Текст книги "Последний человек: мировая классика постапокалиптики"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Валерий Брюсов,Грааль Арельский,С. Бельский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

– Прошу прощения, господин лейтенант!

Курт обернулся. Выражение его лица было особенно серьезное.

– Я как раз думал о том, чтобы поближе взглянуть на этот водопад, – сказал он. – Он напоминает мне… Что вам нужно, Смоллуэйс?

– Я не могу ни прочесть, ни понять, что они говорят, сэр. Если бы вы сообщили мне новости!

– Да будут они прокляты, эти новости! – воскликнул Курт. – Вы узнаете о них достаточно, прежде чем кончится день. Это – конец мира… Они выслали за нами «Цеппелин», который прибудет завтра утром, и мы будем на Ниагаре через сорок восемь часов, если до тех пор не погибнем… Мне хочется взглянуть на водопад. Пойдемте со мной. Вы получили свою порцию?

– Да, сэр.

– Хорошо. Значит, идем…

Глубоко задумавшись, Курт пробирался между скалами к далекому водопаду. Некоторое время Берт шел позади него как провожатый. Наконец, когда лагерь скрылся из вида, Курт побрел рядом.

– Через два дня мы будем там, – сказал он. – Мы возвращаемся в самое пекло войны. Вот каковы полученные известия. Мир сошел с ума. Наш флот победил американский воздушный флот в ту ночь, когда мы были выведены из строя, – это ясно. Мы потеряли одиннадцать воздушных кораблей, а у них погибли все аэропланы. Никому не известно, сколько мы разрушили и сколько перебили людей. Но это только начало. Наше выступление было искрой, воспламеняющей порох. Каждая страна скрывала у себя летающие машины. Теперь они сражаются в воздухе над Европой, над всем миром. Японцы и китайцы соединились вместе, и это – факт огромнейшего значения. Они вмешались в наши распри… У них тысячи воздушных судов. Они – над всем миром. Мы бомбардировали Лондон и Париж, а французы и англичане разрушили Берлин. А теперь Азия обрушилась на нас – на всех нас. Безумие! Границ не существует. Это – полнейший хаос. Они бомбят столицы, разрушают доки и фабрики, рудники и флоты…

– Они сильно повредили Лондон? – спросил Берт.

– Никому не известно!

Наступило молчание.

– Тут так спокойно, в этом Лабрадоре, – сказал Курт немного погодя. – Я бы хотел даже остаться здесь. Но не могу. Нет! Я должен пройти через это испытание, должен все это увидеть! И вы тоже! И каждый из нас!.. Говорю вам: наш мир разлетается вдребезги. И нет выхода, нет пути назад. Вот куда мы зашли! Мы точно мыши, запертые в горящем доме, точно животные, застигнутые наводнением. Теперь нас возьмут отсюда, и мы снова попадем в самый водоворот войны. Мы будем опять убивать и разрушать… быть может. Но перевес уже не на нашей стороне, а на стороне китайско-японского флота. Теперь наступает наш черед. Что ожидает вас, я не знаю, но относительно себя могу сказать наверняка: я буду убит!

– Ну-у, уцелеете! – возразил ему Берт, смущенный его словами.

– Нет! – проговорил Курт. – Я буду убит. Я не знал этого раньше, но сегодня утром, на рассвете, я это почувствовал, точно кто-то предупредил меня об этом.

– О!

– Говорю вам, я это знаю!

– Но как это можно знать?

– А я знаю!

– Будто вам кто-нибудь сказал?

– Я уверен… Я знаю! – повторил Курт еще раз, и они молча пошли к водопаду.

Курт шагал, не глядя по сторонам, погруженный в раздумье. Наконец он прервал молчание.

– Я всегда чувствовал себя молодым, Смоллуэйс, – сказал он, – но сегодня утром я вдруг почувствовал себя старым, таким старым! Я почувствовал себя ближе к смерти, чем старики. Прежде я всегда смотрел на жизнь как на шутку. Но это не так… Я думаю, что такого рода вещи, войны и землетрясения, всегда были и всегда оказывали влияние на все стороны жизни. Но только теперь я впервые понял это. С тех пор, как мы были в Нью-Йорке, я постоянно размышлял об этом… И всегда так было – таков уж путь жизни! Людей отрывают от тех, кому они дороги; разрушаются семьи; человеческие существа, полные жизни и мыслей и, может быть, одаренные, разрываются на куски, калечатся, гибнут… Лондон! Берлин! Сан-Франциско! Подумайте, сколько человеческих жизней мы оборвали в Нью-Йорке! А остальные продолжают жить как ни в чем не бывало. И я продолжаю жить… Точно звери!

Некоторое время он молчал, потом вдруг проговорил:

– Принц – сумасшедший!

Им пришлось карабкаться вверх. Затем они вышли на болотистую площадку возле ручейка.

Там было много красивых красных цветов. Это бросилось Берту в глаза.

– Как! – воскликнул он. – Цветы в таком месте!

Курт остановился и слегка повернул к нему голову. Он казался взволнованным.

– Я никогда не видел подобных цветов. Они так нежны! – сказал Берт.

– Что ж, нарвите их, если вам так хочется! – заметил Курт.

Берт принялся рвать цветы, а Курт молча смотрел на него.

– Как это смешно: всегда хочется рвать цветы, когда их видишь! – сказал Берт.

Курт ничего не ответил. Они пошли дальше, не разговаривая, и шли довольно долго. Наконец добрались до скалистого выступа, откуда открывался вид на водопад. Курт остановился и сел на камень.

– Вот это я и хотел видеть, – пояснил он Берту. – Хотя не очень, но все-таки похоже!

– Похоже на что? – спросил Берт.

– На другой, знакомый мне водопад, – и вдруг, обратившись к Берту, он задал ему вопрос: – У вас есть возлюбленная, Смоллуэйс?

– Смешно! – ответил Берт. – Эти цветы… Я как раз думал о ней.

– И я также!

– Как?! Об Эдне?

– Нет. Я думал о своей Эдне. У каждого из нас, я полагаю, есть Эдна, к которой устремляются наши мысли. И какая это была девушка! Но теперь все это навсегда миновало. Тяжело думать, что я не могу ее увидеть ни на одну минуту. Хотя бы только для того, чтобы она знала, что я думаю о ней…

– По всей вероятности, вы ее увидите, – возразил Берт.

– Нет, – сказал Курт. – Этого никогда не будет. Я знаю… Я встретил ее в таком же месте, как это, – на Альпах, в Энгстлене. Там есть водопад вроде этого, широкий, низвергающийся в Иннерткирхен. Вот почему я и пришел сюда сегодня утром… Мы с ней отправились однажды к этому водопаду и провели около него полдня. И мы собирали цветы… Как раз такие же цветы. Это – те же самые цветы, насколько мне известно.

– Да, я знаю… мы с Эдной точно так же, – заметил Берт. – Цветы и тому подобное… Как будто годы прошли с тех пор.

– Она была прекрасна, смела и скромна, – продолжал Курт. – Я испытываю такое страстное желание увидеть ее и услышать ее голос!.. Только один раз, прежде чем умереть… Но где она? Слушайте, Смоллуэйс, я хочу написать письмо… А вот тут я ношу ее портрет! – он указал на грудь.

– Вы еще увидите ее, – утешал его Берт.

– Нет! Никогда! – возразил Курт. – Я не понимаю, зачем люди встречаются, если им приходится тотчас же после этого разлучаться друг с другом! Я знаю: я больше не встречу ее, знаю это так же верно, как то, что и после моей смерти лучи солнца по-прежнему будут сверкать… Какая это глупость, какая нелепость, жестокость и безумие, слепая ненависть и себялюбие, – все то, что творят люди и что они будут творить! Ах, Смоллуэйс, какой грязной и хаотической представляется мне жизнь! Войны, избиения и бедствия, ненависть и жестокость, убийства, изнуряющая работа, закон Линча и обманы! Сегодня я чувствую себя усталым от всего этого. И я как будто только теперь понял все… Но когда человек устал от жизни, ему пора умирать. Я лишился бодрости духа и чувствую около себя смерть. Но подумайте только о всех надеждах, которые у меня были еще так недавно, о том, что я считал прекрасными начинаниями! Какой позор! Никаких начинаний не было. Мы – точно муравьи в муравьиной куче, среди мира, который ровно ничего не значит, потому что он движется вперед к небытию! Нью-Йорк! Ну что удивительного в истории с Нью-Йорком?! Ведь это всего лишь муравьиная куча, которую сумасшедший пнул ногой, – и ничего: одна пыль. Подумайте об этом, Смоллуэйс. Война теперь везде. Они разрушают свою культуру прежде, чем завершили ее. То, что англичане делали в Александрии, японцы в Порт-Артуре, французы в Касабланке, – теперь творится повсюду. Повсюду! Там, в Южной Америке, они сражаются даже между собой! Нигде нет безопасности, нигде нет мира! Нет такого места, куда бы могла укрыться мать с дочерью, где они были бы спокойны! Война несется по воздуху, бомбы падают ночью сверху. Мирные люди, выходя утром из домов, видят воздушный флот, который проносится над ними и сеет смерть, – сеет смерть!..

Глава VIII. Мировая война

1

Только постепенно, понемногу Берт наконец понял, что весь мир охвачен войной. Он представил себе положение населения стран к югу от арктической пустыни, где он теперь находился, – представил себе их ужас и изумление, когда в небесах над ними показался этот новоиспеченный воздушный флот. Вообще, мир как целое не входил в круг идей Берта. Он представлял себе мир безграничным пространством, лежащим за пределами его непосредственного восприятия. Война, по понятиям Берта, являлась лишь источником эмоций и новостей, получаемых из ограниченной области, именуемой «театром войны». А теперь вся земная атмосфера представляла собой театр войны, и каждая страна была местом сражений. Все государства, как оказывается, под великим секретом, но почти не отставая друг от друга, шли по пути изысканий и изобретений. Но, несмотря на все старания сохранить тайну, военные планы и изобретения оказывались настолько параллельными в разных странах, что через несколько часов после выступления первого воздушного флота из Франконии такая же воздушная азиатская армада двинулась на запад, проносясь высоко над головами изумленных обитателей густонаселенной равнины Ганга. Однако военная подготовка восточно-азиатского союза производилась в более колоссальном масштабе, нежели это делалось в Германии. «Таким путем, – сказал Тан Тин-сян, – мы завладеем Западом и пройдем по нему. Мы восстановим мир на Земле, уничтоженный этими варварами».

В отношении тайны, быстроты и изобретательности государства Азии намного превзошли немцев, и там, где у немцев работали сотни людей, у азиатов работали десятки тысяч. В огромные воздухоплавательные парки Шаньси-фу и Цзиньян по однорельсовым дорогам, покрывавшим весь Китай, без конца подвозились способные и искусные рабочие, которые технически были куда подготовленнее среднего европейского рабочего. Известие о сюрпризе, который преподнесла миру Германия, заставило их лишь ускорить свою работу. Ко времени бомбардировки Нью-Йорка немцы имели, пожалуй, не более трехсот воздушных кораблей, азиаты же на востоке, западе и юге владели многими тысячами кораблей. Притом у них были настоящие боевые летательные машины, так называемые «Ниайо», которые на практике оказались совершеннее немецких «Летающих драконов». Это были чрезвычайно легкие аппараты, построенные из стали, тростника и искусственного шелка, рассчитанные, как и германские, на одного человека. Аэронавт был вооружен кислородным ружьем, стрелявшим разрывными пулями, и, согласно японским традициям, – мечом. Крылья этих аппаратов имели спереди крючки, напоминавшие когти летучих мышей; посредством крючков аэропланы могли цепляться за газовые камеры неприятельских воздушных кораблей. Эти легкие летательные аппараты сопровождали воздушный флот, а иногда посылались и на рекогносцировку. Они могли перелетать пространства от трехсот до восьмисот километров, в зависимости от ветра.

Итак, почти сейчас же по выступлении немецкого воздушного флота целые стаи азиатских воздушных кораблей устремились в воздух. Все правительства в это время начали лихорадочно готовиться и строить новые воздушные суда и разные летательные аппараты. Для дипломатии уже не оставалось времени. Предостережения и ультиматумы передавались по телеграфу, и в течение нескольких часов весь мир уже был объят войной – и войной самой запутанной.

Великобритания, Франция и Италия объявили войну Германии и нарушили нейтралитет Швейцарии. В Индии, как только показался азиатский воздушный флот, вспыхнуло восстание мусульман в северо-западных провинциях. Восстание это распространилось, точно степной пожар, от Гоби до Золотого берега, и восточно-азиатская коалиция захватила нефтяные источники Бирмы и выступила одновременно как против Америки, так и против Германии. Через неделю воздушные флоты строились уже в Дамаске, Каире и Иоганнесбурге. Австралия и Новая Зеландия лихорадочно вооружались.

Главную и ужасную особенность всех этих вооружений составляла быстрота, с которой можно было создавать воздушные чудовища. В то время как для постройки обыкновенного военного судна требовалось от двух до четырех лет, воздушный корабль можно было построить за несколько недель. Кроме того, конструкция воздушного корабля отличалась замечательной простотой, даже по сравнению с миноносцем. Если были налицо машины, материалы для воздушной камеры, принадлежности для добычи газа и чертежи, – соорудить воздушный корабль было теперь даже легче, чем деревянную лодку сто лет назад. Фабрики и мастерские, снабженные необходимыми ресурсами и приспособлениями, покрывали все пространство земного шара от мыса Горн до Новой Земли и вокруг Земли – от Кантона и до Кантона.

Но едва германские воздушные корабли показались над Атлантическим океаном, едва были получены первые скудные известия об азиатском флоте из Верхней Бирмы, как уже пошатнулась фантастическая фабрика кредита и финансов, державшая в течение многих лет Вселенную в своих тисках. Все биржи на свете были охвачены ураганом реализации ценных бумаг. Банки прекратили платежи, дела заглохли и скоро остановились совсем. Фабрики еще некоторое время по инерции продолжали работать, выполняя заказы обанкротившихся и исчезнувших заказчиков; затем остановились и фабрики. Нью-Йорк, который показался Берту таким блестящим и оживленным, переживал в этот момент экономический и финансовый кризис, беспримерный в истории. Подвоз съестных припасов сократился. И раньше, чем истекли две недели мировой войны (как раз в это время в Лабрадоре была воздвигнута мачта беспроволочного телеграфа), во всем мире, за исключением Китая, не было ни одного местечка, ни одного города, – как бы далеко этот город ни отстоял от центральных мест разрушения, – где бы правительству не приходилось прибегать к экстренным мерам для борьбы с возраставшей нуждой, недостатком пищевых припасов и безработицей…

Особенности воздушной войны заключались в том, что они неизбежно приводили к социальной дезорганизации. Это впервые уяснили себе немцы после своего нападения на Нью-Йорк. Воздушный корабль обладал страшной разрушительной силой, но в то же время он не мог оккупировать и подчинить себе сдавшийся город. Само собой разумеется, что ввиду экономической дезорганизации и сильнейшего возмущения голодающих жителей это неминуемо должно было привести к опасным столкновениям. Даже в том случае, если бы воздушный флот бездействовал вверху, внизу все-таки должна была бы вспыхнуть гражданская война и произойти сильные беспорядки. Ничего подобного еще не бывало в истории войны, и последнее можно сравнить разве что с бомбардировкой большого лагеря дикарей военным судном девятнадцатого века или с одной из тех морских бомбардировок, которые ложатся темным пятном на правящие классы Великобритании в конце восемнадцатого века. И тогда наблюдались жестокости и разрушения, почти не уступавшие ужасам воздушной войны.

В конце восемнадцатого столетия мир имел возможность наблюдать, до чего могут дойти люди под влиянием страшного гнета войны…

Второй особенностью воздушной войны, также неминуемо влекущей за собой социальный упадок, являлась неспособность воздушных флотов нанести чувствительный урон друг другу. Все, что находилось внизу, – укрепления, корабли и города, – было в их власти, и они могли сбросить туда целый дождь разрушительных снарядов. Но друг другу нанести существенный вред флотилии могли, лишь вступив в губительную для них рукопашную схватку. Вооружение германского воздушного гиганта, по величине превосходившего самый большой броненосец, состояло лишь из одной механической пушки, которую легко увезла бы пара мулов. Когда стало ясно, что надо будет завоевывать и воздух, то матросы воздушного флота были снабжены ружьями с разрывными пулями, которые действовали при помощи кислорода или какого-либо быстро воспламеняющегося вещества. Однако ни один воздушный корабль не был вооружен так, как хотя бы самая маленькая канонерская лодка, числящаяся в списке судов. По этой причине, когда воздушные чудовища вступали в бой друг с другом, они либо стремились подняться выше противника, либо сцеплялись друг с другом, как китайские джонки, бросая гранаты, либо, наконец, схватывались врукопашную, как люди в средневековых боях. Риск падения был одинаков с той и с другой стороны, как для победителя, так и для побежденного; поэтому после первого же опыта такой рукопашной схватки адмиралы воздушного флота старались по возможности уклоняться от битв и предпочитали прибегать к стремительной контратаке; это больше поднимало дух команды.

Но если воздушные корабли были не вполне удовлетворительны, то «Летающие драконы» тем более не соответствовали требованиям воздушной войны. Они были или чересчур неустойчивы, как германские аппараты, или же чересчур легки, как японские летательные машины, и поэтому не давали значительных результатов. Правда, бразильцы выпустили впоследствии летательную машину такого типа и размеров, которая была в состоянии состязаться с воздушным кораблем. Но они сделали только три или четыре таких аппарата и оперировали с ними лишь в Южной Америке, так что, когда мировое банкротство остановило дальнейшую инженерную деятельность и производство аппаратов в более или менее широких размерах, об этих бразильских аппаратах совсем забыли.

Третьей особенностью воздушной войны являлось то, что, несмотря на свою исключительно разрушительную силу, она все же не приводила к окончательному результату. Обе стороны были одинаково беззащитны против карательных воздушных экспедиций. В прежних формах войны как на суше, так и на море проигравшая сторона очень скоро лишалась возможности вторгаться на неприятельскую территорию, прерывать пути сообщения и другими способами наносить урон неприятелю. Бой происходил на «фронте» и позади этого «фронта»; продовольствие армии победителя и все его ресурсы – города, фабрики и капитал – не подвергались никакой опасности, мирная жизнь внутри страны не нарушалась. В случае морской войны уничтожали неприятельский военный флот, порты неприятеля подвергались блокаде, захватывались его угольные станции, разыскивались вражеские крейсеры, угрожавшие коммерческим портам. Но устраивать блокаду и наблюдать за береговой линией – это одно, а блокировать и следить за всем пространством какой-нибудь страны – это совсем другое. Причем крейсеры и разведочные суда не могут быть изготовлены быстро и тайно, их нельзя укладывать и переносить с места на место незаметным образом. В воздушной войне сильнейшая сторона, если она даже уничтожила главные силы неприятеля, все-таки должна быть настороже и наблюдать за каждым пунктом, откуда неприятель мог бы выпустить новые, быть может, еще более смертоносные летательные машины. Воздушное пространство заполнилось бы воздушными кораблями, и эти корабли заслонили бы солнце. Пришлось бы строить такие суда тысячами и готовить сотни тысяч аэронавтов.

Портативный военный корабль мог быть легко спрятан в железнодорожном сарае, где-нибудь в глухом месте, в лесу, а летательный аппарат бросался в глаза еще меньше.

И еще одно: в воздухе не существует ни дорог, ни улиц, ни каналов, ни одного такого пункта, про который можно было бы сказать: «Если неприятель желает добраться до столицы, то он должен пройти здесь». В воздухе все дороги ведут всюду. Следовательно, закончить войну одним из обычных способов было невозможно.

Государство А, пользуясь своим перевесом над государством Б, отправляет свою эскадру из тысячи судов на столицу Б, угрожая бомбардировать ее, если Б не сдастся. Б отвечает по беспроволочному телеграфу, что в данный момент три его воздушных корабля бомбардируют главные мануфактурные города А. А объявляет воздушные корабли Б пиратами, бомбардирует столицу Б и начинает погоню за воздушными судами Б. Б принимается работать среди развалин и изготавливает новые воздушные суда и взрывчатые вещества, предназначающиеся для войны с А. Таким образом, война поневоле превратилась бы в партизанскую, в которую было бы вовлечено неизбежным образом и все гражданское население.

Эти стороны воздушной войны захватили вдруг весь мир. Вполне естественно, что мир, со всеми своими глупыми старыми флагами, со своими нелепыми и бессмысленными национальными традициями, со своими дешевыми газетами и еще более дешево стоящими страстями и империализмом, со своими неблагородными коммерческими мотивами и привычной неискренностью, пошлостью, расовой ложью и расовыми конфликтами, был захвачен врасплох. И когда война разразилась, она уже не могла остановиться. Непрочное здание кредита, рост которого превышал все человеческие предвидения и который удерживал сотни миллионов в состоянии экономической зависимости, непонятной ни для кого, – рухнуло под влиянием паники. Воздушные корабли носились всюду, сбрасывая бомбы, уничтожая всякую надежду на войско, и везде внизу происходили экономические катастрофы, везде голодающее безработное население возмущалось и нарушало установившийся порядок. Разгоревшиеся страсти не позволяли проявиться созидательным способностям нации, и все доводы рассудка уничтожались этим потоком, сносившим все на своем пути.

Все сохранившиеся газеты того времени и исторические документы удостоверяют, что целые округа и города, вследствие затруднений в доставке продовольствия, были переполнены безработным голодающим населением. Это вызывало административные кризисы и осадное положение, возникали временные правительства, советы или, – как наблюдалось в Индии и Египте, – революционные комитеты; и все такие организации старались вооружать население, строить батареи, воздушные корабли, летательные аппараты.

Все это представляется нам теперь лишь в виде отдельных эпизодов, мелькающих перед нашими глазами сквозь случайные разрывы туч, обложивших весь мир. Это было разложение машинного века, гибель цивилизации, основанной на машинном производстве и погубленной машинами. Гибель предшествующих великих цивилизаций (например, римской) происходила постепенно, в течение ряда столетий. Античная культура умирала, как умирает старик. Современная же погибала как бы под колесами налетевшего автомобиля, раздавившего ее в один миг…

2

Первоначальные сражения в воздушной войне явно указывали на стремление сторон действовать согласно правилам старинной морской тактики, требовавшей, чтобы прежде всего было определено положение неприятельского флота, и затем уже – чтобы он был уничтожен.

Первая битва произошла над Бернским Оберландом; там итальянские и французские дирижабли, совершая налет на Франконский парк, были атакованы швейцарским опытным отрядом, к которому скоро пришли на помощь германские воздушные корабли.

Следующее столкновение зарегистрировано между британскими аэропланами и тремя злополучными немецкими воздушными кораблями.

Третья битва происходила в северной Индии: здесь весь англо-индийский воздухоплавательный парк вынужден был в течение трех дней бороться с подавляющими силами противника и был наконец рассеян и истреблен по частям.

Почти одновременно с этим началась знаменательная битва между немцами и азиатами, известная под названием Ниагарской битвы, так как азиаты поставили себе в этом сражении целью овладеть Ниагарой. Но постепенно эта борьба перешла в ряд столкновений, захвативших почти половину американского континента. Те из немецких воздушных кораблей, которые избежали гибели во время битвы, спустились на землю и сдались в плен американцам, и американцы их снова снарядили и употребили в дело. В конце концов война превратилась в ряд безжалостных героических схваток между американцами, решившими во что бы то ни стало истребить своих врагов, и азиатами, постоянно получавшими подкрепления из Азии. Эти полчища расположились на побережье Тихого океана, опираясь на поддержку гигантского флота.

Американская война отличалась неумолимой жестокостью. Никому не давали пощады и в плен никого не брали. С изумительным свирепым упорством американцы строили и выпускали один воздушный корабль за другим, чтобы сражаться и погибать среди несметных эскадрилий азиатов. Все отступило на задний план перед этой войной, и население жило и умирало ради нее. Теперь, однако, мы можем сказать, что в летательном аппарате Беттериджа европейцы нашли то орудие, которое могло потягаться с летательными машинами азиатских меченосцев.

Нашествие азиатов на Америку как бы вычеркнуло из истории германо-американский конфликт. Вначале казалось, никакое примирение не возможно, так как страшная трагедия Нью-Йорка не могла быть забыта. После разрушения центральной части города вся Америка восстала, как один человек, готовая скорее умереть, чем покориться Германии. Немцы же приняли жестокое решение принудить американцев к покорности и, согласно плану, который давно был разработан принцем, завладели Ниагарой, чтобы иметь в своем распоряжении громадную силу водопада; немцы изгнали из окрестностей водопада всех жителей, превратив в пустыню все пространство вплоть до Буффало. Они объявили также войну Франции и Англии и опустошили области Канады почти на пятнадцать километров от моря внутрь страны. Материал с судов был перенесен подальше от восточного берега, и команда их сновала по стране, точно пчелы, собирающие мед. Тогда-то и появились азиатские силы и произвели атаку на германскую базу у Ниагары; тут-то и произошла первая встреча воздушных флотов Востока и Запада и был предрешен исход войны.

Особенные условия первоначальных воздушных столкновений зависели преимущественно от глубокой тайны, окружавшей изготовление воздушных судов. Ни одна держава не имела ни малейшего представления о работах своих соперников и, вследствие необходимости держать в секрете планы, ограничивала даже и свои изыскания. Ни один из изобретателей аэропланов и воздушных кораблей не представлял себе ясно, с какими аппаратами противников предстоит борьба. Некоторые даже не принимали во внимание возможность борьбы в воздухе и свои аппараты предназначали исключительно для бомбометания. Такова, например, была идея немецких изобретателей. Единственным орудием немецкого флота для борьбы с неприятельскими воздушными кораблями являлась механическая пушка, помещавшаяся в передней части корабля. Только после сражения над Нью-Йорком команда была вооружена короткоствольными ружьями с разрывными пулями. Теоретически боевым оружием флота служили «Летающие драконы». Их называли воздушными миноносцами, и предполагалось, что они будут пролетать вблизи неприятеля и забрасывать его бомбами. Однако эти сооружения оказались в высшей степени неустойчивыми, и из участвовавших в сражении даже одна треть не вернулась назад к воздушному флоту: почти все были уничтожены или упали на землю…

Китайско-японский соединенный воздушный флот, так же как и немецкий, делился на воздушные корабли и боевые аппараты тяжелее воздуха. Но и те и другие отличались от западных образцов и очень красноречиво доказывали, с какой энергией на Востоке воспользовались европейскими научными методами и усовершенствовали их. Китайско-японский воздушный флот во всех мельчайших подробностях являлся уже плодом изобретательности инженеров других стран. Главным из них был политический эмигрант Мохини К. Чаттерджи, служивший раньше в англо-индийском воздухоплавательном парке в Лахоре.

Немецкие воздушные корабли имели форму рыбы с тупой головой. Азиатские суда, тоже рыбообразной формы, своим видом скорее напоминали ската или камбалу, нежели треску и другую некрупную морскую рыбу. Нижняя широкая поверхность этих судов не имела ни окон, ни других отверстий, за исключением одного посередине. Каюты помещались по продольной оси, под мостиком, образовывавшим род палубы, а газовые камеры придавали всему вид цыганской палатки.

Немецкий воздушный корабль представлял собой дирижабль и был гораздо легче воздуха. Азиатский же воздушный корабль был лишь немного легче воздуха и поэтому двигался с гораздо большей скоростью, но зато обладал меньшей устойчивостью. Спереди и сзади на азиатском воздушном корабле помещались пушки. Задняя пушка была большей величины и выбрасывала зажигательные снаряды. Кроме того, сверху и снизу находились клетки для стрелков.

Как ни слабо было это вооружение в сравнении с самыми маленькими торпедными лодками, когда-либо плававшими по морю, тем не менее оно оказалось достаточным для того, чтобы разделаться с немецким воздушным флотом; к тому же азиатские воздушные корабли летали значительно быстрее немецких. Во время военных действий азиаты всегда старались находиться сзади или над немецкими кораблями; иногда они ныряли вниз, но старались не проходить вблизи склада взрывчатых веществ. Миновав его, они тотчас же пускали в ход свою заднюю пушку и выбрасывали кислородные гранаты в газовые камеры противника.

Но главная сила азиатов заключалась не в воздушных кораблях, а в летательных аппаратах. Они приближались к типу летательной машины Беттериджа и являлись лучшими из существовавших когда-либо летательных аппаратов тяжелее воздуха. Изобретенные японским художником, они резко отличались от немецких «Летающих драконов», построенных по типу бумажного змея. У японских аппаратов были курьезно изогнутые, гибкие боковые крылья, более всего напоминающие согнутые крылья бабочки; крылья были сделаны из какого-то вещества, похожего на целлулоид, и ярко раскрашенного шелка, а сзади прикреплялся длинный, шуршащий птичий хвост. В переднем углу каждого крыла находились крючья, напоминавшие когти летучей мыши, посредством которых летательный аппарат мог зацепляться и разрывать стенку газовой камеры воздушного корабля. Аэронавт помещался между крыльями аппарата, над машиной, мало отличавшейся своим устройством от тех, которыми приводились в движение тогдашние мотоциклы. Внизу было одно большое колесо. Аэронавт сидел верхом на седле, как в летательном аппарате Беттериджа, и в добавление к кислородному ружью, стрелявшему пулями, имел при себе обоюдоострый меч.

3

Теперь нам ясны эти подробности, и мы можем сравнивать американские и германские аэропланы и дирижабли. Но в то время ни один из перечисленных фактов не был известен участникам этой чудовищно хаотической битвы над американскими Великими озерами.

Каждая сторона вступала в борьбу с чем-то абсолютно неизвестным, при совершенно новых условиях, притом с такими аппаратами, которые даже без всякой неприятельской атаки могли доставить весьма неприятные сюрпризы. Всякие предварительные схемы и попытки совместных действий рушились, как только начиналась битва; то же самое наблюдалось и в предшествующем столетии, когда происходили морские сражения броненосцев. Каждый капитан был вынужден тогда действовать индивидуально, согласно собственному плану. Один видел триумф в том, что другому казалось промахом и поводом для бегства и отчаяния. Про Ниагарскую битву можно сказать то же, что говорилось про битву при Лиссе: это было не сражение, а целая серия «маленьких битв».