация по отношению к психическим болезням, плюс добавочная культурная стигматизация, связанная с нежеланием быть la loca de la familia заставила меня терпеть ухудшение моего состояния и придерживаться своих привычек слишком долго. И хотя терпение и настойчивость могут быть похвальными чертами, в этой ситуации они послужили причиной создания вредного эмоционального и психологического барьера, помешавшего мне обратиться за помощью.

Я писала о депрессии – в своем дневнике, в Hartford Courant, в «Лишенных рассудка», – и это помогало мне, да, но сейчас? После многих лет «общения» с депрессией, я четче понимаю, что пишу и говорю о депрессии, особенно о страдающих ею латиноамериканцах, потому что она по-прежнему остается проблемой, которую мы в своем сообществе не обсуждаем в открытую. У нас не хватает слов, рассказов, зеркал, и это болезненно и, возможно, даже смертельно, если взглянуть на статистику.

Я часть этой статистики.

Я пережила это.

И вы тоже сможете.

Я научилась справляться с этим.

И вы сможете.

Надежда есть всегда.

Я искренне верю в это и потому делюсь с вами моей историей.

Дождливым февральским вечером 1997 года мне стало очевидно, что депрессия больше не является неким временным состоянием, она стала болезнью, вторгшейся во все области моей жизни. После работы я села в машину и проплакала всю дорогу до дома. Не могу вспомнить почему.

Но помню, что чувствовала, будто задыхаюсь, будто каждый мой нерв оцепенел, будто кто-то сжимает мое сердце и все мои внутренности вывернуты наизнанку. Помню, что потеряла всякую надежду. Помню, что хотела исчезнуть.

Я никогда не думала о том, чтобы причинить себе вред или совершить самоубийство, но лелеяла другие планы, которые избавили бы меня от ситуации, в которой я находилась. Скажем, можно было просто сесть в машину и укатить неведомо куда. Или же вступить в «корпус мира» и попросить, чтобы меня послали в самое удаленное место на земном шаре. Глубоко внутри я знала, что это не решит моих проблем, но мне до боли в сердце нужно было спастись. Иногда я подумывала о том, чтобы попасть в аварию, например врезаться на машине в дерево – не настолько сильно, чтобы убить себя, но достаточно для того, чтобы очутиться в больнице, где, возможно, кто-то поймет, что со мной не так, и я получу помощь, не обращаясь за ней.

Потому что я не знала, как попросить о помощи, а временами считала, что не могу или не должна делать этого. Ведь я была воспитана умными, сильными людьми, которые неустанно боролись за то, что у нас имелось, которые продвигались вперед, даже если это было больно, трудно и рискованно. И я думала, что просьба о помощи может показаться признаком слабости, а доктора нужны, только когда ты истекаешь кровью или у тебя что-то сломано.

Но в тот февральский вечер я поняла, что и в самом деле истекаю кровью и сломана, что рискую потерять все, если продолжу упрямо идти вперед в одиночку, что просьба о помощи – это самый умный, волевой, храбрый поступок, который я могу совершить. Я поняла, что то, что съедает меня, не исчезнет само собой. Хотя долгое время была убеждена: так оно и будет. Верила, что унаследованные мной такие свойства, как откровенность и юмор, одолеют эту напасть.

Но дни и месяцы сливались воедино, и прошло уже больше года. Слабость просочилась в мои кости, и улыбка стала требовать усилия – и она была фальшивой. Днем я чувствовала себя усталой и не могла спать по ночам. Я звонила на работу и говорила, что у меня грипп, которого на самом деле не было. В иные дни я с трудом заставляла себя встать с кровати. Моя память ухудшалась. Я могла долго слушать кого-то и не запоминала ни слова. Я потеряла способность воспроизводить в деталях важные события.

И все же я считала, что моя депрессия вызвана обстоятельствами. На работе мне приходилось туго, я была эмоционально подавлена и чувствовала себя недооцененной и непонятой. Карьера являлась очень важной составляющей моей жизни, а я ощущала себя слабой и неуверенной. Но что-то во мне сопротивлялось мысли о лечении. Я думала, что как-нибудь вытащу себя из этого состояния сама.

В тот февральский вечер мама убедила меня в том, что это нечто большее, чем я привыкла считать. Что я могла унаследовать свою болячку. Она рассказала мне, с каким трудом поднимала на ноги нас троих – меня, мою сестру и моего брата, причем разница между старшим ребенком и младшим составляла всего пять лет. Рассказала, что, отправив нас в школу, оставалась в кровати до тех пор, пока мы не возвращались домой.

Рассказала она и о моей бабушке, которая одна вырастила пятерых детей после того, как ее муж, папа моей мамы, умер в возрасте сорока лет. Что она вела себя большей частью стоически, редко смеялась с детьми или потакала им. Что с некоторых пор она взяла в привычку спать со скрещенными на груди руками, чтобы ее было легче вынести из дома, если она умрет во сне.

Тем вечером мама сказала, что происходящее со мной от меня не зависит. Она знала это, потому что наблюдала такое прежде и сама через это прошла. «У тебя определенно депрессия, – заявила она. – Пообещай мне, что пойдешь к врачу». О'кей… но что потом? И хотя я была образованной женщиной с прекрасной работой, обеспечивающей медицинскую страховку, я все же не видела себя на кушетке психоаналитика. Возможно, потому, что моя бабушка никогда не лечила свою депрессию. Возможно потому, что мама принимала лекарства, но отказывалась подвергаться психотерапии. Или же потому, что хотя я и была хорошо начитанна, но никогда не встречала в книгах персонажа латиноамериканского происхождения, который лечился бы от психической болезни.

И тем не менее я решила пойти к доктору. Спустя шесть дней я сидела в кабинете психиатра, не зная толком, как себя вести. Что это? Роскошь, рассчитанная на богатых? Или жизненная необходимость для людей с реальными проблемами, скажем, для ослабленных женщин? Было трудно понять, нужно ли это совершенно здоровой во всех иных отношениях и успешной двадцатипятилетней женщине. Тем не менее стоило мне открыть рот, как моя боль стала изливаться из меня, и час пролетел незаметно.

Десятью годами позже я делала наброски того, что стало впоследствии «Лишенными рассудка», моим первым романом для подростков о депрессии, попытке самоубийства и о жизни и работе Эмили Дикинсон. Во время его написания я понимала, что некоторые читатели удивятся тому, что обе его главные героини – Эмили Делгадо и Элизабет Дэвис – хотят убить себя. В их жизни не было никаких трагедий. Для некоторых читателей их проблемы не могут считаться достаточно убедительными причинами для того, чтобы покончить с жизнью. Им захочется важного откровения: «О, она была… (заполните пробел каким-нибудь ужасным опытом). Ничего удивительного, что у нее депрессия и она хочет совершить самоубийство. Это существенная на то причина».

Когда у меня была серьезная, клиническая депрессия, я не считала, что имею на нее право, потому что, как и с моими героинями, со мной никогда не случалось ничего трагического. Мне нужен был важный повод, так чтобы я могла упомянуть о нем и сказать: «Ага, вот вам и причина. Если я укажу на какую-либо очевидно ужасную вещь, случившуюся со мной, тогда все станет ясно». Но такой вещи в моей жизни не было. Таких вещей нет у многих людей, страдающих депрессией. И в отсутствие чего-то неоспоримо неправильного в моей жизни я преодолевала день за днем, думая о себе то же самое, что некоторые могут подумать о моих героинях: Мои проблемы не были достаточно серьезными.

Такой ход мыслей может привести к трагедии, если депрессию не лечат, а это происходит слишком часто вообще и в латиноамериканских сообществах в частности.

Здравоохранительные организации сообщают о том, что риск заболеть депрессией у латиноамериканцев выше, чем у других. Женщины испытывают сильную депрессию гораздо чаще, чем мужчины, и среди учеников девятых – двенадцатых классов, совершавших попытки самоубийства, латиноамериканцев значительно больше, чем их сверстников других национальностей. И тем не менее большинство латиноамериканцев с психическими проблемами никогда не получают лечения. Причинами этого называют недостаточную доступность такого лечения и стигматизацию, сопутствующую психическим болезням. Депрессия, пущенная на самотек, может привести к самоубийству, она является третьей по счету причиной смертности среди людей с пятнадцати до двадцати четырех лет.

Исследования показывают, что латиноамериканцы часто жалуются докторам на отдельные симптомы депрессии, такие как физическая боль или неспособность заснуть, и потому в первую очередь лечат именно это. А диагноз «депрессия» отодвигается на второй план или вовсе не подтверждается. Мое сопротивление лечению проявилось в форме отрицания или, возможно, упрямства. Я знала, что со мной что-то не так. У меня было много очевидных признаков депрессии. Но я откладывала обращение к терапевту, а когда все-таки решилась на него, он направил меня к психиатру. Я продолжала думать или надеяться, что если я что-то поменяю в своей жизни, скажем, буду больше заниматься физическими упражнениями, то все изменится к лучшему.

Статистика и собственный опыт заставили меня задуматься о том, как все это отражается в литературе для подростков, и я выяснила, что в книгах, что я читала, персонажи с белым цветом кожи ложатся на кушетку психоаналитика гораздо чаще. Большинство же латиноамериканцев борются с легкой или даже тяжелой депрессией без медицинской помощи или же оказываются в лечебных заведениях, где подвергаются терапии.

Эти истории рассказывают о том, что происходит в латиноамериканских сообществах, согласно исследованиям, но раз мы практически не встречаем латиноамериканских персонажей, которые были бы больны и получали нужное лечение, то, боюсь, тем самым даем понять, что всесторонняя терапия и в самом деле предназначена только для богатых белых людей. Хотя многие латиноамериканцы не жаждут лечиться, некоторые все-таки готовы на это, и мы должны выслушать их истории вдобавок к ознакомлению с общей статистикой заболевших депрессией.

Если мы переведем взгляд со статистики, касающейся целого сообщества, и будем рассматривать индивидуальные истории, то это тоже может помочь писателям избежать написания «единого рассказа». В своем докладе на конференции TED писательница Чимаманда Нгози Адичи выявляет «опасность единого рассказа», которая возникает, когда ведущие средства массовой информации и другие доминантные властные структуры изображают некое сообщество в рамках одного исчерпывающего рассказа, проиллюстрированного горсткой образов. Она делится своим опытом нигерийки, встречавшей людей, включая ее соседку по общежитию в колледже, у которых были косные представления о всех африканцах, основанные на ограниченном количестве историй о жизни на этом континенте. Она говорит, что если снова и снова показывать представителей какого-либо народа одинаково, то они такими и становятся. Один рассказ становится единственным.

Она даже признает, что сама попала под влияние единого рассказа, когда размышляла об эмиграции, обычно ассоциирующейся с мексиканцами. Во время своего визита в Гвадалахару она сказала, что ей стыдно осознавать, что она смотрела на мексиканцев сквозь линзу единой истории иммиграции, которая представлена в новостях. «Имеют значение рассказы. Имеют значение разнообразные рассказы», – говорит она. То, что она поначалу писала о белых персонажах, которые ели яблоки и говорили о погоде, вместо того чтобы создавать образы нигерийцев, это пример того «как восприимчивы и уязвимы мы перед лицом рассказа, особенно в детстве».

Я боюсь единого рассказа, когда дело доходит до создания образов латиноамериканцев с проблемами психики. Латиноамериканцы, страдающие депрессией, тревогой или другими психическими болезнями, часто изображаются крепкими и способными обходиться без медицинской помощи людьми. Мы непреднамеренно поддерживаем стигматизацию психических болезней, рисуя латиноамериканских персонажей, которые игнорируют свои болезни или сражаются с ними сами, не прибегая к помощи профессионалов. А если мы игнорируем латиноамериканцев, обращающихся за такой помощью, то тем самым создаем единый рассказ. Мы говорим: «Такова латиноамериканская действительность», – и даже не намекаем на другие возможные варианты.

Похоже, что главное послание в «зеркальных книгах» для молодых латиноамериканцев с психическими проблемами – «держитесь!» Персонажи, подобные им, не желают лечиться. Если мы хотим, чтобы латиноамериканские читатели принимали во внимание традиционное лечение психических болезней – если мы хотим избежать опасности единого рассказа – то должны чаще обращаться к этому в нашем творчестве.

В «Лишенных рассудка» одна из героинь идет к доктору и ей выписывают лекарства, но она не пьет их. Позже, однако, после попытки самоубийства, героиня принимает врачебную помощь. Она соглашается на традиционное лечение, включающее в себя лекарства, психотерапию и порядок действий по обеспечению ее безопасности. Эта история рассказывает о ее сопротивлении лечению, о котором говорят исследования, но это сопротивление не вызывает восхищения и не приводит ни к чему хорошему. Я не хотела создать образ девушки, которая может просто жить с депрессией или просто «преодолеть это» с помощью силы воли, позитивного мышления или романтических отношений. Мне было важно показать, что для нее наилучший выход из положения – это сочетание лекарств, терапии и желания лучше познать себя и болезнь.

Надеюсь, что по мере того, как латиноамериканское население продолжает расти, барьеры на этом пути будут сметены и все большее число людей начнут лечиться от психических болезней. Я также надеюсь, что больше детских авторов обратят внимание на все разнообразие психических болезней и покажут правдоподобных персонажей, которые в какой-то момент обращаются за помощью вместо того, чтобы преодолевать боль. Хороший тому пример – прекрасный роман «Память света» Франциско Сторка, поскольку в нем изображен излечившийся латиноамериканец. Возможно, большее число тинейджеров увидят себя в этих книгах и поймут то, что я так долго пыталась сформулировать: ваши проблемы достаточно важны. Вам не нужна «настоящая причина» для того, чтобы чувствовать себя так, как чувствуете вы. Депрессия сама по себе такая причина, и у вас будет больше шансов пережить ее и справиться с ней, если вам помогут в этом специалисты.

Кэндес Гангер
Тревога как сорняк

Это началось рано.

Прямо посреди классной комнаты, после того, как учительница первого класса не отпустила меня в туалет, я сильно описалась. Не смогла сдержаться, хотя и пыталась. И тут же пришла в такое смущение, что мир стал для меня черным. Мое тело, как питон, опоясал страх, на моих кистях и лодыжках словно появились цепи. Я задохнулась и вцепилась себе в горло в попытке глотнуть воздуха. Но чем больше я паниковала, тем хуже мне становилось. Я не могла убежать, не могла сдвинуться с места. А просто сидела, навечно став частью мокрого, выложенного плиткой пола, и взгляды всех были прикованы ко мне. Если я закрою глаза, то снова увижу очертания самой себя, помирающей внутри. Те же самые чувства беспокойства и страха до сих пор живы во мне и подобны чуме. Но причины этого теперь, конечно, иные. Ужасные воспоминания все время ждут подходящего момента, чтобы выплыть на поверхность. Я при этом могу находиться на вечеринке, окруженная друзьями, стоять в очереди за кофе или быть наедине с собой, не имея никакой причины для стресса.

Приступ тревоги для меня – это психическая тюрьма, удерживающая мои мысли и тело в плену. Когда со мной случается нечто подобное, от нее нет спасения, нет убежища, где можно спрятаться. Мое сердце работает как отбойный молоток, в легких нет воздуха, и я теряю контроль над своими органами, мыслями и, главное, перестаю адекватно воспринимать реальность. Я становлюсь злодейкой, сражающейся не с миром, но с собой, и единственная причина моей беспомощности – я сама. С первого взгляда я ничем не отличаюсь от остальных. Я мать, писательница, люблю бегать. Возможно, в данный момент я выполняю какой-то пункт из списка дел на день или покупаю ужин навынос вместе со своей семьей в ресторане. Возможно, вы видите меня, совершающей пробежку по кладбищу или получающей ежедневную дозу латте в кофейне, где работники знают, что я закажу, еще до того, как я войду в дверь. То есть с точки зрения окружающего мира у меня все «прекрасно». Я выгляжу «нормальной», что бы это ни значило. Но внутри я расколота на миллион маленьких кусочков.

Тревога начинается со смутного покалывающего ощущения, похожего на крепкие объятия, из которых я не выберусь, пока у меня не закружится голова. Ей все равно, где и с кем я сейчас нахожусь и насколько сильно сопротивляюсь. Маленькие покалывающие волны окатывают меня до тех пор, пока моя кровь не сгущается и не начинает носиться по кругу подобно коварному морскому течению. Мышцы от головы до пальцев ног напрягаются, и все, что я слышу, так это крик где-то внутри меня, стремящийся вырваться наружу. Подобные ощущения могут показаться медленным ручейком, но чаще они набрасываются на меня быстро, как вспышка. Для них может быть какая-либо причина или же все это случается на ровном месте. Тем, кто никогда не испытывал приступов тревоги, я кажусь странной, ведь мое поведение ни с того ни с сего резко меняется. Что со мной не так? Я борюсь с этим. Но тревога все-таки начинается. В иные дни поводом для нее может оказаться все что угодно.

Все. Что. Угодно.

Уличное движение. Звуки, издаваемые выхлопными трубами. Сигаретный дым, долетающий до меня из окон машин. Солнце. Когда-нибудь оно взорвется. Возможно, сегодня. Оно слишком яркое, слишком теплое. А если солнце спряталось, то, скорее всего, приближается ураган. Он может пронестись по городу и все разрушить. Облака слишком темные, и небо тоже кажется зловещим. Я не выношу сборищ. Куда бы я ни пошла, люди везде. Близость людей. Они совсем рядом. Слишком близко. Я превращаюсь в ничто, а они свободно передвигаются вокруг меня, и на них нет никаких цепей. Я в ловушке. Выхода нет. ВЫХОДА НЕТ.

Тревога – это ядовитое семя, сорняк. Я не хочу, чтобы он рос у меня в саду. Ее приступы могли начаться с того случая в классе, произошедшего много лет тому назад, или же, возможно, их причиной стал последующий буллинг. А может, виной всему бурный развод моих родителей или же то, что я была такой толстой, что никогда не чувствовала себя как дома в собственной оливкового цвета коже. Или же травматическая потеря, от которой я страдала в подростковые годы, когда отчаянно хотела найти свое место в мире и сражалась за это что было сил. Все перечисленное могло не иметь никакого значения, или же все подобные случаи, перемешавшись между собой, превратились в одну канцерогенную массу. Исток не имеет значения. Одно за одним, сорняк за сорняком, страх, и беспокойство, и потерянное время – и все это накапливалось до тех пор, пока сорняки не заполонили мой прекрасный сад, мою душу. До тех пор, пока я не стала чувствовать себя внутренне ужасной. Иногда мертвой. А иногда вообще ничего не чувствовала.

Сорняки, сколь долго я ни паниковала бы из-за них, никогда не станут чем-либо красивым. Я знаю это – но тем не менее. Я сдаюсь не потому, что не могу бороться, а потому что временами не соображаю, как это делать. Тревога выискивает щелочки, слабые места в моем сознании и в том, что делает меня человеком. Ее единственная задача – манипулировать всем, во что я верю, до тех пор, пока я уже не могу различить, что правильно, что нет. Я потеряла бесчисленные часы в темноте ночей, подпитывая это чудовище, прекрасно зная, что ничего хорошего не получится из моего беспокойства. Зная, что с каждым разом только делаю себе хуже. А затем, до кучи, беспокоясь и об этом.

Тревоге наплевать. Абсолютно.

Когда я, свернувшись в клубок, страдаю от бессонницы или же борюсь с порывом вылететь из комнаты, где полно народа, тревога нашептывает мне на ухо всяческие лживые вещи, до тех пор, пока мои мысли не перестают быть моими. Теперь они принадлежат тревоге. Мой мир по большей части нормальных страхов (клоуны, сельскохозяйственная техника, зеркала – ну все, как обычно) расширяется до чего-то слишком большого, над чем невозможно одержать победу. Такая жизнь совершенно выматывает, и конца этому не видно – весь цикл повторяется вновь и вновь. Но я не знаю, как исправить положение дел, как починить себя. Знаю только, что кто-то из нас должен исчезнуть – я или тревога.

После долгой борьбы со стрессом наконец пришел день, когда я больше не могла сражаться в одиночку. Решение пришло не одномоментно, но в результате целой серии значимых событий. Когда я слышу о поражении, я думаю об этом чувстве, зная, что болезнь убивала меня изнутри. Это случилось столь постепенно, что я даже не осознала, сколь многого я лишилась из-за стресса. Способна ли я еще быть счастливой? Честно говоря, я не уверена в этом. Мне хотелось спрятаться, исчезнуть. Порой, как помню, я вылетала словно бабочка из кокона (большей частью в старших классах и после них, когда я могла игнорировать некоторые страхи), но потом ощущение счастья испарялось, и даже если оно снова маячило то там, то здесь, я большей частью лишь притворялась счастливой ради того, чтобы никто не узнал о моей тайной отраве. Мне хотелось быть такой же свободной, какими казались все вокруг.

Я перестала выходить из дома. Избегала людей, чего бы мне это ни стоило, и дело дошло до того, что я погрузилась в такую депрессию, что другие сорняки в моем саду (ОКР и анорексия) подняли свои уродливые головы. Казалось, все мои изъяны объединились против меня. Помню, что, глядя на успешные стороны моей жизни – любящего мужа, двух замечательных детей, хорошее здоровье и бесконечное число других вещей, – мой мозг только и жаждал разрушить все это. В какую-то секунду я остановилась, подумав о том, что должна постоянно поддерживать своих детей, быть их героиней. Нельзя было, чтобы они росли, считая, что жить так, как я, естественно. Я не могла продолжать жить, как живу, потому что, говоря откровенно, это не жизнь, а тихое страдание.

Тогда, несколько лет тому назад, я бросила длинный тяжелый взгляд на свою жизнь и поняла некоторые очень важные вещи. Тревога – это не моя вина. Я неспособна заставить себя контролировать ее без нужных приемов и/или лекарств. Я могу победить ее. И самое главное, то, что я оказалась в такой ситуации, не делает меня хуже других. Тревога бывает у всех. Некоторые справляются с этим сорняком успешнее, чем другие, но я не из подобных людей. Так что никто не «нормален», никто не «в порядке», и осознание этого придает мне надежду.

Первый шаг для меня был очевидным, но не самым легким – нужно было взять в руки телефон. То, насколько я нервничала, держа у уха трубку, дало понять, как сильно я нуждаюсь в лечении. Правильное решение нашлось не сразу, но после серьезных размышлений я стала проходить терапию – у трех специалистов, потому что я женщина типа «побеждай или уходи» (что, по иронии судьбы, возможно, послужило одной из причин моей тревоги).

Доктором номер один была хрупкая женщина с дырками в чулках, но мудрая и излучающая тепло. У нее в кабинете было семь ламп, четыре стула и больше двадцати настольных игр, коробки с которыми стояли на высокой деревянной полке. Я каждый раз пересчитывала все эти вещи, потому что то пребывание в знакомой обстановке успокаивало меня. После нескольких занятий со мной она заметила вызванный тревогой тик – я терла костяшки пальцев друг о друга до крови – и подарила мне маленький мраморный камешек с углублением для большого пальца. Он известен как «антистрессовый камешек», и хотя это потребовало некоторой практики, он помог мне справиться с желанием мучить свои руки.

Спустя несколько недель я узнала, как представлять что-то успокаивающее в сочетании с дыхательными упражнениями, чтобы избавиться от стресса прежде, чем наступит сильная паника. Для меня нет более спокойного места, чем океан – Атлантический, например, в Коко-Бич. Звук разбивающихся о берег волн, ветер в волосах и теплое лимонное солнце на коже (такое не вспыхнет, не загорится) помогают сделать вдох. Когда у тебя паника, дышать трудно, горло сжимается и мне пришлось много тренироваться, чтобы научиться этому. У меня никогда ничего не получилось бы, если бы не визиты к врачу, которые я так долго откладывала.

Мы начертили карту моих страхов, так что у меня теперь была система координат. Как ни удивительно, но существует большая разница между «мне нечего носить», «в комнате слишком много людей» и «кто-то умер». Из всего этого я вынесла, что тревоге все равно, насколько силен мой страх по десятибалльной шкале. В моем запутанном восприятии единица не отличается от десятки и меня парализуют все мысли. Но, по крайней мере, я смогла выявить вещи, которые меня беспокоят, и то воздействие, которое они оказывают на мое психическое состояние. Это значит, что если я могу понять причину, признать ее и положиться на свои приемы, то у меня появится шанс избежать приступа. Знание – это действительно сила. Тревога считала, что может бесконечно долго прятаться от меня; я же чувствую себя сильной, когда становлюсь охотником, который находит ее и вытаскивает на свет, где может сразиться с ней.

Теперь я знаю, что другого пути действительно нет.

Второй профессионал, к которому я обратилась, специализировалась на том, что называется когнитивно-поведенческой терапией, или КПТ. Эта женщина, тиканье чьих настенных часов вовлекло меня в новую форму безумия, снабдила нас «инструментами», которые были нужны для того, чтобы «присутствовать». Я проводила большую часть жизни, прячась или ища способы отвлечься, чтобы избежать тревоги. Когда я откладывала телефон и погружалась в смех моих детей, или же сосредотачивалась на еде, которую готовила для своей семьи, мои ощущения становились иными. Я поняла, сколько всего я упустила, беспокоясь обо всем на свете. Шутки. Интересные моменты. Все те теплые и неясные чувства, которые исчезают, если их не поймать, когда они приходят. Вот почему я ощущала себя такой опустошенной – потому что тревога отняла у меня способность наслаждаться хоть чем-нибудь.

Не буду лгать. Эта разновидность терапии до сих пор требует от меня БОЛЬШИХ усилий, самоотверженности и способности преодолевать дискомфорт. Я не сразу заметила результат и временами была недовольна собой, когда мне не удавалось «присутствовать» в каждый момент каждого дня. Я пытаюсь нарушить цикл длиной в жизнь, чего, конечно же, невозможно добиться за один вечер. Теперь, когда я обнаружила, что прячусь от чувств, я перефокусировала свою энергию наилучшим для меня образом. Иногда я добиваюсь успеха. Иногда меня ждет неудача. Но, по крайней мере, я пытаюсь что-то делать.

Не могу сказать точно, когда мой образ мыслей начал меняться. Это произошло не в какой-то определенный день, но, наверное, к этому привела цепочка событий. Когда я сидела на полу со своим сыном, я услышала его – действительно услышала – так как не слышала никогда прежде. Его глаза оказались более глубокими, его маленькие руки, что я держала в своих руках, врезались мне в память. Я увидела свое прошлое и то, сколько времени потеряла. Заглянула в будущее и решила, что тревога больше не отнимет у меня ни одной секунды. И я впитала в себя текущий момент как прекрасный дар. Время, что я живу на этой земле, не данность, и однажды я уйду. Я смотрела на своего сына и думала: Как я хочу провести свое время здесь? Подвергаясь стрессу по поводу каждой мелочи или же наслаждаясь жизнью?

Во время еще одной мощной попытки привести в порядок свой ум я вступила в анонимную группу поддержки. Выйдя далеко за пределы собственной зоны комфорта, я нашла в других то, чего не хватало мне самой: принятие, как в старой молитве о мудрости и терпении. Справа от меня сидела мать, потерявшая сына. Слева – пожилой вдовец, он до сих пор носил в кармане фотографию возлюбленной жены. «Круг доверия» научил меня тому, что тревога приходит в самых разных обличьях, по самым разным причинам. Новые обстоятельства заставили меня вернуться мыслями к первому психотерапевту и к шкале тревоги. По сравнению с теми, кого постигла тяжелая утрата и чья тревога достигала десяти баллов, моя, похоже, остановилась на пяти. Но в той комнате, наполненной столькими незнакомцами, которым была ведома глубинная боль, числа не имели значения.

Тревога слепа.

Ты можешь быть самым богатым в мире магнатом или же обитать в трущобах; можешь быть самым популярным человеком в своем круге или же вообще не иметь друзей. Может, ты пережил великое множество потерь или же ни одной. Тревога не знает границ, и то, что для одного человека – один балл, для другого может оказаться десяткой, так что сопереживайте тем, кто вас окружает. В большинстве случаев тебе неведомо, что кто-то сражается с этим демоном, до тех пор, пока ты не начнешь расспрашивать его. Или же, в моем случае, пока не увидишь меня в группе поддержки, не обнаружишь мой большой палец в «антистрессовом камешке» или не заметишь, как я потихоньку завожусь в очереди в супермаркете.

Если тревога поедает ваш мозг, как и мой, я хочу, чтобы вы знали, что вы не одни. Вы можете чувствовать себя так, будто ваше тело и мысли застряли в центре торнадо. Вам может чудиться, что все смотрят на вас, говорят о вас. Что вы странный или непохожий на всех человек или же с вами что-то не так. Можете гадать, а кончится ли это когда-нибудь, есть ли в списке возможных катастроф последний пункт. Вы можете даже бояться, что никогда не обретете вновь контроль над вашим похищенным мозгом. Тревога хочет, чтобы вы верили во все плохое, потому что если вы не будете этого делать, она утратит над вами власть.