Текст книги "Сила сильных"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Уильям Голдинг,Йозеф Аугуста
сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

С другого конца уступа слышались ритмичные удары – тук! тук! Двое мужчин разрубали бревно, которое когда-то Лок столкнул в прибрежную воду. Солнце скрылось за облаком, багрянец залил небесный свод, а горы спрятались в темноте.

Олень затрубил. Туами быстро сбежал с откоса, он торопился к завалу, где из последних сил трудились мужчины, и Танакиль, увидев его, завизжала. Облака множились, укутывая солнце, и багрянец стал тяжелым, он словно поток струился в долину, как вода, только был еще плотнее. Олень прыжками несся к завалу, а мужчины копошились над бревном, как жуки беспорядочно толкутся на дохлой птице.

Лок рванулся вперед, и на визг Танакиль отозвался крик Лику, который слышался из-за реки и был настолько горестным, что напугал Лока. Он остановился перед откосом, спрашивая:

– Где Лику? Что ты сделала с Лику?

Тело Танакиль выпрямилось, затем изогнулось дугой, у нее закатились глаза. Уже молча, она откинулась навзничь, и между ее ощеренных зубов проступила кровь. Фа и Лок опустились на корточки возле нее.

Отлог совсем преобразился, как и все остальное. Туами изготовил изображение для старика, оно торчало возле утеса и злобно таращилось. Они сразу поняли, как торопливо и исступленно работал он над этим изображением, потому что оно вышло нечетким и не таким законченным, как те, которые они видели на прогалине. Это было отдаленное подобие мужчины. Руки и ноги были напряжены, словно перед прыжком, а сам он был сплошь красный, как закатная вода в реке. Волосы на голове стояли дыбом и торчали в разные стороны, как у старика, когда тот злился или пугался. Лицо заменял глиняный ком, но круглые камушки были на месте и смотрели равнодушным взглядом. Когда работа завершилась, старик взял висевшую на шее связку зубов, воткнул их в лицо этого страшного подобия и добавил к ним два больших кошачьих клыка, которые носил в ушах. В щель на груди глиняного колосса была забита палка, а к палке прикреплена кожаная полоса; к другому концу полосы была привязана Танакиль.

Фа издавала странные звуки. Это не были ни слова, ни повизгивание. Она схватилась за палку и попыталась ее выдернуть, но не смогла, потому что обратный конец, который Туами глубоко забил в глину, был обернут мехом. Лок отпихнул Фа и дернул, но палка не сломалась. Багровый свет поднимался от реки, а отлог был усеян тенями, среди которых глиняное чучело с выкаченными глазами грозно скалило зубы.

– Тащи!

Лок повис на палке всем телом и ощутил, что она сгибается. Тогда он уперся обеими ногами в брюхо глиняного чудища и потянул, пока мышцы не заныли от напряжения. Сама гора, казалось, тронулась с места, а чудовище наклонилось, так что руки его, казалось, потянулись к Локу. Затем палка вырвалась из щели и Лок покатился по земле.

– Бери!

Лок, качаясь, поднялся, взял Танакиль на руки и следом за Фа побежал по уступу. Тени возле долбленого бревна завизжали, а у завала прозвучал громовой треск. Дерево тронулось с места, и бревна начали переступать, как ноги гиганта. У долбленого бревна женщина со сморщенным лицом яростно вырывалась из рук Туами; наконец она освободилась и помчалась Локу наперерез. Все вокруг бурно мелькало и визжало, кругом происходило что-то страшное и несбыточное; старик бежал к ним по рушившимся бревнам. Он что-то швырнул в Фа. Люди вцепились в долбленое бревно под уступом, а необъятная крона приплывшего дерева всей тяжестью веток и мокрых листьев старалась утащить их за собою. Полная женщина находилась в долбленом бревне, там же уже лежала и сморщенная женщина, обнимая Танакиль. Старик с трудом вскарабкался на задний конец бревна. Ветки затрещали и потащились по скале со страшным скрежетом. Фа присела у воды, закрывая лицо руками. И тут ветки схватили и понесли ее. Теперь она уносилась, захваченная ими, все дальше и дальше, а долбленое бревно также оторвалось от уступа и помчалось прочь. Дерево развернулось по течению, а Фа беспомощно застыла среди веток. Лок заметался и забормотал. Он носился взад и вперед по уступу. Но дерево не отвечало на его мольбы и просьбы. Оно неуклонно стремилось к водопаду и разворачивалось, пока не очутилось на перекате. Вода уже заливала ствол, увеличивала напор, и вот уже корни перевалили за перекат. На секунду дерево зависло на перекате, подставив крону бурному течению. Но вот комель вместе с корнями опустился, а крона взлетела к небу. Затем и она беззвучно скользнула вниз и исчезла.

Рыжее существо стояло на краю уступа, не шевелясь. Долбленое бревно выглядело теперь черной точкой в той стороне, где опустилось солнце. Рыжее существо повернулось вправо и мелкой рысцой побежало к отдаленному краю уступа. За уступом река бурно неслась с гор и заливала скалы, потому что наступила пора таяния льда. Вода поднялась высоко и хлестала через край уступа. Там, где течение протащило крону гигантского дерева, на земле и на каменной осыпи виднелись глубокие борозды. Рыжее существо все той же мелкой рысцой побежало назад, к темной нише под боком утеса, где еще оставались следы обитания.

Оно посмотрело на подобие другой твари, теперь уже совсем черное, которое скалилось из глубины с высоты своего роста. Затем существо повернулось и побежало через узкий проход, который связывал уступ с горным склоном. Оно задержалось, глянуло вниз, на борозды, на покинутые катки и оборванные кожаные ленты. Затем снова повернулось, осторожно обошло отрог, застыло на чуть заметной тропе, которая шла по голым камням. Все так же осторожно оно двинулось по тропе на четвереньках, опираясь на длинные руки почти так же твердо, как на ноги, осматривая и обнюхивая землю. При этом существо внимательно смотрело вниз, куда с громовым гулом рушились могучие струи воды, но там ничего не было видно, кроме отвесных полос тумана с отблесками, мелькавшими над огромной впадиной, вымытой в основании горы. Потом существо побежало значительно быстрее, передвигаясь странными рваными прыжками, так что голова дергалась вверх и вниз, а предплечья выдвигались вперед одно за другим, как лошадиные ноги. Существо остановилось в конце тропы и глянуло вниз, на длинные и тонкие пучки водорослей, которые колебались в стремнине над речным дном. Оно подняло руку и почесало шерсть подо ртом, где не было подбородка. Вдали, на серебряной глади реки, было видно дерево с зеленеющей кроной, течение вращало его в воде и волокло к морю. Рыжее существо, которое сейчас, в сумерках, выглядело серым с синеватым отливом, проскакало вниз по склону и шмыгнуло в лес. Оно бежало по тропе, широкой и изрытой, словно тут проложили колеи огромные колеса множества повозок, пока не добралось до прогалины, окружавшей мертвое дерево у реки. Там оно постояло возле реки, затем влезло на дерево и через зелень вьюнка долго смотрело вслед удаляющемуся дереву. Спустя немного времени оно спустилось вниз и побежало по тропе, проложенной сквозь прибрежный кустарник, к поперечной протоке, которая перелила тропу. Здесь оно помедлило, затем заметалось взад и вперед вдоль воды. Зацепившись за длинную свисающую ветку бука, существо принялось двигать ее то в одну, то в другую сторону, пока не задохнулось и грудь его не стало тяжело подниматься и опадать. Тогда существо возвратилось снова на прогалину, обежало ее не один раз, огибая кусты терновника, которые были грудами свалены вокруг. При этом существо не произносило ни одного звука. Небо уже прорезали острые лучи звезд, и сейчас оно был уже не зеленым, а темно-синим. Рыжее существо остановилось и принялось рассматривать следы на земле там, где недавно пылал огонь.

Теперь, когда солнце совсем спряталось, лишив небо даже последних своих лучей, весь небесный простор над землей залила луна. Тени делались все отчетливее, они падали от каждого дерева и переплетались с кустарником. Рыжее существо принялось обнюхивать землю вокруг кострища. Оно уперлось в землю фалангами пальцев передних конечностей и водило носом почти по самой земле. Речная крыса, торопившаяся возвратиться в воду, увидев четвероногую тварь, юркнула в сторону под куст и притаилась, выжидая. Рыжее существо застыло между густо усеянным пеплом кострищем и лесной гущей. Оно зажмурило глаза и судорожно ловило ртом воздух. Затем оно принялось разбрасывать землю, чутко ловя носом запахи. И вот в разрытой земле обнаружилась тонкая белая кость.

Рыжее существо медленно поднялось на ноги, смотря сквозь кость на что-то совсем далекое за ней. Это была странная тварь низкого роста, с туловищем, наклонившимся вперед. Голени и ляжки были изогнуты, ноги и руки с внешней стороны заросли рыжей шерстью. Спина горбилась и тоже была вся в завитках волос. Ступни и кисти были широкие и плоские, а большие пальцы на ногах далеко отстояли от других, чтобы удобней было хватать. Узловатые руки опускались ниже колен. Голова слегка выдавалась вперед на мощной шее, которая сразу переходила в густоту рыжих завитков под нижней губой. Рот был крупный и широкогубый, а над завитками на верхней губе приплюснутые крупные ноздри трепетали, как крылья птицы. Гладкого перехода ото лба к носу не было, и конец его виднелся прямо из-под нависающих надбровий. Глубокие тени прятались в глазницах, где почти невозможно было увидеть глаза. Выпуклые надбровья окаймляла полоска густых волос; над нею уже ничего не было.

Рыжее существо стояло, не шевелясь, и на теле его переливался лунный свет. Глазницы рассматривали не кость, а что-то невидимое в стороне воды. Затем правая нога зашевелилась. Нога эта словно привлекла и собрала в себе все внимание существа, и ступня начала обшаривать землю, как рука. Большой палец копал и придвигал, а другие подхватывали то, что было, казалось, навечно схоронено под взрытой землей. Нога дернулась, согнувшись в колене, и передала что-то в скользнувшую вниз ладонь. Голова чуть наклонилась, взгляд оторвался от далекой невидимой точки и осмотрел то, что легло на ладонь. Это был корень, старый и отполированный, источенный с обоих концов, но хранивший неясные очертания женского тела.

Рыжее существо вновь глянуло в сторону реки. Обе его руки сжимали корень, надбровья отсвечивали при лунном свете над глубокими впадинами, в которых скрывались глаза. На скулы и широкие губы тоже падали пятна света, и в каждый завиток шкуры, точно седина, вплетались бледные лучи. Но глазные впадины были темны, точно голова стала уже мертвым черепом.

Водяная крыса поняла по неподвижности существа, что можно не опасаться. Она резво выпрыгнула из-под куста и, не боясь, пересекла свободное пространство, а потом вовсе отвлеклась от застывшего существа и занялась поиском добычи.

Теперь в обеих глазницах появился свет, два огонька, робкие, как звездочки, отражавшиеся в гранитных кристалликах на склонах утеса. Затем огоньки разгорелись, стали четкими и светлыми, засверкали и опустились к нижним краям впадин. Неожиданно в полном безмолвии огоньки превратились в узкие полумесяцы, излились из глазниц и на морщинистых скулах затряслись тонкие блики. Огоньки снова засветились, просвечивая через серебристые завитки бороды. Они повисли, вытянулись книзу, закапали, перекатываясь по бороде с одного завитка на другой, и собрались на нижнем конце. Отблески на скулах вздрагивали, когда по ним сбегали капли, а затем все эти капли сошлись вместе на конце бороды и превратились в струйку серебристых блесток, с шумом сбежавшую на сухую палую листву. Водяная крыса кинулась бежать.

Рыжее существо вытащило правую ногу из земляной каши и неуверенно двинулось вперед. Шатаясь, оно сделало полукруг и оказалось у прохода в больших кучах терновых кустов, откуда открывался широкий развороченный след. Существо двинулось по следу, и в свете луны оно казалось серым и голубоватым. Теперь оно стремилось из последних сил, и голова его безвольно дергалась то вверх, то вниз. Кроме всего существо еще и хромало. Когда оно добралось до склона, шедшего к водопаду, оно уже передвигалось лишь на четвереньках.

На уступе существо заспешило. Оно добежало до дальней его стороны, где талая вода с ледяных горных круч переливалась через скалы. Потом вернулось назад и спустилось туда, где под утесом застыло некое чуждое существо. Здесь оно безуспешно пыталось сдвинуть обломок скалы, который накрывал низкий земляной холмик, но сдвинуть этот валун у него не было сил. Наконец оно оставило безнадежные попытки и ползком добралось до разбросанного кострища. Оно подошло вплотную к толстому слою пепла и легло на бок, согнув ноги и прижав колени к груди. Затем подложило сложенные ладони под щеку и замерло без движения. Перекрученный и гладко отполированный корень лежал у самого лица. Существо не издавало ни звука и как бы врастало в землю, прижавшись к ней мягкой плотью так плотно, что ток крови и дыхание не ощущались.

Глаза, как зеленые огоньки, светились кругом, и желтые псы осторожно подбирались все ближе, прячась среди лунных теней. Они сошли на уступ и украдкой двинулись к откосу. Их влекло сюда, несмотря на страх, они обнюхали землю, но еще приблизиться не посмели. Над уступом тихо вставал серый рассвет, и последний ночной ветерок пронесся через долину в межгорье. Зола на кострище с шумом зашевелилась, взмыла в воздух, вращаясь на лету, и опустилась, покрывая недвижное тело. Гиены присели у камней, вывалив языки и громко дыша.

А далеко, над морем, небо уже заалело и скоро стало золотиться. В земной мир возвратился свет а с ним и дневные оттенки. При блеклом пока, раннем свете были четко видны два существа, одно – желтое, как песок, хищно уставилось от утеса на другое – каштановое, рыжее. Вода с ледяных гор все ширилась, сбегая сверкающей струей в виде длинного, изогнутого каскада. Гиены подняли зады с земли, двинулись в разные стороны и с двух концов подкрались к кострищу. Обледенелые горные вершины застыли в ослепительном сиянии. Они радостно встречали солнце. Вдруг послышался звук, подобный удару грома, и гиены, трусливо сжавшись, отскочили назад, к утесу. Звук этот заглушил шум воды, разнесся в горах, пролетел со скалы на скалу и поплыл со звучными отголосками над лесами, уже освещенными солнцем, и все дальше, дальше, к самому морю.

12

Туами откинулся на корме долбленки, прижав рулевое весло. Утро было ясное, и пятна соли на кожаном парусе уже больше не выглядели сквозными дырами. Туами с досадой вспомнил о большом мешке с прямоугольным парусом, который они забыли в безумной суете среди утесов; ведь с тем парусом под ветром, стойко дувшем с моря, ему не пришлось бы терпеть это долгое тяжкое напряжение. Тогда не было бы необходимости мучиться без сна долгую ночь, гадая, не пересилит ли течение этот ветер и не отбросит ли их снова к водопаду, пока люди или, точнее, те из них, кто спасся, забылись в мертвом сне. И все-таки они, хотя и тихо, но двигались вперед, крутые горы медленно отступали, и вот уже вода разлилась так широко вокруг, что Туами уже не находил примет, чтобы направлять лодку, и лишь сидел на корме, пытаясь угадать, куда же все-таки плыть, а горы туманно поднимались над зеркалом реки и проплывали перед слезящимися, красными от усталости глазами. Он подвигался на месте, потому что округлое днище было жесткое, а кожаная подстилка, которая верой и правдой служила многим кормчим, валялась, забытая, на горном склоне, поднимавшемся от леса к уступу. Туами ощущал рукой легкий напор струи, передаваемый рукоятью весла, и знал, что стоит ему опустить руку за борт, и река тут же заструится вокруг ладони, обнимая запястье. Два темных следа на воде по сторонам носа лодки теперь уже не расходились косо за кормой, а бежали почти под прямым углом к лодке. А если ветер внезапно изменится или прекратится на время, следы эти уйдут вперед и растают, вода уменьшит давление на весло, и тогда лодку начнет сносить кормой назад к межгорью.

Туами закрыл глаза и потер рукой лоб. Ветер может утихнуть, и тут уж им придется грести из последних сил, какие они сумеют собрать после этого трудного плавания, лишь бы приблизиться к берегу и не позволить течению снести лодку назад. Туами опустил руку и глянул на парус. Что ж, парус был полон ветром, двойные полотнища, закрепленные здесь, на корме деревянными клиньями, то сближались, то расходились, раздувались и опадали. Туами повернул голову и обвел взглядом многие мили сейчас уж четко видимой речной глади, а совсем рядом, меньше чем в полукабельтове^[1] по правому борту скользил гигантский корявый корень, нависающий над водной гладью, как бивень мамонта. Чудище стремилось к водопаду, к лесным демонам. Долбленка почти не продвигалась вперед, потому что ветер совсем упал. Голова у Туами раскалывалась от боли, но он все же старался прикинуть, как и что, сопоставить силу течения и ветра, но так и не пришел к какому-либо выводу.

Тогда он раздраженно встряхнулся, и параллельные следы, подернутые слабой рябью, легли от бортов долбленки. Ветер попутный, лодка подчиняется рулю, а кругом бескрайняя вода – что ж еще нужно человеку? По обеим сторонам вдалеке вздымались зеленые облака. Это были поросшие лесом холмы. А впереди паруса расстилались низменности, возможно, чистые равнины, где люди могли беспрепятственно охотиться на просторе, не запинаясь о корни деревьев и не пробираясь среди черных скал, населенных призраками. Что ж еще нужно человеку?

Но все это ему лишь мерещится. Он тупо смотрел на свою левую руку и старался сосредоточиться. Еще недавно он верил, что с рассветом возвратятся здравый рассудок и смелость, которые, казалось, оставили их всех; но забрезжила, а затем ярко разгорелась заря, а они все оставались такими же, как и в долине, одержимыми призраками, запуганными дьявольским наваждением, охваченные удивительной, непонятной скорбью будто опустошенные, подавленные, беспомощные в кошмарных, глубоких снах. Перетащив лодки – или, точнее, лодку, потому что другая была вдребезги разбита, – от леса к истоку водопада, они как бы поднялись на новую высоту не только над земной твердью, но и над собственным опытом и ощущениями. Мир, в центре которого так трудно двигалась лодка, окутывала тьма среди света, и был он грязный, изгаженный, не оставляющий никакой надежды.

Туами повел рулевым веслом, и снасти зашевелились. Парус что-то лениво прошептал, а затем снова суетливо наполнился ветром. Возможно, если бы они сразу справились со снастями и сложили вещи как следует… что же было бы тогда? Частично пытаясь оценить совершенную работу, но главное, стараясь уйти от своих тяжелых воспоминаний и переключиться на что-либо реальное, Туами осмотрел долбленку.

Тюки были свалены там, куда их пошвыряли женщины. В центре, у левого борта, расположилась под защитой двух тюков Вивани, хотя по своей обычной вздорности она, конечно, предпочла бы укрытие, сплетенное из листьев и ветвей. Под тюками валялась связка копий, теперь уже совсем бесполезных, поскольку на тюках мертвым сном забылся Бата. Очнувшись, он увидит, что древки согнулись или треснули, а добротные кремневые острия обломаны. У правого борта были в кучу свалены старые шкуры, которые вряд ли уже можно было использовать, но женщины побросали их в лодку вместо того, чтобы спасти второй парус. Один пустой сосуд был разбит, второй валялся на боку, но глиняная пробка вышла из него. Значит, единственным питьем остается вода. Вивани, свернувшись клубком, спала на ненужных шкурах – неужели это она принудила женщин побросать сюда эти шкуры только для своего удобства, даже не подумав о драгоценном парусе? Что ж, это на нее похоже. А накрывалась она роскошной шкурой пещерного медведя, которая стоила жизни двум охотникам, и этой шкурой расплатился с ней за любовь первый ее мужчина. Что такое парус, горько подумал Туами, если Вивани захотела устроиться поудобней? Каким болваном был Марлан, в его-то возрасте, когда спутался с нею, плененный ее умом, любвеобильным сердцем и белоснежным, ослепительным телом! И какими болванами были мы, когда подчинились ему, завороженные его колдовством или какой-то великой силой, которой нет даже имени! Туами посмотрел на Марлана с ненавистью и вспомнил свой клинок из слоновой кости, который уже давно и неспешно оттачивал с таким старанием, что острей не бывает. Марлан сидел лицом к корме, протянув ноги и опираясь головой о мачту. Рот его был раскрыт, а белые волосы и густая с проседью борода напоминали куст. В прибывающем свете Туами увидел, что силы вовсе оставили Марлана. И раньше у него были морщинки возле рта, а книзу от ноздрей прорезались глубокие борозды, но сейчас бородатое лицо было не только в морщинах, но выглядело совсем изможденным. Откинутая голова бессильно клонилась набок, перекошенная челюсть отвисла. «Теперь осталось уже немного ждать, – думал Туами, – и мы будем в безопасности. Места, где живут лесные демоны, останутся далеко, и тогда я воспользуюсь острым кинжалом из слоновой кости».

Так будет, но все же видеть лицо Марлана и при этом думать об убийстве было трудно. Туами отвел глаза, мельком осмотрел тела, беспорядочно лежащие в носовой части лодки, за мачтой, и принялся смотреть себе под ноги. Там, совсем близко, вверх лицом спала Танакиль. Она не казалась такой безжизненной, как Марлан, даже напротив, жизнь в ней переливалась через край, новая жизнь, которая не подчинялась даже ей самой. Она почти не двигалась, лишь пятнышко запекшейся крови на нижней губе вздрагивало от частого дыхания. Глаза ее не спали, но и не бодрствовали. Сейчас, когда Туами мог близко видеть эти глаза, ему показалось, что в них все еще скрывается ночь, так глубоко они ввалились и прятали в себе темноту, блеклые и бессмысленные. Хотя Туами наклонился вперед и она, конечно, не могла его не видеть, глаза не задержались на его лице, а продолжали бродить где-то в глубинах ночи. Твал, лежавшая с нею рядом, накрыла ее рукой, как бы спасая от опасности. Тело Твал казалось совсем старым, хотя она была моложе Туами и Танакиль была ее дочерью.

Туами снова потер лоб ладонью. «Если бы я только мог оставить это кормило и приняться за кинжал, или имей я кусок древесного угля и огниво, – он в тоске осмотрел лодку, не зная, на чем бы остановить внимание, – но ведь я совсем как река, – думал он, – и загадочный поток заполняет меня, бурлит и поднимает песок со дна, воды замутнены, и что-то живое, но такое странное выползает из трещин и щелей у меня в голове».

Шкура в ногах Вивани зашевелилась, и Туами подумал, что Вивани просыпается. Но тут наружу показалась ножка, покрытая мелкими рыжими завитками, и была она не длиннее его руки. Она пошарила вокруг, задела каменный сосуд и тут же отдернулась, потом тронула шкуру, вновь принялась шарить и ощупывать густую шерсть. Наконец ножка вцепилась в шкуру, цепко сжимая тонкую прядку, и застыла в неподвижности. Туами дернулся, как в судороге, как эпилептик, и в такт его движениям забилось кормило, а параллельные следы на глади реки разбежались далеко по сторонам от бортов лодки. Эта рыжая нога была одной из шести, которые прорвались через трещины в памяти.

Туами закричал:

– Но что еще мы могли сделать?

Мачта и парус снова стали четко очерченными. Он увидел, что глаза Марлана распахнуты, но не знал, как давно они столь пристально за ним наблюдают.

Марлан заговорил глухо, словно из глубоких недр своего чрева:

– Лесные демоны боятся воды.

Это было правдой, и к тому же обнадеживающей. Ослепительно сверкающая вода протянулась на много миль вокруг. Туами с мольбой смотрел на Марлана из глубины своего отчаянья. Сейчас он уже не помнил про кинжал, заточенный так, что острей не бывает.

– Не поступи мы так, нас уже не осталось бы в живых.

Марлан повозился на месте, чтобы размять онемевшие члены.

Затем он взглянул на Туами и согласно кивнул.

Парус стал красновато-коричневым. Туами обернулся назад, на долину в межгорье, и увидел, что вся она заполнилась розовым светом и там уже восходит солнце. Словно подчиняясь какому-то приказу, люди задвигались, начали садиться и оглядывать далекие изумрудные холмы. Твал склонилась над Танакиль, поцеловала ее и тихонько произнесла нужные слова. Губы Танакиль раздвинулись. Ее голос звучал хрипло, точно слышался из глубины ночи:

– Лику!

Туами услышал, как Марлан шепнул из-под мачты:

– Это имя демона. Лишь она одна смеет безнаказанно его называть.

Теперь Вивани уже просыпалась по-настоящему. Они услышали, как она шумно, сладко зевнула и откинула с себя медвежью шкуру. Затем села, потрясла головой, отбросив назад распавшиеся волосы, и взглянула сперва на Марлана, потом на Туами. И тут же его вновь охватили похоть и ненависть. Если бы она не была такой, какая есть, не будь Марлан ее мужчиной, сумей она спасти своего ребенка во время бури на соленой воде…

– У меня ноют груди.

Если бы она не захотела родить ребенка лишь из каприза и не спасла другого детеныша ради забавы…

Он заговорил резко и быстро:

– Там, за холмами, Марлан, лежат равнины, потому что холмы опускаются; там пасутся стада, и мы сможем охотиться. Давай направимся к берегу. Будь у нас вода… но у нас же она есть! Погрузили женщины еду или нет? Ты взяла еду, Твал?

Твал подняла голову, посмотрела на него, и лицо ее передернулось болью и ненавистью.

– Только мне и думать о еде, старший! Ты и этот старик отдали мою дочь демонам, а они взамен подбросили слепое и немое дитя.

Песок взвихрился в голове Туами. Он подумал в панике: тот Туами, которого и мне дали в обмен, стал совсем другим, чем прежний – как же теперь быть? Один Марлан не изменился – похудел, ослаб, и все же остался прежним. Туами пристально поглядел вперед, стараясь отыскать кого-нибудь, кто вовсе не изменился и мог бы стать ему опорой. Солнце блестело на парусе рыжим румянцем, и Марлан также казался рыжим. Его руки и ноги напряженно согнулись, волосы и борода взъерошились, зубы были как у волка, а глаза как приплюснутые камни. Рот то раскрывался, то захлопывался, как пасть.

– Говорю вам, они не могут преследовать нас. Потому что не могут плыть.

Рыжая дымка медленно таяла, и парус ярко засветился под солнцем. Вакити ползком обогнул мачту, стараясь не задеть своими роскошными волосами, предметом его гордости, снасти, дабы не повредить прическу. Он шмыгнул мимо Марлана, выказав ему, сколь это было возможно в узкой лодке, свое уважение и извинение, что ему приходится беспокоить его. Он пробрался мимо Вивани и вылез к Туами на корму с виноватой улыбкой.

– Извини, старший. Иди спи.

Он зажал рулевое весло под левым локтем и опустился на место Туами. А тот, освободившись, перебрался через Танакиль и опустился на колени возле полного сосуда, мучимый жаждой. Вивани занялась прической, подняв руки и ловко двигая гребнем вдоль, поперек и книзу. Она осталась прежней или по крайней мере изменилась лишь по отношению к маленькому демону, который завладел ею. Туами вспомнил про ночь, прячущуюся в глазах Танакиль, и понял, что он не сможет уснуть. Может быть, чуть позже, когда будет уже не в силах бодрствовать, но обязательно отпив из сосуда. Руки его нетерпеливо коснулись пояса и нащупали остро отточенный клинок из слоновой кости с еще не отделанной рукоятью. Он нашел в кожаном мешочке нужный камень и вновь принялся точить, а кругом наступило молчание. Ветер посвежел, и вода бодро журчала за кормой, обнимая рулевое весло. Долбленка была такая тяжелая, что почти не поднималась на волнах и не болталась под натиском ветра, как это часто бывало с лодками, сделанными из коры. Поэтому ветер лишь касался их всех теплым дыханием и немного рассеял смятение в голове Туами. Он вяло точил клинок, не думая о том, нужна ли эта работа, лишь бы занять руки и забыться.

Вивани завершила прическу и обвела взглядом остальных. Она издала короткий смешок, который показался бы робким у любого, но только не у нее. Затем потянула шнурок, удерживавший кожаную колыбель, в которой прятались ее груди, и свободно показала их теплому солнцу.

Вивани склонилась и подняла конец медвежьей шкуры. Там на кожаной подстилке лежал маленький демон, крепко стиснув кулачки и поджав пальцы ножек. Когда на него пролился свет, он высунул из-под меха головку, поморгал, широко раскрыл глазенки. Потом оперся на передние лапки и принялся осматриваться смышлено, серьезно, проворно шевеля шеей и всем телом. Он зевнул, и все увидели, что у него начали прорезаться зубки, облизал губки розовым язычком. Затем принюхался, повернулся, скользнул к ноге Вивани и взобрался к ней на грудь. Она вся дрожала и смеялась, будто эта радость и любовь были одновременно ужасом и мукой. Звереныш вцепился в нее ручонками и ножками. Робко, даже как-то стыдливо, все так же растерянно смеясь, она склонила голову, обняла его и закрыла глаза. Люди улыбались, глядя на нее, словно и сами ощущали чужеродный чмокающий ротик, словно независимо от них, через любовь, смешавшуюся со страхом, нашел дорогу родник живого горячего чувства. Они издавали звуки, означавшие обожание и покорность, вытянув руки, но одновременно вздрагивали с отвращением, рассматривая две цепкие ножки и рыжие завитки шерсти. Туами, у которого в мозгу все бурлил и вращался песок, старался представить то время, когда это существо станет совсем взрослым. На этих далеких равнинах, где они могли не опасаться мести своего племени, но были спрятаны от людей за горами, среди которых живут демоны, какие еще жертвы придется им приносить этому смятенному миру? Они отличались от храбрых охотников и кудесников, уплывших вверх по реке к водопаду, так же, как мокрое насквозь перо отличается от сухого. Туами нервно крутил в руках слоновую кость. Есть ли смысл острить ее против человека? Кто отточит кинжал против тьмы мира?

Марлан произнес, покончив с размышлениями:

– Они живут в горах или в темноте под деревьями. Мы будем жить на безлесной равнине рядом с водой. Там нам не станет угрожать тьма, которая прячется под деревьями.

Туами непроизвольно взглянул на темную полосу, которая изгибалась и пропадала под деревьями вместе с уходящим берегом. Маленький демон наелся. Он сполз вниз по вздрагивающему телу Вивани и спрыгнул на сухое дно лодки. Потом пополз, с любопытством озираясь, приподнялся на передних лапках и осмотрел мир глазками, в которых ярко отражалось солнце. Люди сжались, посмотрели на него с нежностью, отрывисто засмеялись и стиснули кулаки. Даже Марлан зашевелился и подтянул под себя ноги.

Утро уже проснулось, и солнце щедро изливалось из-за гор. Туами бросил точить кость камнем. Он трогал бесформенную выпуклость, которая стала бы рукоятью кинжала, если бы работа завершилась. Но руки утратили силу, и он ничего не видел внутри себя. В этих водах ни лезвие, ни рукоять не несли смысла. На секунду он даже ощутил соблазн выбросить эту штуку за борт.