Текст книги "Последний человек: мировая классика постапокалиптики"

Автор книги: Джек Лондон

Соавторы: Герберт Джордж Уэллс,Валерий Брюсов,Грааль Арельский,С. Бельский
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 36 страниц)

Точные подробности этой любовной истории не были никому известны, но, по-видимому, героиня, выражаясь словами одной из неопубликованных речей Беттериджа, повинуясь голосу своего благородного сердца, неосторожно вступила в брак с «трусливым хорьком». Беттеридж, очевидно, любил зоологические сравнения. Такой поступок окончательно погубил ее социальное положение и счастье. Беттеридж очень хотел подробно распространиться об этом для того, чтобы показать во всем блеске благородный характер своей возлюбленной. Но это привело в большое смущение газеты, всегда обнаруживавшие большую сдержанность в этом отношении и поэтому не решившиеся печатать такие слишком интимные подробности личной жизни изобретателя. Вообще, было очень неловко слушать его рассказы об этом, хотя Беттеридж с чрезвычайной готовностью раскрывал свою душу перед журналистами, и они никак не могли избежать его признаний. Он прославлял свою любовь и требовал, чтобы газеты писали о ней.

– Но ведь это, в конце концов, частное дело, – возражали ему.

– Несправедливость, сэр, – это дело, касающееся всего общества, – говорил он. – Мне все равно, имею ли я тут дело с учреждениями или отдельными личностями, и против кого я восстаю! Я защищаю дело женщины, женщины, которую люблю, непонятой, благородной женщины, сэр! Я хочу отомстить всему миру за нее!

– Я люблю Англию, – прибавлял он обыкновенно, – да, я люблю ее. Но пуританизм я ненавижу. Я питаю к нему невыразимое отвращение. Он стоит у меня поперек горла. Возьмите, например, обстоятельства моего дела…

Он постоянно возвращался к этому вопросу и требовал от газетных корреспондентов, чтобы ему показывали оттиски его разглагольствований. Если они недостаточно распространялись в своих отчетах о его любовных чувствах, то он вычеркивал все остальное.

Да, для британской журналистики настали трудные времена! Никогда еще не бывало более простой и неинтересной любовной истории, не возбуждавшей сочувствие публики. А между тем общество было чрезвычайно заинтересовано открытием Беттериджа. Но когда интервьюерам удавалось отвлечь Беттериджа от его любовной темы, то он начинал говорить растроганным голосом и со слезами на глазах о своем детстве – о матери, представлявшей настоящий кладезь всех материнских добродетелей, и к тому же «шотландке». Она была почти красавицей, по словам Беттериджа.

– Я всем обязан моей матери, – заявлял он, – всем! Впрочем, спросите любого человека, достигшего чего-нибудь в жизни, и он вам скажет то же самое. Всем, что мы имеем, мы обязаны женщинам. Они – хранительницы рода. Мужчина – не более как призрак. Он приходит и уходит, как сон. Но душа женщины ведет нас к прогрессу.

Так разглагольствовал Беттеридж со всеми репортерами.

Что, собственно, он желал получить от правительства за свой секрет, он не говорил. И затем непонятно было, чего можно было ожидать в данном случае от государства, кроме денег? Общее впечатление было таково, что он не столько стремится что-то получить, сколько желает воспользоваться беспримерным случаем, чтобы покрасоваться и прокричать о себе на весь мир. Между тем стали распространяться различные слухи о его происхождении. Говорили, что он был владельцем большого отеля в Капштадте, где однажды остановился один молодой, очень скромный изобретатель, по имени Паллизер, прибывший в южную Африку из Англии и находившийся в последней стадии чахотки. Беттеридж видел его планы и чертежи, и когда изобретатель умер, то похитил его бумаги и уехал с ними. Так, по крайней мере, утверждали наиболее распространенные американские газеты. Но ни опровержения, ни подтверждения этих слухов так и не было сделано.

Беттеридж страстно вступал в спор, доказывая свое право на получение различных денежных премий. Некоторые из этих премий за успешный механический полет были объявлены еще в 1906 году. Примерно в то время, когда Беттеридж появился со своим изобретением, многие газеты, уверенные в безуспешности таких попыток, объявили, что уплатят громадные суммы первому человеку, который пролетит из Манчестера в Глазго, из Лондона в Манчестер, – словом, пролетит полтораста или триста километров. Большинство этих газет, впрочем, обусловило платеж различными оговорками и теперь отказывались платить. Но одна или две газеты все-таки заплатили и громогласно заявили об этом; мистер Беттеридж предъявлял иски к тем, которые отказывались платить, продолжая в то же время добиваться, чтобы правительство купило у него изобретение.

Для всех, однако, являлось очевидным, что Беттеридж, несмотря на все его хвастовство и прочие личные качества, несмотря на его постоянные разговоры о любовных делах, был единственным человеком, владевшим секретом постройки удивительного аэроплана, и от этого секрета зависела не только будущность авиации, но, пожалуй, даже будущность мирового положения империи. К великому огорчению огромного большинства, включая Берта, переговоры о покупке этого драгоценного секрета английским правительством, если таковые действительно происходили, по-видимому, не увенчались успехом. Лондонская газета «Дейли Реквием» первая высказалась по этому поводу в статье «Мистер Беттеридж высказывает свое мнение».

В этом интервью изобретатель, если только он был им в действительности, изливал свое негодование.

– Я приехал сюда с другого конца света, – говорил он, отчасти подтверждая этим слухи насчет Капштадта, – я привез на свою родину секрет, который должен обеспечить ей мировое господство… И что же я встречаю здесь? – Он сделал паузу. – Старые бюрократы пренебрегают мной… а с женщиной, которую я люблю, обращаются как с прокаженной!

– Я – империалист! – напыщенно заявил он в интервью, написанном его собственной рукой. – Но существуют границы и для человеческого сердца! Есть более молодые, более предприимчивые страны, которые не дремлют и не задыхаются беспомощно в тисках различных формальностей и рутины. Такие страны не станут колебаться и не будут подвергать опасности государство из-за желания выказать свое пренебрежение к человеку, имя которого им неизвестно, и оскорблять женщину, у которой они недостойны даже развязать ботинок! Есть страны, не подчиняющиеся слепо разным ученым и не отдающие себя в руки разным выскочкам и выродкам. Короче говоря, заметьте мои слова: есть другие государства!

На Берта Смоллуэйса эти слова произвели потрясающее впечатление.

– Если этим секретом воспользуются немцы или американцы, – сказал он с запальчивостью своему брату, – Британская империя погибла! Английский флаг «Юнион Джек» превратится в простую тряпку, помяни мое слово, Том!

– Не можешь ли ты, Берт, помочь нам отнести сегодня утром картофель в город? – обратилась к нему Джессика с вопросом, когда он замолчал. – Все требуют молодого картофеля. А Том не в состоянии всех удовлетворить.

– Мы живем на вулкане, – продолжал Берт, не обращая внимания на Джессику. – Каждый момент может разразиться война… и какая война!

Он со зловещим видом покачал головой.

– Возьми этот мешок, Том, – сказала Джессика и, внезапно повернувшись к Берту, настойчиво спросила: – Ты ведь можешь пожертвовать нам одно утро, Берт?

– Да, могу, – ответил Берт. – В лавке дел мало. Но эта опасность, которая грозит нашей империи, не дает мне покоя!

– Не думай об этом, – посоветовала Джессика.

Берт, согнувшись под тяжестью мешка с картофелем и под тяжестью своих патриотических огорчений, вышел из лавочки наружу – в мир перемен и чудес. Он возмущался и Джессикой, и этим безобразным мешком с картошкой.

Глава II. Как Берт попал в затруднительное положение

1

Ни Том, ни Берт Смоллуэйс, конечно, не предполагали, что замечательный полет мистера Беттериджа может как-нибудь отразиться на их судьбе. Они не думали, что благодаря ему они выдвинутся из массы других людей, таких же, как они сами. Полюбовавшись с вершины Бен-Хилла на летательную машину, на ее вращающиеся плоскости, отсвечивающие золотом в лучах заката, они пошли домой, а машина с жужжанием спустилась к своему ангару. Оба брата думали о том разговоре, который начался между ними еще до того, как мистер Беттеридж со славой вынырнул из лондонского тумана.

Это был очень неприятный и бесплодный спор. Когда они направлялись к вершине холма, чтобы посмотреть на полет, грохот гироскопических моторных вагонов, пересекших Хай-стрит, заглушал их слова, так что приходилось прямо-таки кричать. А между тем разговор их был частного характера. Но они оба были раздражены и горячились.

Дела Грабба шли плохо, и поэтому он предложил Берту стать его компаньоном. Последнее время Берт не получал от него жалованья, и отношения между хозяином и Бертом были самые неопределенные.

Берт старался убедить Тома, что преобразованная компания «Грабб и Смоллуэйс» для рассудительного человека с небольшим капиталом представляет небывалые преимущества и выгоды. Но тут Берту пришлось лишний раз убедиться в том, что Том был совершенно неспособен воспринять какую-нибудь идею. В конце концов, однако, оставив в стороне всякие финансовые соображения и опираясь исключительно на чувство братской привязанности, Берт получил от Тома в долг кое-какую сумму, дав при этом честное слово вернуть ему эти деньги при первой возможности.

Фирме «Грабб и Смоллуэйс» (прежде «Грабб») как-то особенно не везло в этом году. Уже в течение нескольких лет Грабб боролся с неудачами в своей маленькой лавочке на Хай-стрит, украшенной разноцветными объявлениями о велосипедах и уставленной всевозможными принадлежностями велосипедного спорта; тут были целые коллекции звонков и брюкодержателей, жестянки для масла, насосы, чехлы, сумки, объявления: «Велосипеды напрокат», «Ремонт», «Надувание шин бесплатно», «Бензин» и т. д. Грабб был агентом многих неизвестных велосипедных фабрикантов, но весь его наличный запас заключался всего-навсего в двух новых машинах… Иногда ему удавалось продать что-нибудь. Он брал также вещи в починку и делал все что мог, хотя не всегда удачно исправлял то, что ему приносили. Он продавал дешевые граммофоны и имел дело с музыкальными ящиками. Но основу его коммерческого предприятия все-таки составлял прокат велосипедов. Это было, во всяком случае, странное предприятие, которое не считалось вообще ни с какими экономическими принципами.

В лавочке находился запас дамских и мужских велосипедов, очень плохих, но несколько подновленных, которые и отдавались напрокат нетребовательным и беспечным или ничего не смыслившим в велосипедах людям. Грабб брал по шиллингу за первый час и по шесть пенсов за остальные. В действительности же у него не было установленной таксы, и настойчивые мальчуганы могли получить велосипед и подвергнуть себя опасности за ничтожную сумму в три пенса, если только им удавалось убедить Грабба, что больше у них нет денег. Грабб прилаживал седло и руль к велосипеду, отдаваемому напрокат, и, взяв залог (исключение он допускал только в отношении известных ему клиентов), смазывал машину, а затем предоставлял клиентов их собственной судьбе. Как правило, «он» или «она», взявшие велосипед, возвращались в лавочку, но в некоторых случаях Берту или Граббу приходилось самим отправляться за своими велосипедами, чтобы доставить их домой. Плата всегда удерживалась ими из залога и рассчитывалась, исходя из того времени, когда велосипед был доставлен назад в лавочку. Очень редко велосипеды, отдаваемые ими, находились действительно в безукоризненном состоянии. Обычно же в каждой отдельной части велосипеда уже заключалась возможность катастрофы: в винте, прикреплявшем седло, и в непрочных педалях, и в плохо соединенных звеньях цепи, и в руле, и больше всего в тормозах и шинах. Стук, звон и странный ритмический треск сопровождали отважного велосипедиста, когда он мчался по дороге. Случалось, что колокольчик переставал звонить или тормоз отказывался служить, когда велосипедист спускался с холма. Иногда соскальзывала подушка, или седло вдруг опускалось на семь или десять сантиметров, производя неприятный толчок, или слишком свободная цепь соскакивала с шестерни в то время, когда велосипедист спускался с горы, – машина внезапно останавливалась, и велосипедист летел кувырком. Иногда шина отказывалась служить и, испустив глубокий вздох, спадала с колеса…

Когда велосипедист возвращался пешком, разгоряченный ходьбой, Грабб, игнорируя всякие словесные жалобы, с серьезным видом исследовал машину и говорил:

– Так нельзя обращаться с велосипедом.

Затем он начинал мягко увещевать пострадавшего.

– Ведь не можете же вы ожидать, чтобы велосипед брал вас на руки и вез, – говорил он в таких случаях, – вы должны были действовать разумно. Ведь это же не что иное, как машина!

Случалось, впрочем, что процесс ликвидации последующих жалоб кончался рукоприкладством. Правда, приходилось тратить много слов на убеждения и подвергаться большим неприятностям, но ведь в такие прогрессивные времена нельзя жить, если не производить шума около своего дома. Порою приходилось очень трудно, но прокат велосипедов доставлял все же верный доход, пока наконец двое чересчур критически настроенных велосипедистов, нечувствительных к риторике, не произвели полного разгрома в лавочке Грабба, разбив окна и повредив выставленные образцы. Это были здоровенные кочегары из Гревсенда. Один выражал недовольство тем, что у него отвалилась педаль, а другой – тем, что у него шина ослабела. В сущности, это были мелкие неприятности, на которые не стоило бы обращать внимания. Несомненно, все произошло от грубого обращения с таким нежным механизмом, но велосипедисты и слышать не хотели об этом. Конечно, они прибегли к очень странным доводам и, желая убедить хозяина лавочки в том, что он дал им плохие велосипеды, выбросили на улицу его насос и, захватив гонги, швырнули их ему обратно через окно. Само собой разумеется, такой метод убеждения не мог подействовать на Грабба или Берта, а только еще пуще разозлил их. Одна ссора всегда влечет за собой другую, и поэтому нелюбезный поступок велосипедистов вызвал спор между Граббом и домовладельцем по вопросу о законной и нравственной ответственности за разбитые стекла в окнах. Спор этот разгорелся как раз накануне Троицына дня, и в результате Грабб и Смоллуэйс должны были прибегнуть к ночному стратегическому передвижению на новые позиции.

Впрочем, они уже давно предполагали поступить именно так. Это была маленькая, похожая на сарай лавочка с витриной и комнатой позади, как раз у крутого поворота дороги, в нижней части Бен-Хилла. Здесь они мужественно боролись с преследовавшими их неудачами и, несмотря на приставания своего прежнего домохозяина, не теряли надежды на счастливый случай, который помог бы им выпутаться из затруднительных обстоятельств. Местоположение лавочки, казалось, благоприятствовало этому, но и тут их постигло разочарование.

Большая дорога, идущая из Лондона в Брайтон через Бен-Хилл, достигла своего теперешнего значения постепенно. В противоположность другим европейским дорогам, английские большие дороги никогда не выравнивались и не выпрямлялись, и от этого, вероятно, зависит их живописность. Старая бен-хиллская большая улица в конце круто спускалась на двадцать пять или тридцать метров, поворачивала под прямым углом налево и, образуя изгиб на расстоянии тридцати метров, подходила к кирпичному мосту, проложенному через высокую канаву, где некогда протекала речка Отерберн. Отсюда дорога снова круто поворачивала направо, огибала густую рощу и наконец, перестав извиваться в разные стороны, становилась обыкновенной прямой и ровной дорогой. Прежде чем Берт и Грабб поселились в лавочке у крутого поворота дороги, там произошло несколько несчастных случаев с лошадьми, повозками и велосипедистами, и, говоря откровенно, именно это обстоятельство, то есть вероятность других подобных же несчастных случаев, побудило их выбрать это место.

Однако вначале их планы поправить свои дела носили несколько юмористический характер.

– Тут как раз такой угол, где можно снискать пропитание разведением кур, – заметил Грабб.

– Ну, ты ничего этим не наживешь, – возразил Берт.

– Если твоя курица попадет под автомобиль, то ведь тебе за нее заплатят, – сказал Грабб.

Когда они поселились на новом месте, то вспомнили этот разговор. Но кур держать было негде: для них не было пристанища. Новая лавочка имела более современное устройство, нежели прежняя; она обладала большой витриной из цельного стекла.

– Рано или поздно, – сказал Берт, – к нам сюда въедет автомобиль.

– Это было бы хорошо, – ответил Грабб. – Тогда мы потребовали бы вознаграждение. Я бы ничего не имел против, если бы он заехал прямехонько в лавку, и даже если бы я получил повреждения…

– А пока, – лукаво проговорил Берт, – я пойду и куплю собаку.

Он так и сделал. Он купил трех собак, одну за другой, и очень удивил продавцов собак в Баттерси, когда объявил, что разыскивает непременно глухую собаку. Он отвергал всякую собаку, которую предлагали ему, если только замечал, что она настораживает уши.

– Мне нужен хороший, глухой, малоподвижный пес, такой, который ни за что не сойдет с места, – говорил он.

Продавцы собак выказывали при этом совершенно ненужное любопытство и заявляли Берту, что глухие собаки попадаются редко.

– Видите ли, – говорили они, – собаки не бывают глухими.

– Но мне нужна глухая собака, – настаивал он. – У меня уже бывали другие собаки. Такие мне не нужны… Я продаю граммофоны. Конечно, я должен заводить их, чтобы показать покупателям. Ну вот, неглухая собака не любит этого. Она приходит в возбужденное состояние, обнюхивает, лает, ворчит. А это волнует покупателя. Понимаете? Притом неглухая собака склонна фантазировать, принимает проходящих людей за ночных грабителей и готова сражаться с каждым прошумевшим автомобилем. Все это недурно, если вы нуждаетесь в оживлении своего жилища. Но мне этого не нужно. Наше место достаточно оживленно и так. Мне не нужна такая собака. Мне нужна спокойная собака…

В конце концов ему удалось раздобыть трех глухих псов. Но ничего хорошего из этого не вышло. Первая собака убежала, не обращая внимания на зов. Вторая была убита ночью моторным вагоном, нагруженным фруктами, который исчез, прежде чем Грабб успел сойти вниз. Третья попала в переднее колесо проезжавшего велосипедиста, который пробил в витрине стекло. Он оказался актером без занятий и, кроме того, банкротом. Этот господин стал требовать вознаграждения за какие-то воображаемые увечья и слышать ничего не хотел о ценной собаке, которую убил, и о разбитом стекле. Прибегнув к грубым физическим приемам, он заставил-таки Грабба исправить ему погнувшееся переднее колесо. Но этим дело не закончилось, и его поверенный забросал несчастных владельцев лавочки самыми невозможными требованиями, на которые Грабб старался отвечать язвительно, что было, по мнению Берта, ошибкой.

Дела шли все хуже и хуже. Разбитую витрину пришлось заколотить досками, и по этому поводу у них возникли очень неприятные пререкания с новым домохозяином, бен-хиллским мясником. Это был грубый, крикливый человек, очень недовольный тем, что окно надолго остается невставленным. Последнее напомнило хозяевам лавочки, что у них еще не улажен спор с прежним домовладельцем…

Таково было положение вещей, когда Берт решил обратиться к Тому и уговорить его вложить деньги в дело, чтобы получать изрядные проценты. Но Том не был склонен к предприимчивости и наотрез отказался.

Злой рок, преследовавший компанию «Грабб и Смоллуэйс», нанес последний удар их предприятию и окончательно погубил его.

2

Только совсем несчастные люди не могут веселиться, но Берт и Грабб еще не были такими; поэтому, когда наступил праздник Троицы, они захотели забыть на время о своих огорчениях. Отчасти этому способствовало и то, что Берт все-таки занял денег у брата, и так как почти половина отдаваемых напрокат велосипедов была у них взята, то они могли позволить себе отдохнуть в Троицын день, чтобы потом со свежими силами приняться за работу. Утомленный и обескураженный человек не может придумать ничего хорошего! Случилось, что как раз перед тем они познакомились с двумя молодыми девушками, служившими приказчицами в магазине Клепгема: мисс Флосси Брайт и мисс Эдной Бенторн. И вот на Троицу было решено устроить вчетвером маленькую увеселительную поездку в Кент, чтобы провести день на лоне природы, между Ашфордом и Медстоном.

Мисс Брайт умела ездить на велосипеде, и для нее отыскали дамский велосипед, конечно, не из тех, которые отдавались напрокат, а из лучших – которые предназначались для продажи. Но мисс Бенторн – симпатия Берта – не умела ездить на велосипеде. Берт с большим трудом раздобыл для нее напрокат плетеную корзину на колесах, которую и прикрепил к своему мотоциклу. Приятно было смотреть на них, когда, нарядившись в светлые костюмы и покуривая папироски, они отправились к назначенному месту, где их ожидали дамы. Грабб очень ловко управлял своим велосипедом, везя рядом с собой дамский велосипед, а Берт катил на мотоцикле, весело размышляя о том, что смелость города берет и даже может восторжествовать над несостоятельностью. Домохозяин хотел было остановить их, когда они выезжали, но не успел и только злобно крикнул что-то вслед их удалявшимся спинам.

Погода была прекрасная. Хотя они выехали из дома раньше девяти часов утра, но все дороги были уже полны праздничной толпой. Множество молодых мужчин и женщин ехало на велосипедах и мотоциклах. Гироскопические автомобили, двигавшиеся подобно велосипедам, на двух колесах, смешивались с четырехколесными автомобилями. В такие праздники всегда можно было встретить на дорогах и вышедшие из употребления старинные экипажи, и старых людей. Попадались также трехколесные велосипеды, электрические кареты и пришедшие в ветхость старые беговые автомобили с огромными пневматическими шинами. Наши велосипедисты встретили даже настоящую лошадь, запряженную в коляску, а дальше они увидели молодого всадника, скакавшего на черной лошади мимо веселой праздничной толпы, осыпавшей его шутками. Они видели также множество управляемых газовых воздушных кораблей, не говоря уже о воздушных шарах, паривших в воздухе. После всех тех забот и тревог, которые испытали Берт и Грабб, это праздничное оживление казалось им особенно приятным, бодрящим. Эдна была очень интересна в своей коричневой соломенной шляпке, украшенной маками, и восседала в корзине точно королева, а мотоцикл, несмотря на свой почтенный возраст, мчался так, как будто бы он только вчера вышел из мастерской.

Настроение мистера Берта Смоллуэйса нисколько не изменилось даже тогда, когда они увидели газетный плакат:

«Германия осуждает доктрину Монроэ

Двусмысленное поведение Японии

Как поступит Великобритания?

Будет ли война?»

Такого рода громкие заявления были самым обычным делом, но в праздники на них не обращали внимания. В будни, в свободное послеобеденное время, можно было терзать себя мыслями о судьбе империи и международной политике, но в яркий солнечный день, в воскресенье, когда везешь с собой хорошенькую девушку и видишь, как проезжающие велосипедисты бросают завистливые взгляды, никакие политические соображения не могут завладеть человеком. Наши молодые люди не придали также большого значения признакам усиленной военной деятельности, которые невольно бросались в глаза. Близ Медстона они наткнулись на одиннадцать моторных пушек особенной конструкции, выстроившихся в ряд возле дороги. Около них группа озабоченных инженеров наблюдала в подзорную трубу за устройством траншеи. Но Берт отнесся к этому с большим невниманием.

– Что это? – спросила Эдна.

– Маневры, вероятно, – сказал Берт.

– Маневры? А я думала, что они происходят в Истере, – заметила Эдна, успокаиваясь.

Последняя война, которую вели англичане, южноафриканская, давно уже была забыта, и общество перестало интересоваться военными делами.

Наши молодые люди очень весело провели время. Пикник вполне удался, и они были счастливы совершенно так же, как бывали счастливы люди в старину, еще в древней Ниневии. Глаза у них блестели. Грабб был весел и почти остроумен. Берт сыпал эпиграммами. Зеленая изгородь из жимолости и шиповника закрывала пыльную дорогу; оттуда к ним доносились звуки автомобильных гудков, которые, в конце концов, прекрасно могли сойти за звуки рога в волшебной стране. Они смеялись, болтали, собирали цветы, ухаживали за девушками, которые, шутя, курили папиросы. Пробовали также в шутку бороться. Говорили, между прочим, и о воздухоплавании, и о том, как они в скором времени отправятся на пикник, все вместе, на летательной машине, изобретенной Бертом. Все казалось им возможным и веселым в этот яркий солнечный день!

К семи часам вечера они пустились в обратный путь, не предвидя никакой катастрофы.

Но она случилась с ними на вершине спуска, между Ротемом и Кингстоном.

Они забрались на холм уже в сумерки. Берт старался проехать как можно дальше без фонарей. Они промчались мимо множества велосипедистов, чуть не опрокинув их, потом мимо старомодного четырехколесного автомобиля, потерпевшего крушение из-за лопнувшей шины. Пыль набилась в рожок мотоцикла, и поэтому он издавал странный свистящий и щелкающий звук, очень смешивший Эдну. Ради забавы Берт даже старался по возможности усиливать этот звук во время езды, чтобы заставить Эдну хохотать в ее корзине. Они мчались сломя голову вдоль дороги, что производило весьма различное впечатление на других путешественников, вызывая негодование или восторги, в зависимости от темперамента. Эдна, правда, заметила голубоватый, дурно пахнущий дымок, струившийся из резервуара мотора, но подумала, что так всегда бывает при движении мотоцикла, и не беспокоилась.

Вдруг показалось желтоватое пламя.

– Берт! – вскрикнула она.

Берт затормозил с такой силой, что она запуталась в его ногах, когда хотела вылезти. Наконец, выкарабкавшись из корзины, она отошла в сторону, чтобы поправить свою шляпку, пострадавшую от толчка.

– Ой, ой! – воскликнул Берт.

Несколько секунд он стоял неподвижно, глядя, как пламя медленно увеличивается. В голове у него прежде всего мелькнуло сожаление, что он не продал год назад этот старый мотоцикл. Конечно, ему следовало сделать это тогда, но теперь уже было поздно думать об этом.

Он повернулся к Эдне и крикнул ей:

– Достаньте мокрого песка!

Он отвел машину к краю дороги, оглядываясь, нет ли поблизости мокрого песка. От движения пламя стало разгораться сильнее, а мрак кругом сгустился еще больше. Дорога была каменистая, известковая, и найти песок было трудно.

Эдна вскоре заметила толстого велосипедиста и тотчас же остановила его.

– Нам нужен сырой песок, – сказала она, – наш мотор загорелся.

Низенький толстый велосипедист посмотрел на нее с изумлением, но тотчас же сообразил, в чем дело, и бросился собирать кремнистый песок на дороге. Его примеру последовали Берт и Эдна. Другие велосипедисты, поравнявшись с ними, останавливались и с любопытством смотрели, что они делают.

– Сырой песок… Нужен сырой песок! – говорил толстый велосипедист и с ожесточением скреб дорогу.

Некоторые из велосипедистов присоединились к нему. Они бросали пригоршнями мокрый песок в пламя, но от этого оно только разгоралось сильнее.

Наконец примчался Грабб. Он что-то кричал. Быстро соскочив с велосипеда, он бросил его к плетню и принялся командовать:

– Только не лейте воды! Ни в коем случае нельзя лить воды!

Грабб выказал большое присутствие духа. Все подчинились его распоряжениям и повторяли его слова: «Только не лейте воды!» Но воды и не было.

– Гасите же пламя, болваны! – крикнул он.

Он выхватил шерстяной коврик из корзины (это было зимнее одеяло Берта) и принялся тушить огонь. На мгновение он как будто одержал победу над пламенем, но зато разбрызгал во все стороны горящий керосин. Другие, подражая ему, делали то же самое. Берт достал подушку из плетеной корзины и стал бить по пламени этой подушкой. Та же участь постигла другую подушку и скатерть, а какой-то юный герой даже сорвал с себя куртку и заработал ею. Несколько минут ничего не было слышно, кроме тяжелого дыхания и ожесточенного шлепания.

Флосси, прибежавшая на шум, вскрикнула: «О господи!» и разразилась слезами. Она кричала: «Помогите, пожар!..»

Пострадавший автомобиль, мимо которого так лихо прокатил Берт, исправив свои шины, подъехал к месту происшествия и остановился, точно сконфуженный. Высокий седой господин, сидевший в автомобиле, с акцентом оксфордского уроженца осведомился, в чем дело, и, взглянув, заметил:

– Можно ли вообще тут чем-нибудь помочь?

Коврик, скатерть, подушка и куртка – все это пропиталось керосином и тоже начало гореть. Подушка, которой размахивал Берт, порвалась, и воздух наполнился пухом, парившим, точно снежинки.

Берт был покрыт пылью и потом и сильно разгорячен. Ему казалось, что в самый момент победы оружие ускользнуло у него из рук. Пламя распласталось по земле, точно умирая, и при каждом новом ударе судорожно вздрагивало. Но Грабб отошел в сторону, чтобы затоптать горевшее одеяло, рвение же других ослабело. Кто-то побежал к мотоциклу, но Берт остановил его криком. Бросив горевшие остатки подушки, он быстро сбросил куртку и с громким восклицанием прыгнул в пламя. Он топтал его, пока огонь не начал подниматься по его сапогам.

Эдна смотрела на Берта, освещенного красным сиянием пламени, как на героя, и подумала: «Как хорошо быть мужчиной!»

В одного из стоявших поблизости полетела раскаленная монета. Берт вспомнил о бумагах в своих карманах и бросился назад, пробуя потушить загоревшуюся куртку, и прыгал, как бешеный. Эдна, заметив неизвестного джентльмена в шелковой шляпе и праздничной одежде, который, казалось, с участием смотрел на происходящее, бросилась к нему и с отчаянием воскликнула:

– О, помогите же этому молодому человеку! Как вы можете стоять и смотреть просто так?

Тотчас же раздался крик:

– Брезент!

Другой джентльмен с серьезным лицом, в светло-сером велосипедном костюме, вдруг очутился у автомобиля и спросил его владельца:

– У вас есть брезент?

– Да, – отвечал тот любезно. – Да, мы взяли с собой брезент.

– Ну так давайте скорее! – крикнул джентльмен с серьезным лицом.

Джентльмен, сидевший в автомобиле, двигаясь, точно загипнотизированный, со странными молитвенными жестами вытащил наконец превосходный брезент.

– Здесь! – крикнул серьезный джентльмен, обращаясь к Граббу. – Держите крепче!

Все поняли, что будет испробован новый метод тушения огня. Тотчас же к брезенту протянулось множество рук. Остальные приветствовали находчивого незнакомца громкими возгласами одобрения. Брезент был протянут над горящим мотоциклом как балдахин и затем опущен, чтобы закрыть мотоцикл со всех сторон.