Текст книги "Последний человек: мировая классика постапокалиптики"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Валерий Брюсов,Грааль Арельский,С. Бельский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 36 страниц)

– Мы должны были сделать это раньше, – проговорил со вздохом Грабб.

Это был момент торжества. Пламя исчезло. Каждый непременно старался прикоснуться к краю брезента, а Берт держал его обеими руками и, кроме того, придерживал ногой. Но брезент, вздувшийся в центре, имел такой вид, как будто хотел сдержать восторги толпы. Наконец он лопнул в центре и точно расплылся в широкой улыбке. В самом деле, он словно открыл широкий рот и, улыбаясь, извергал пламя, отражавшееся в огромных наглазниках джентльмена, сидевшего в автомобиле.

– Спасайте коляску! – крикнул кто-то.

Это был последний акт борьбы. Но спасти коляску было уже невозможно. Прутья, из которых она была сплетена, разгорелись… Все молча смотрели. Керосин продолжал медленно догорать, но ивовая коляска горела с треском, и искры разлетались во все стороны. Толпа разделилась на группы критиков, советчиков и нейтральных людей, не принимавших никакого участия в происшествии. В центральной группе находились главные действующие лица, возбужденные и огорченные случившимся. Юноша, видимо, хорошо знакомый с мотоциклами, приставал к Граббу, желая ему во что бы то ни стало доказать, что несчастья могло бы и не случиться. Грабб рассеянно слушал его, и молодой человек наконец исчез в толпе. Но, заметив благосклонно смотревшего старого джентльмена в шелковой шляпе, юноша обратился к нему и стал говорить, что люди, ничего не понимающие в подобных машинах, всегда сами виноваты, если случаются такие вещи.

Старый джентльмен предоставил ему возможность говорить какое-то время, а затем вдруг радостно воскликнул:

– Я ведь совсем глухой… Пренеприятная вещь, знаете ли…

Какой-то румяный человек в соломенной шляпе обратил на себя внимание толпы.

– Я спас переднее колесо, – сказал он. – Эта шина была бы тоже охвачена огнем, если бы я вовремя не снял ее.

Действительно, переднее колесо, сохранившее свою шину, уцелело и медленно вертелось среди почерневших и скрюченных остатков машины.

– Это колесо стоит теперь, по крайней мере, фунт стерлингов! – воскликнул румяный джентльмен, поворачивая его.

Вновь прибывшие присоединились к толпе, спрашивая, что случилось, и эти вопросы только раздражали Грабба. Лондонские полисмены разгоняли толпу. Постепенно она рассеялась. Большинство покатило дальше на своих велосипедах, автомобилях и других средствах передвижения с видом людей, довольных тем, что им удалось увидеть интересное зрелище. Голоса их удалялись в полумраке, доносились взрывы смеха при воспоминании о каком-нибудь особенно забавном моменте этого достопамятного вечера.

– Боюсь, что мой брезент испорчен, – сказал джентльмен, сидевший в автомобиле.

Грабб согласился с этим, так как владелец брезента был в данном случае, конечно, наилучшим судьей.

– Больше я ничем не могу помочь вам? – спросил джентльмен, как показалось Граббу, несколько иронически.

Берт вмешался и, обратившись к джентльмену, сказал:

– Вы видите эту молодую даму? Если она к десяти часам не будет на месте, то ее не впустят в дом. Понимаете? Все деньги, которые лежали у меня в кармане куртки, пропитаны сажей и так горячи, что я не могу к ним притронуться. Мастерская Кленгема будет вам по дороге?

– Не совсем, – заметил оксфордский джентльмен, владелец автомобиля, однако, повернувшись к Эдне, добавил: – Я буду очень рад, если вы поедете с нами. Мы все равно уже опоздали к обеду и, следовательно, можем отправиться домой по другой дороге, мимо Кленгема. Как бы то ни было, но мы должны попасть в Сербитон. Боюсь только, вам покажется, что мы немного медленно двигаемся.

– Но что же будет делать Берт? – спросила Эдна.

– Я не знаю, чем мы можем помочь Берту, хотя были бы рады услужить и ему, – заметил джентльмен.

– Но вы ведь не сможете захватить с собой все это! – воскликнул Берт, указывая рукой на жалкие остатки обгоревшего мотоцикла.

– Боюсь, что не смогу… очень огорчен… вы понимаете? – проговорил, извиняясь, оксфордский джентльмен.

– Мне придется здесь остаться. Надо хорошенько осмотреть все. Поезжайте, Эдна.

– Мне не хочется оставлять вас, Берт.

– Что же делать, Эдна?..

В последний раз Эдна увидела фигуру Берта: он стоял на дороге в обгорелой и почерневшей от дыма рубашке и старался извлечь из пепла уцелевшие железные части мотоцикла. Любопытные уже разошлись, оставалось не более двенадцати человек. Флосси и Грабб тоже собирались удрать…

– Не унывайте, Берт! – крикнула Эдна, стараясь придать бодрость своему голосу. – Скоро увидимся!

– Когда, Эдна? – спросил Берт.

– Завтра…

– Итак, до завтра! – отвечал Берт, не подозревая, что ему суждено объездить большую часть земного шара, прежде чем он снова увидится с ней.

Берт начал зажигать спички, взятые им у одного из присутствующих, и старательно разыскивал среди пепла и обломков оброненную монету – полкроны. Его лицо было серьезным и выражало огорчение.

– Как я огорчена, что это случилось! – воскликнула Флосси, проезжая мимо вместе с Граббом…

Берт остался один. Он стоял, печальный и растерянный, раздумывая о том, не нанять ли ему повозку и нельзя ли будет каким-нибудь чудесным путем хотя бы частично восстановить стоимость его единственного имущества. Но темнота все сгущалась, и он понял, что все его намерения тщетны. В первый раз истина явилась ему во всей своей наготе, и его обдало холодом. Он все-таки взялся за ручку и попробовал поставить мотоцикл; заднее колесо, лишенное шины, сильно погнулось, как он и думал. Несколько минут он в отчаянии простоял неподвижно. Потом с большим усилием столкнул обгорелый мотоцикл в канаву, несколько минут смотрел на него, затем повернулся и решительно зашагал по дороге к Лондону.

Он даже ни разу не обернулся.

«Конец мотоциклу! – грустно сказал себе Берт. – Не ездить больше Берту Смоллуэйсу по крайней мере еще год или два. Прощайте, светлые дни! О, я должен был продать эту проклятую машину три года назад, когда представлялся случай!»

3

Глубокое уныние овладело обоими компаньонами фирмы «Грабб и Смоллуэйс», так что на следующее утро они даже не обратили никакого внимания на огромные плакаты, появившиеся в табачной лавочке напротив них. Там было напечатано следующее:

«Американский ультиматум

Великобритания должна воевать

Наше упрямое военное министерство все еще отказывается выслушать мистера Беттериджа

Страшная катастрофа на однорельсовой дороге в Тимбукту»

Другие плакаты гласили:

«Война – вопрос нескольких часов

Нью-Йорк спокоен

В Берлине – волнение»

Или:

«Вашингтон все еще молчит

Что будет делать Париж?

Паника на бирже

Королевская увеселительная поездка к замаскированным туарегам

Мистер Беттеридж снова делает предложение

Последнее пари в Тегеране»

Или:

«Хочет ли Америка войны?

Антигерманские беспорядки в Багдаде

Муниципальные скандалы в Дамаске

Изобретение Беттериджа приобретается Америкой»

Берт смотрел на эти объявления, красовавшиеся на дверях лавочки, и не видел их. На нем была почерневшая фланелевая рубашка и жалкие остатки его вчерашнего праздничного костюма. В лавочке было темно и уныло. Несколько плохих велосипедов, предназначенных для проката, выглядели особенно жалкими в это печальное утро. Берт смотрел на них и думал о предстоящих пререканиях, о прежнем и теперешнем домохозяевах, о счетах и о суде. Жизнь в первый раз представилась ему безнадежной борьбой против неотвратимого рока…

– Грабб, дружище! – воскликнул он. – Мне надоело возиться с этой лавчонкой!..

– И мне тоже, – отвечал Грабб.

– Она мне стала прямо противна. Я больше не в состоянии разговаривать ни с одним из покупателей.

– Вдобавок еще эта колясочка… – заметил задумчиво Грабб.

– К черту все! Во всяком случае, я не оставлял за нее залога. Следовательно… Да не все ли равно! Мы нисколько не преуспеваем здесь. Мы теряем деньги пригоршнями. Дела наши запутаны до последней степени!

– Но что же нам делать? – спросил Грабб.

– Бросить все. Продать, что только можно, и за такую цену, какую дадут. Ликвидировать все дело. Понимаешь? Что за польза биться как рыба об лед, когда все равно дело это пропащее! Ничего хорошего мы не добьемся. Глупо было бы продолжать.

– Это так, – возразил Грабб, – но ведь не твой капитал погибает здесь…

– Зачем же и нам погибать вместе с нашим капиталом? – отвечал Берт, игнорируя замечание Грабба.

– Однако я не считаю себя ответственным за эту коляску. Ни в коем случае! Это не мое дело.

– Никто не взваливает на тебя ответственность. Если тебе больше нравится оставаться здесь, то как тебе угодно. Я ухожу. Слышишь?

– Покидаешь меня?

– Да, покидаю… если ты останешься.

Грабб оглянулся. В самом деле, какой унылый вид имела лавка! Было время, когда все казалось здесь так хорошо, когда у них были надежды на успех нового начинания, был запас товара, и они рассчитывали на кредит. Теперь все разлетелось прахом… Очень возможно, что хозяин дома явится и затеет ссору из-за разбитого окна.

– Куда же ты хочешь, Берт? – спросил Грабб.

Берт обернулся и в упор посмотрел на него.

– Я уже думал об этом, когда шел домой, – сказал он, – и думал всю ночь… Я не мог заснуть ни на минуту!

– О чем же ты думал?

– Я составлял планы.

– Какие?

– О! Ведь ты же остаешься здесь?

– Нет, если найдется что-нибудь получше…

– У меня есть одна идея…

– Выкладывай ее скорее!..

– Ты помнишь, как смеялись вчера девушки, когда ты пел им эти куплеты?

– Кажется, будто это было так давно!

– А бедняга Эдна даже заплакала, когда я запел свою песню.

– Да, ей попала в глаз мошка. Я заметил это. Но какое это имеет отношение к твоим планам?

– Очень большое.

– Не думаешь же ты петь на улицах?

– На улицах? Нет! Но что ты скажешь о поездке по разным курортам Англии, Грабб? Если попробовать петь там? Разве молодые люди, даже из хорошего общества, не поют ради веселья? У тебя неплохой голос, у меня – тоже. Да мы заткнем за пояс любого из певцов, которых мне приходилось слышать на пляжах!.. Вот моя идея, Грабб. Мы будем делать то, что делали вчера ради забавы. Программу придумать нетрудно. Шести хорошеньких песенок вполне достаточно для начала. Одну или две надо иметь про запас, и затем мы должны рассчитывать на свое красноречие. Я, во всяком случае, на него рассчитываю.

Грабб задумался. Он смотрел на свою потемневшую и унылую лавочку, вспомнил о домохозяевах, о тяжелой борьбе за существование в эту эпоху – типичную эпоху мещанства; показалось, что откуда-то издалека доносится звон бубна и голос, поющий на берегу. Он ощущал горячий песок, освещаемый солнцем, и ему представилось, что вокруг него дети, люди в праздничных одеждах, и он слышит шепот: «Да ведь они и вправду джентльмены!» Потом – звук медяков, падающих в шляпу… Иногда – и серебряные монеты… Это был чистый доход; никаких издержек, никаких счетов!

– Я согласен, Берт, – сказал он.

– Согласен? Прекрасно. Медлить нечего! – воскликнул Берт.

– Но нам нельзя пускаться в путь совершенно без средств, – возразил Грабб. – Если мы выберем лучшие из этих велосипедов и отвезем их на велосипедную биржу, в Финсберн, то мы выручим за них шесть или семь фунтов. Мы можем это сделать завтра, прежде чем кто-нибудь узнает о нашем намерении.

– Как приятно думать, что старый хозяин явится со своими обычными претензиями и увидит на дверях объявление: «Закрыто на ремонт»…

– Так и сделаем! Непременно так и сделаем! – воскликнул Грабб с воодушевлением. – И знаешь ли, мы вывесим еще одно объявление, направляющее к нему всех, кто будет нас разыскивать, а? Понимаешь? Пусть знают нас!..

К вечеру план нового предприятия был уже окончательно разработан. Сначала они хотели соорудить себе новые костюмы, напоминающие форму морских офицеров. Берту очень нравилась мысль покрасоваться в ярко-голубом мундире со множеством позументов, нашивок и украшений. Но этот план оказался неосуществимым: чтобы сшить такие костюмы, потребовалось бы слишком много времени и денег. Надо было придумать что-нибудь более дешевое и легкое. Грабб предложил нарядиться в белые маскарадные костюмы. Они подумывали о том, чтобы выбрать два самых скверных велосипеда – из тех, которые отдавались напрокат, – выкрасить их пунцовой эмалевой краской, заменить звонки громким гудком и кататься на этих велосипедах в начале и в конце каждого представления.

Но и эту мысль пришлось оставить.

– Найдутся люди, которые, пожалуй, сразу распознают наши старые велосипеды, – заметил Берт. – Нет, уж лучше нам не делать этого. Надо окончательно порвать со старым и начать новое…

– Я так хочу этого, так хочу, – сказал Грабб.

– Нам надо забыть о том, что было, и выбросить вон всю эту рухлядь. Они не принесли нам ничего хорошего, эти дрянные велосипеды!

Тем не менее решено было все-таки рискнуть и взять с собой два велосипеда. Они придумали также и подходящий для себя костюм: коричневые чулки и сандалии, балахоны из дешевого небеленого полотна и парики и бороды из пакли. Они назовут себя «дервишами пустыни» и будут петь наиболее популярные песенки и куплеты, вроде «Мой кавалер» и «Почем шпильки?».

Порешили отправиться сначала в наиболее скромные местечки на морском берегу и лишь постепенно, завоевав внимание публики, перейти на более крупные курорты.

Для начала они выбрали Литтлстон в Кенте, главным образом потому, что это было глухое место.

Пока они обсуждали свой план, половина всех правительств мира усиленно готовилась к войне. Берт и Грабб узнали об этом уже около полудня, когда увидели плакаты вечерней газеты на противоположной стороне улицы.

Там огромными буквами было напечатано:

«Тучи сгущаются

Возможна война!»

– Все говорят о войне, – покачал головой Берт. – Право, они накличут ее когда-нибудь, если будут так неосторожны…

4

Нет ничего удивительного в том, что внезапное появление «дервишей пустыни», нарушившее спокойное однообразие жизни в песках Даймчерча, было встречено зрителями не особенно дружелюбно. Однорельсовая дорога в Даймчерч еще не была проложена, и поэтому тишина этого местечка еще ничем не была нарушена. Немногочисленные посетители Даймчерча особенно ценили это спокойствие и отсутствие той шумихи и всякого рода неожиданностей, которые составляют неизбежную особенность любого курорта. Здесь они могли купаться, лежать на берегу, мирно беседовать и играть с детьми на песке. Понятно, что «дервиши пустыни» им не особенно понравились.

Весь Даймчерч встрепенулся, когда вдали показались две белые фигуры, мчавшиеся на красных велосипедах по дороге из Литтлстона. Они быстро приближались, трубя в рог и издавая дикие крики, и вообще демонстрируя прямо-таки угрожающую веселость.

– Послушайте! Что это такое? – спрашивали себя обитатели Даймчерча.

Подкатив, наши молодые люди, согласно выработанному плану, объехали вокруг пляжа, сошли с велосипедов при общем внимании и сказали:

– Леди и джентльмены! Позвольте представиться вам… Мы – «дервиши пустыни»…

Немногочисленная публика, прогуливавшаяся по пляжу, с испугом смотрела на них.

– Тут мы ничего не получим, – заметил Грабб шепотом.

Но дети, заинтересовавшись, подошли ближе. Какой-то мальчуган рассмеялся от души, когда они с комически деловым видом сложили в кучу свои велосипеды. Затем они начали петь. Грабб запевал, а Берт изображал хор. А в конце каждого куплета они исполняли тщательно отрепетированный ими танец, держась за полы своих балахонов.

Тинга-линга, тинга-линга, тинга-линга-танг,

Почем нынче шпильки?

Так они пели и танцевали на берегу в Даймчерче. Солнце ярко светило.

Дети были довольны этим неожиданным развлечением и обступили молодых людей веселой гурьбой, дивясь их странному поведению; но взрослые взирали на незваных певцов холодно и недружелюбно.

Везде, по всем берегам Европы, раздавалось в это время веселое пение разных странствующих певцов. Дети весело играли в песке, согретом солнечными лучами. Сновали яхты и лодки, заполненные веселыми, беззаботными людьми, и, казалось, никто не замечал грозных туч, покрывающих горизонт, и надвигавшейся опасности. В городах люди спокойно занимались своими делами и развлекались. С газетами случилось то же, что с пастухом в басне: они раньше слишком часто кричали: «Волк, волк!», и теперь, когда пришел настоящий волк, им никто уже не верил…

5

Когда Берт и Грабб в третий раз повторяли свои куплеты, они вдруг заметили в северо-западном углу горизонта низко летевший огромный золотисто-коричневый шар, который быстро приближался к ним.

– Какая досада! – сказал Берт. – Как раз когда нам удалось наконец привлечь их внимание, явилось это новое развлечение. Но, как бы то ни было, продолжай, Грабб!

Тинга-линга, тинга-линга, тинга-линга-танг,

Почем нынче шпильки?..

Шар поднимался и опускался и наконец скрылся из виду.

– Спустился, слава Богу! – воскликнул Грабб, подпрыгивая. – Скорее, Берт! Будем танцевать, а то они заметят его…

Они окончили свой танец и только тогда посмотрели в сторону шара.

– С ним что-то случилось, – сказал Берт.

Все стали смотреть теперь на шар, подгоняемый свежим северо-западным ветром. Конечно, никто уже не интересовался ни танцами, ни пением. Даже Берт и Грабб сами забыли о своей дальнейшей программе. Шар подпрыгивал, как будто собирался спуститься. Он приближался, медленно опускаясь, почти касался земли, затем подскакивал вверх метров на пятнадцать и снова опускался. Корзина шара коснулась группы деревьев, и темная фигурка, барахтавшаяся в веревках, упала или спрыгнула назад в корзину. Наконец шар опустился еще ниже и медленно полетел над песчаным берегом. Шар был огромный, величиной с дом, а за ним волочился по земле длинный канат. Из корзины раздавались отчаянные вопли.

Какой-то человек как будто старался сбросить с себя одежду и затем, нагнувшись над краем корзины, крикнул:

– Хватайте скорее канат!

– Спасай, Берт! – закричал Грабб, стараясь поймать конец веревки.

Берт тоже кинулся и столкнулся при этом с рыбаком, который нагнулся к канату. Женщина с ребенком на руках, двое мальчиков с игрушечными шпагами и какой-то толстый господин во фланелевом костюме – все сразу бросились ловить канат. Они делали уморительные прыжки, стараясь поймать его. Но Берту удалось наступить ногой на извивавшуюся змеей и скользившую по земле веревку, и, чтобы не упустить ее, он встал на четвереньки и обеими руками ухватился за нее. Через несколько мгновений уже все отдыхающие на пляже сбежались к этому месту, и множество рук уцепилось за канат.

– Тяните сильнее! – кричал им человек из корзины.

Но шар продолжал еще несколько минут нестись вперед и тащил за собой людей, державшихся за канат, прямо к морю. Опустившись, он коснулся воды. Легкий серебристый плеск – и шар отпрянул, точно палец при внезапном ожоге. Из корзины снова раздался крик:

– Вытащите ее! Она в обмороке!

Человек, находившийся в корзине шара, возился около невидимого предмета, в то время как люди внизу изо всех сил тянули за веревку. Берт, бывший впереди других, прикладывал все усилия, чтобы не упустить канат; впопыхах он все время путался в длинном балахоне своего костюма дервиша. Он и представить себе не мог, что шар может быть таким огромным и ярким; корзина, сплетенная из коричневых прутьев, казалась ему сравнительно маленькой. Канат, за который цеплялся Берт, был прикреплен к крепкому кольцу над корзиной. Чем сильнее Берт тянул канат, тем ближе приближалась к нему корзина. Оттуда чей-то взволнованный голос продолжал кричать:

– Она без чувств! Ее сердце не выдержало всего, что ей пришлось вынести!

Наконец шар уступил и опустился вниз. Берт бросил канат и забежал вперед, чтобы схватить его поближе к шару. Через мгновение он уже держался рукой за край корзины.

– Держите крепче! – сказал человек в корзине, лицо которого показалось Берту подозрительно знакомым.

У этого человека были блестящие глаза, большие черные усы и плоский нос. Он снял куртку и жилет, предполагая, вероятно, что ему придется ради спасения жизни плыть; черные волосы были растрепаны.

– Пусть все возьмутся за корзину и держат ее. Там находится дама без чувств. Может быть, у нее даже разрыв сердца! Кто знает?! Мое имя – Беттеридж… Беттеридж… на воздушном шаре! Теперь, пожалуйста, вы все держитесь за край корзины. Последний раз в своей жизни я делаю такую глупость! Как можно было довериться этой палеолитической выдумке? Веревка от клапана оборвалась, и я не мог его открыть. Если я когда-нибудь встречу негодяя, который…

Он вдруг просунул голову между веревками и умоляющим голосом проговорил:

– Достаньте коньяка! Хоть немного хорошего коньяка!..

Кто-то из собравшихся тотчас же побежал за виски.

В корзине, на скамье, лежала, будто в хорошо заученной позе, полная белокурая дама в меховом пальто и огромной шляпе с цветами. Голова ее была откинута назад, в угол корзины, глаза зажмурены, рот открыт…

– Моя дорогая! – сказал Беттеридж своим обычным голосом. – Мы спасены!

Но она не пошевелилась.

– Моя дорогая! – громко крикнул еще раз Беттеридж. – Мы спасены!

Она не шевелилась…

Тут Беттеридж не смог сдержать себя и дал волю своему необузданному темпераменту.

– Если она умерла, – воскликнул он, поднимая кулаки и грозя огромному трепетавшему над корзиной шару, – если она умерла, то я разорву небесный свод, как полотно! Я должен снять ее отсюда! – кричал он, и ноздри его раздувались от волнения. – Не могу же я допустить, чтобы она умирала здесь, в этой плетеной корзине величиной в квадратный метр, – она, которая создана только для королевских дворцов! Держите крепче корзину! Найдется среди вас достаточно сильный человек, который мог бы удержать ее на руках?

Он нагнулся к даме, лежавшей без чувств, и сильным движением рук поднял ее над корзиной.

– Держите крепче корзину! – крикнул он тем, кто уцепился за край корзины. – Держите крепче! Навалитесь вовсю. Эта дама не из легких, и как только мы ее вытащим, облегченный шар может дернуться вверх…

Берт легко вскочил на край корзины и уселся верхом. Остальные крепче ухватились за канат и за кольцо.

– Готово? – спросил Беттеридж, стоя на скамейке и держа на вытянутых руках женщину.

Потом он присел на противоположный от Берта край корзины и перебросил ногу, старательно соблюдая равновесие. Одна из снастей шара, видимо, мешала ему.

– Не поможет ли мне кто-нибудь? – спросил он. – Не возьмет ли кто-нибудь даму?

Но как раз в тот момент, когда Беттеридж балансировал на краю корзины, держа на руках даму, которая была в бессознательном состоянии, она вдруг пришла в себя и с громким душераздирающим криком: «Альфред, спаси меня!» – обняла Беттериджа.

Берту показалось, что корзина на мгновение наклонилась и подпрыгнула в воздухе. Берта сильно толкнуло, он увидел ботинки дамы и правую ногу джентльмена, описавшие странную дугу в воздухе и исчезнувшие за краем корзины. Затем он смутно почувствовал, что и сам теряет равновесие и падает вниз головой в корзину. Инстинктивно он протянул руки вперед и стал вверх ногами. Привязанная борода свалилась с него, пакля попала в рот, а потом он зарылся в мешок с песком. Корзина сильно качнулась и затем как будто остановилась.

– Черт возьми! – произнес Берт.

Он испытывал странное ощущение – как будто он внезапно оглох. В ушах шумело, а голоса людей становились все глуше и глуше…

Берт с трудом приподнялся. Его ноги запутались в одежде Беттериджа, которую тот снял, когда думал, что шар опустится в воду.

Берт сердито крикнул:

– Вы должны были предупредить, что отпустите корзину!

Конвульсивно обхватив руками веревки, он встал и начал осматриваться. Под ним, далеко внизу, сверкали воды Ла-Манша. Он видел изогнутый, точно выдолбленный, пляж морского берега и неправильную кучку домиков – это был Даймчерч. На берегу он увидел небольшую толпу, с которой так внезапно расстался; видел, как Грабб в белом балахоне «дервиша пустыни» бежит вдоль берега; видел Беттериджа, стоящего по колено в воде и что-то кричащего. Его дама, в огромной шляпе с цветами, сидела на песке, всеми забытая. Весь пляж был покрыт крошечными людьми, казалось, они состояли только из одних голов и ног, – все смотрели вверх. Шар, потерявший в лице Беттериджа и его дамы довольно тяжелый груз, мчался в небесах со скоростью автомобиля.

– Черт побери! – воскликнул Берт. – Вот так шпарит!

Он смущенно глядел вниз на быстро удалявшийся берег и с удовольствием убедился, что не чувствует ни малейшего головокружения. Затем он осмотрел веревки и канаты: нельзя же сидеть так, сложа руки, надо что-нибудь делать!

– Ну, я не стану возиться с этим, – сказал он наконец и уселся на матрац, лежавший на скамейке. – Ну его совсем, а то, пожалуй, будет еще хуже… Не могу себе представить, что вообще можно делать в таком положении!..

Скоро, впрочем, он опять вскочил и долго смотрел вниз на удалявшуюся землю. Он видел белые скалы на востоке и плоские болота с левой стороны. На мгновение показались леса и долины; потом он увидел, точно в тумане, города, набережные, реки и извивающиеся ленты дорог; затем – суда, доки, высокие дымящиеся трубы, море вдали и наконец огромный мост однорельсовой дороги, пересекающий канал и соединяющий Фолькстон с Булонью. Но вот появились первые небольшие клочья облаков, и вскоре плотная заоблачная завеса совсем скрыла землю от глаз Берта.

Впрочем, Берт не чувствовал ни страха, ни головокружения; он был просто смущен происшедшим.

Глава III. Шар

1

Берт Смоллуэйс был самым обыкновенным человеком в мире – наглым, несколько ограниченным; таких, как он, продуктов старой культуры начала двадцатого века, были миллионы. Он прожил всю свою жизнь на узких улицах, среди плохих домов, и мысли его вращались постоянно в узком кругу идей, из которых для него не было выхода. Он думал, что главная задача человека заключается в том, чтобы быть наряднее других и уметь пользоваться случаем. В сущности, такого сорта люди сделали Америку и Англию тем, чем они обе были в то время. До сих пор Берта преследовали неудачи, но не это главное. Берт был человек с резко выраженными наклонностями к захвату, нападению, без всякого понятия о государстве, о лояльности, чести и даже без особого мужества. Но по странной случайности он вдруг отделился от собственного мира и понесся, словно неодушевленная вещь, между небом и водой, куда уже не достигали никакие звуки и призывы земли; небесам как будто захотелось произвести над ним опыт, захотелось поближе рассмотреть этот образчик Британии и узнать, во что же теперь обратилось сердце человека. Все же я не берусь решить вопрос, зачем именно он понадобился небесам в данном случае, так как я давно уже оставил всякую надежду понять идеалы и вкусы небес…

Однако что же может сравниться с тем положением, в котором находился Берт, поднявшийся на высоту четырех-пяти километров? Это высшее, что только может быть доступно человеку! Никакая летательная машина не может подняться на такую высоту. Ведь это значит – быть оторванным от всего земного. Это значит – быть в полном одиночестве и безмолвии. Это значит – не слышать ни малейшего шелеста, который мог бы нарушить эту страшную тишину. Это значит – видеть небо!..

Никакие звуки, никакой шум человеческой жизни не достигают такой высоты. Воздух там необыкновенно чист и прозрачен; ни одна птица, ни одно насекомое не может залететь туда. Нет даже и легчайшего дуновения ветра: шар двигается вместе с ветром, составляя как бы часть атмосферы. Поднявшись так высоко, шар остается совершенно спокойным, и нельзя чувствовать, поднимается ли он или опускается. Берту было очень холодно, но у него не было признаков горной болезни. Он надел поверх своего дервишского одеяния куртку, сброшенную Беттериджем, его пальто и перчатки, и долго сидел неподвижно, подавленный безмолвием. Над головой Берта был светлый, прозрачный, раздувшийся шар из блестящей, коричневой, пропитанной маслом шелковой материи. Над головой Берта ослепительно сиял яркий солнечный свет и громадный, глубокий небосвод. Далеко внизу виднелась освещенная солнцем, разорванная в разных местах завеса облаков, сквозь щели которой мелькало море.

Если бы вы могли наблюдать за Бертом снизу, то увидели бы прежде всего его голову в виде маленького черного клубочка, свесившегося с одной стороны корзины, затем заметили бы, как этот клубок исчезает с одной стороны и появляется снова с другой.

Берт не ощущал ни беспокойства, ни страха. Он даже не думал о том, что так внезапно поднявшийся шар может столь же внезапно опуститься вместе с ним. Он испытывал лишь сильнейшее изумление – и больше ничего. Вообще, ощущение страха и беспокойства появляется у воздухоплавателей только тогда, когда шар начинает приближаться к земле. Когда же он парит высоко в небесах, этого ощущения не бывает.

Однако, просидев неподвижно некоторое время, Берт почувствовал потребность говорить.

– Ого! – сказал он. – Это лучше всякого автомобиля… Превосходно! Я думаю, обо мне уже телеграфировали повсюду…

Он принялся внимательно осматривать свое временное жилище; прямо над собой он видел туго перетянутое, связанное горло шара.

Берт заглянул через горло внутрь: там было огромное, пустое пространство. Оттуда спускались две тонкие веревки – одна белая, другая красная; веревки эти шли к особым клапанам внизу кольца. Сетка вокруг шара оканчивалась веревками, привязанными к кольцу, а корзинка прикреплялась к толстому стальному крюку. С бортов корзины свешивались канат, якорь, холщовые мешки. Берт решил, что это балласт, который надо сбрасывать вниз, когда шар начинает слишком быстро опускаться.

«Ну, пока, кажется, не предвидится такой опасности», – подумал Берт.

К кольцу был привешен барометр и какой-то инструмент в виде ящика. На дощечке из слоновой кости было написано: «Statoscope» и еще какие-то другие французские слова. Маленькая стрелка индикатора колебалась из стороны в сторону между словами «Подъем» и «Спуск».

– Хорошо, – произнес Берт, – по крайней мере, я буду знать, поднимается ли шар или опускается…

На красивых подушках сиденья в корзине лежали мешки и фотографический аппарат, а в углу валялась пустая бутылка из-под шампанского и стакан. Берт с меланхолическим видом посматривал на пустую бутылку, но вдруг ему пришла в голову блестящая мысль исследовать обе скамейки, обитые материей и покрытые матрацами и одеялами. Там оказались ящики, и в них Берт нашел всевозможные запасы. Очевидно, мистер Беттеридж был очень предусмотрительным человеком. В корзине с провизией Берт обнаружил паштет из дичи, пирог, холодную курицу, томаты, салат, сандвичи с ветчиной и креветками и большой кекс. Тут же были уложены ножи и вилки, бумажные тарелки, жестянки с кофе и какао, хлеб, масло, варенье, несколько хорошо упакованных бутылок шампанского, несколько бутылок с минеральной водой, большой кувшин с водой для умывания, портфель, карты, компас и сумка с туалетными принадлежностями; в сумке были даже щипцы для завивки волос, а также шпильки и шапка с наушниками.