Текст книги "Сезон мошкары"

Автор книги: Джайлс Блант

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 24 страниц)

36

Они установили посты слежения за домом викинг-байкеров возле Френч-Ривер: два рыбака оставались в лодочке, несмотря на свирепые атаки мошкары. Два монтера сидели на столбе, хотя их мошки кусали еще нещаднее. Дежурство это длилось четыре часа, в течение которых никто не входил в дом и не выходил из него. Ни машин, ни мотоциклов около дома не было припарковано.

И все же они предприняли меры предосторожности. Четыре машины, не считая их собственной, оснащенные пулеметами и пуленепробиваемыми щитами. Они трудились не жалея сил. Взломав переднюю дверь, произвели быстрый осмотр дома, комнату за комнатой, и заключили, что дом пуст. Осмотр они закончили в кухне, выглядевшей так, словно ее вычистили профессиональные уборщики. Кухонные принадлежности, раковины и столы просто сверкали.

– Да я бы их и к себе в дом охотно пригласила, – сказала Делорм. – Пусть помогут с уборкой, пока меня дома нет.

Судя по всему, в доме не жили и даже сюда не наезжали. В трех комнатах, по-спартански обставленных самым необходимым, стояли койки армейского образца. Шкафы и кладовки были пусты и пахли дезодорирующим распылителем. Паркетный пол весь в щербинах и потертостях, какие оставляют тяжелые башмаки. В холодильнике они нашли джем, йогурт и соус-карри, которые на поверку оказались именно джемом, йогуртом и соусом-карри и ничем иным.

Кардинал спустился в полуподвал. Там пахло озерными и речными запахами, навевавшими воспоминания о сине-белом просторе, но все забивал запах труб и бетона. Пол на зависть гладкий по сравнению с лунными кратерами в собственном подвале Кардинала. Он заглянул под лестницу, осмотрел внутренность, так же как и внешние панели сушилки и стиральной машины. Сплошное запустение – пыль, плесень и паутина.

В комоде из «Икеи» обнаружилась темно-синяя футболка с надписью крупными буквами на спине: «Полицейское управление Нью-Йорка».

– По крайней мере, в чувстве юмора им не откажешь, – заметила Делорм.

– Но спрашивается, почему группа таких боевых канадских парней, как викинг-байкеры, заимев дом в таком живописном месте, не пользуется им?

– Может, они мошкару не любят, – сказала Делорм. – Лично я не разделяю все эти восторги относительно загородных домов. Приезжаешь в такой, и оказывается, что здесь шумнее, чем на Мэйн-стрит.

– Мне это знакомо, – сказал Кардинал.

Собственный его дом был тихим убежищем, круглый год атакуемым снегоходами, моторками и всеми другими мыслимыми разновидностями двигателей внутреннего сгорания.

– Здесь так чисто, что можно подумать, будто они ожидали обыска.

– Да, мне такое тоже пришло в голову, – сказал Кардинал. – А может быть, это они просто так, на всякий случай. Ведь как-никак убили их товарища.

Он потянул за уголок экземпляр «Алгонкинского магнита». Первая страница была посвящена новости двух-трехнедельной давности: победитель ежегодного конкурса сумел отгадать, в какой именно день вскроется озеро Ниписсинг.

– А с другой стороны, – сказал Кардинал, – может, дом этот слишком опасное местечко для проживания. Потому что, если это перевалочный пункт для торговли наркотиками, никому не охота здесь жить. Случись рейд, и виновным в первую голову окажется тот, кого обнаружат в доме.

В пустом доме гулко разнесся голос Арсено – он звал их.

Нашли они его стоящим на четвереньках и исследующим внутренность шкафа. Одну доску пола он уже снял.

– Я нашел здесь в глубине частички белого порошка. Их совсем немного, но для экспертизы достаточно. Ведь порошок этот летучий, и чисти не чисти, что-нибудь да останется. Думаю, они хранили здесь порядочное количество наркотика. И тайником этим пользовались не один раз.

– Стало быть, теперь мы точно знаем, что это перевалочный пункт торговцев героином, – сказала Делорм. – Я потрясена. Другого слова не найти.

– И сторожить всю партию они оставили одного Вомбата. О чем это говорит?

– О том, что для них это дело самое обычное. Совершенное не раз и не два.

– Именно. Они чувствовали себя абсолютно уверенно. Но потом приходит кто-то и не только грабит их, но и убивает Вомбата, расчленяя его тело. Кто же мог такое сотворить?

– Возможно, банда конкурентов?

– Но каких и откуда? Других байкерских сообществ ближе чем в Торонто здесь нет, иначе мы бы об этом знали. Эй, Желаги! – крикнул Кардинал куда-то в прихожую. – Ты Вомбата по «Викласу» пробил?

Дверной проем загородила массивная фигура Желаги:

– Нет его там. Нигде не упоминается и ни с кем не связан.

– И даже в «висяках» его нет?

– В «висяках» не в «висяках» – нет, и точка.

– А про знаки на стене тоже ответа нет? Может, ты не посылал?

– Посылал конечно. – Казалось, Желаги обиделся. – Я просил их проверить и то, и это. Заключение утром вам на стол положил.

– Не могу себе представить, что им не удалось ничего нарыть, – сказала Делорм. – На них это непохоже.

– Лучше подумаем насчет оружия, – сказал Кардинал. – Нам известно, что Вомбат выкрал его где-то примерно месяц назад.

– Но напасть с ним на Клыка после своей смерти он не мог.

– Верно. Значит, убивший Вомбата, кто бы он там ни был, заодно стащил у него и пушку. Позднее он или она разрядили ее в Терри Тейт и Клыка. Каждый из них связан тем или иным образом с наркоторговлей – Терри через брата. Но кроме пуль, ничем существенным, объединяющим Терри с Клыком и Вомбатом, мы не располагаем.

Делорм в раздумье морщила лоб.

– Что? – спросил Кардинал. – О чем ты думаешь?

– А если предположить, что байкеры говорят правду – что кто-то посторонний их ограбил и что Вомбата сами они не убивали, так, наверное, это дело рук серьезного преступника, не такого, с каким запросто в обычной жизни могла общаться Терри Тейт, да и Клык тоже. Ведь этот тип за короткое время убил двоих, хотел убить и третьего. Такое можно расценить как крайнюю жестокость, редкую даже в среде наркодилеров, – впечатление, что он просто ищет повод убивать.

– Согласен. А это значит, что он, вероятно, все еще не оставил своих поползновений.

37

Изучение энтомологии и в связи с этим необходимость практических занятий подтолкнули Энгуса Чина организовать среди поросших соснами холмов территории Канадского Северного университета нечто вроде опытных полей, где он сейчас и собрал группу студентов – своих подопечных. Они сгрудились в березовой роще, склонившись, как над гробом, над трупиком дохлой крысы. Крыса была помещена в клетку, словно чтобы помешать ей сбежать, но на самом деле ограждение это должно было уберечь ее от более крупных плотоядных – лис, собак и ворон, в то время как мухам и личинкам дозволялось поедать крысу в свое удовольствие.

Увидев приближающихся к нему Кардинала и Арсено, доктор Чин поручил студентам самостоятельно продолжать работу, осматривая другие важные поля и производя записи, которые он с ними впоследствии обсудит. Мистера Филберта он подвел к пришедшим, придерживая его, как слепого, за локоть.

– Вы уже осматривали нашу маленькую лабораторию на свежем воздухе?

– Хм… нет, – отвечал Кардинал. – Было бы крайне интересно ее когда-нибудь осмотреть, но сегодня у нас для этого мало времени.

– Не беда. Будем говорить на ходу. Так это обычно называется в кино. Примерно раз в год ко мне обращаются с просьбой выступить в качестве консультанта телевизионной постановки или картины. Это гораздо менее интересно, чем можно подумать.

Он махнул рукой в сторону заключенного в клетку и обглоданного трупика:

– У нас, видите ли, имеется восемь так называемых опытных площадок, на каждой из которых ведутся наблюдения за трупом. Крысы поступают к нам уже дохлыми.

– За это ответственен факультет психологии, – заметил Филберт. – В психологии немало дохлых крыс.

– Мы одновременно помещаем их в разные условия, а затем наблюдаем, кто из насекомых и как долго станет пировать на трупе. Наблюдения эти нас очень развлекают, не так ли, мистер Филберт?

– Развлекают некоторых из нас. Остальные занимаются делом, которым предпочли бы заниматься мы.

– Мистер Филберт стал очень самонадеян, потому что получил очередной грант за свои макабрические опыты над ДНК. Министерство юстиции, Служба государственной безопасности от него просто без ума. Конечно, почему бы нет? Ведь это мой ученик.

Филберт ткнул пальцем в сторону клетки, стоявшей подальше:

– Видите, вот это мы поместили на южной стороне. Здесь много солнца, что ускоряет процесс разложения.

– Ускоряет, – подтвердил Арсено. – По-моему, процесс этот вообще окончен.

– Перешел в сухую стадию, – сказал Чин. – Все соки постепенно вытекли. Но панцирным жучкам сейчас раздолье. – Он опустился на корточки перед трупиком. – Да, вот они, тут как тут. Жуют, вгрызаются… Хр-хр. – Он распрямился. – А теперь давайте посетим ее сородича на противоположной стороне холма.

– Нам требуется ваше заключение, док, по поводу ранее представленных вам образцов. А кроме того, мы принесли вам и кое-что новое.

– Чудесно, чудесно. Чем больше, тем лучше.

Они спустились с другой стороны холма к кампусу. За деревьями было видно, как студенты играют в мяч. Крики их гулко разносились среди холмов. На кисть его руки села мушка, и он смахнул ее. Она опустилась на другую его кисть и укусила его.

– Вот, глядите. Этот грызун был помещен сюда в то же самое время, что и его сородич на другом склоне холма. Но здесь, как говорится, мы наблюдаем совершенно иную картину.

Крыса почернела, и трупик весь сочился влагой.

– Как называется эта стадия, мистер Филберт?

– Черное гниение. Так это именовалось в некоторых из ваших лекций.

– Ц-ц-ц… Такое количество сарказма в человеке столь молодом… Да, это черное гниение. Совершенно иная стадия процесса на том же временном отрезке после смерти организма. И что самое интересное: вы можете наблюдать за этой крысой хоть целый день и не увидеть здесь даже одного-единственного панцирного жучка.

– Ни одного и ни парочки.

– О, мистер Филберт, вы все время отпускаете шпильки в мой адрес.

Чин опять присел рядом с клеткой.

– Да, здесь имеются Calliphoridae и Sarcophagidae еще в стадии куколки. Удивительно, как разница в несколько градусов может изменить всю картину. Впрочем, зима – это совершенно другое дело.

– До снега, после снега, – подхватил Филберт, – выше нуля, ниже нуля – тут уж совсем впору запутаться.

Кардиналу и самому случалось иметь дело с трупами, найденными зимой, но сейчас он не хотел вдаваться в подробности. Не пора ли отправиться в лабораторию и перейти непосредственно к делу?

Чин провел их мимо еще двух клеток с дохлыми крысами, комментируя картину, как это делают музейные гиды. Наконец они очутились в лаборатории, и Чин снял с полки какую-то папку. Пролистав ее с начала до конца, он извлек оттуда несколько компьютерных распечаток и углубился в них.

– Вот, пожалуйста. Труп ваш пролежал не меньше трехсот двенадцати и не больше трехсот тридцати шести часов.

– Четырнадцать дней, – подсчитал Кардинал. – Но это вы нам сказали и в прошлый раз.

– Ну а теперь это установлено совершенно точно, так что может использоваться в суде. В разновидностях насекомых мы теперь не сомневаемся, так как дали им возможность вызреть. Уверен, что мистер Филберт будет рад свидетельствовать для вас в суде. Вряд ли у него найдутся другие дела.

– О, конечно, лишь томительные часы одиноких прогулок, – сказал Филберт. – Почему бы вам не продемонстрировать факты?

Чин повернул в их сторону монитор, и на экране высветилось изображение.

– Последовательные стадии, – сказал Чин. – Все стадии развития членистоногих мы вносим в наши базы данных.

– Имеется в виду, – сказал Филберт, – что вношу их я, он же лишь получает за это аплодисменты.

– Мистер Филберт – вовсе не ученый. Он сбежал из сумасшедшего дома, и я был бы вам крайне признателен, если б вы забрали его у меня, когда будете уезжать. – Чин набрал что-то на клавиатуре, и изображение поменяло цвет, потом слева появился список, а экран заполнили цифры.

– Слева мы вводим данные обнаруженных нами Calliphoridae, Cynomyopsis, Staphylinidae и прочих. У каждого из них имеется свое время яйцекладки, окукливания, свое время развития. Вы вводите в компьютер все эти данные, отмечаете стадии развития, а далее и компьютер вам по существу не нужен. Вы лишь суммируете количество дней. Единственная цифра, объясняющая нам возможность нахождения этих существ в одном месте и в одно и то же время, это…

Чин нажал кнопку «Ввод», и экран высветил цифры.

– От трехсот двенадцати часов до трехсот тридцати шести, – сказал Кардинал. – Весьма наглядно.

– Против науки не попрешь. – Чин поднял на них взгляд и улыбнулся. – Даже Филберт это понимает.

– Да что там я, – сказал Филберт, – ничтожный прихвостень, и больше ничего.

Арсено вытащил два пузырька и передал их доктору Чину.

– А вот другое мертвое тело, – сказал он. – Можете что-нибудь сказать, исходя из этого?

– Ну, здесь в основном яйца. Куколок почти нет. Труп свежий, не так ли?

– Правильно.

Доктор Чин, постучав по пузырьку, извлек из него одно яичко и сунул его под микроскоп. – Phorma regina – ну, это встречается где угодно. – Он подсунул под микроскоп еще одно яичко. – Lucilia illustris, – сказал он, поправляя фокус. – Зеленая муха. Любит открытые сухие места.

– Подходит к нашему случаю, – сказал Кардинал.

Доктор Чин положил под микроскоп еще одно яичко и стал вертеть взад-виеред колесико.

– Phaenicia sericata. Известная также как овечья муха. Обитает на ярком солнце. Появляется рано. В первую очередь – на озерах. В открытых солнечных местах. Я бы сказал, что в данном случае с момента смерти прошло часов двенадцать-четырнадцать.

– Тело так и выглядит, – сказал Арсено.

– Но в первом случае названных разновидностей вы не обнаружили, – сказал Кардинал.

– Да уж. Первая жертва лежала за водопадом и находилась там две недели. Подобных насекомых при таких обстоятельствах ожидать не приходится. И наоборот. На свежем трупе мы не найдем Суnomyopsis cadavarina. Но не понимаю, зачем было обращаться ко мне по поводу второго трупа. По содержимому желудка и температуре тела эксперт совершенно правильно установил время смерти.

– Во втором случае мы нашли еще кое-что, – сказал Кардинал. – Арсено это нашел.

Арсено протянул еще один пузырек. Чин поднес его к свету.

– Частичка куколки?

– Она была совершенно отдельно. Находилась футах в восьми от тела.

– В восьми футах? – Открыв пузырек, Чин вытащил чешуйку и положил ее на стеклышко. – Бывает, что личинки оказываются довольно далеко от тела, – сказал он. – Но эта разновидность прыгучестью не отличается. И воды вблизи второго трупа тоже ведь не было, не так ли?

– Верно. Ни озера, ни ручья ближе чем на милю вокруг.

– Это частичка куколки Cynomyopsis на третьей стадии. На первом трупе этой разновидности было много, но на втором насекомых старше первой стадии мы не найдем. Труп не такой старый, чтоб привлекать myopsis. Частичка эта ко второму трупу не может иметь отношения.

– Есть! – И Арсено в знак победы поднял согнутую в локте руку.

– Спокойно, – сказал Кардинал. – Если я вас правильно понял, частичка эта не могла соскочить со второго трупа, верно?

– Верно.

– Тогда непонятно, каким образом кто-то мог перенести ее с первого трупа.

– Не обязательно с него, – возразил Чин. – Она могла быть перенесена с чего угодно. С любого гниющего тела – мертвого животного, например. Перенести мог охотник, турист, кто угодно.

– Какое разочарование! – воскликнул Арсено. – Вы хотите сказать, что находка моя ничего не значит?

– Она может значить очень много, – сказал Чин, – но с помощью энтомологии доказать это я не могу.

– Вот уж попал пальцем в небо, – посетовал Арсено. – А я-то думал, что это важно.

– Можно мне это поисследовать? – спросил Филберт. – Подержать у себя день-другой?

– Зачем? – спросил Чин. – Список разновидностей составлен.

– Разрешите мне это подержать, и, может быть, я сумею быть чем-то полезен.

– Возможно, это и не бог весть что, – сказал Арсено, – но все-таки какое-никакое, а доказательство. Я оформлю акт передачи, а вы распишетесь, после чего мне надо посмотреть холодильник, в который вы собираетесь его поместить.

Вскоре Кардинал и Арсено покинули лабораторию. По пути к машине Арсено сказал:

– Как ты считаешь, мог какой-нибудь случайный человек, турист, занести личинку на наше место преступления?

– Маловероятно, – сказал Кардинал. – Возможно, но маловероятно.

– Говорят, убийцы возвращаются на место преступления. Может, он за чем-нибудь вернулся, оставил там что-нибудь, забыл. В случае с Вомбатом и всей этой расчлененкой убийца мог, черт возьми, вернуться за какими-нибудь недостающими частями тела.

– Есть и другая возможность, – сказал Кардинал.

– Да?

– Нишинейб-Фоллз однажды уже сослужили ему хорошую службу. Так он мог вернуться туда для нового убийства.

– Но Клыка убили около Вест-Рок.

– Я имею в виду Терри Тейт.

38

Обычно наркомана представляют отчаявшимся человеком, который целыми днями только и делает, что изобретает, как бы достать очередную дозу. Задыхающийся, с блуждающим взглядом, взмокший от пота, он забирается в укромный угол, прячет под влажными от пота простынями телефон и набирает номер верного человека. И когда знакомый отказывается дать ему товар в долг, он начинает названивать приятелям, связь с которыми потерял уже много лет назад. Он просит одолжить денег, обещает вернуть их уж конечно же с процентами. Затем, как молния, его пронзает мысль: что бы такое продать? Музыкальный центр? Коллекцию дисков? Это в том случае, если у него еще остается что-то на продажу. Когда все мыслимые предметы, за которые можно выручить деньги, из дома исчезают, а наркоман имеет сколько-нибудь привлекательную внешность, он пытается торговать собственным телом. Если же тело его не выдерживает критики, остается воровать. И наркоман наносит неожиданный визит какому-нибудь живущему неподалеку родственнику, старинному приятелю или просто неудачливому знакомому. После чего стоит тому отвернуться, и магнитола, каминные или ручные часы либо какая-нибудь серебряная памятная безделушка исчезают в недрах рюкзака страждущего.

Многие наркоманы иной раз действительно делают нечто подобное. Но чаще планов, как раздобыть следующую дозу, они не строят, потому что план этот у них давно уж разработан и стал их повседневной рутиной. Ведь вся жизнь их в конечном счете крутится вокруг дозы.

Нет, что на самом деле больше всего занимает мысли наркомана, так это размышления о том, когда и как он бросит свою пагубную привычку. Обычно он предается этим размышлениям по утрам. Вот сегодня я выкурю трубочку, сделаю укол, опорожню эту ампулу, а завтра утром – нет, чтобы попытка на этот раз оказалась действенной, а план избавления реальным, – пусть это будет следующий понедельник, даю себе еще одну неделю срока – в следующий понедельник я отправлюсь на занятия по программе «двенадцать шагов», начну впитывать всю эту премудрость, в которой они поднаторели, и совершенно преображусь. Это будет нелегко, но к понедельнику я подготовлюсь. Да, правильно. Выбираем понедельник.

Проходят дни, недели. Наркоман уже видит, как начинает программу постепенного отвыкания, за которым последует воздержание. Жизнь его станет полниться пленительным – и вовсе не унылым – бесстрастием. И настанет день, когда при виде горки белого порошка он не почувствует ни малейшего влечения, а рука не потянется к шприцу.

Так это происходило и с Кевином Тейтом. Последний его курс постепенного отвыкания от вдыхания порошка привел его к подкожным инъекциям, а там все началось опять со скоростью машины, на которой самоубийца решил броситься в пропасть. Повторилось то же, что и всегда, начиная с последних классов школы.

Он знал, откуда образовалась в его жизни эта дыра, пустота, заполнить которую мог, как казалось, один героин. В десять лет он стал сиротой, и хотя взявшие его в семью дядя с теткой, да и сестра, делали все, что только можно, жизнь стала иной. Как будто почва ушла у него из-под ног, и все стало зыбким и призрачным.

А Терри, казалось, это нипочем. Ей исполнилось пятнадцать, и она вроде бы вполне приспособилась к жизни. В то время как Кевин все больше отбивался от рук и новые родители вечно его наказывали – запрещали то одно, то другое, не разрешали смотреть телевизор, урезали карманные деньги – словом, безнаказанными его проступки не оставались, Терри вечно заступалась за него, улещивала тетку с дядей, чтоб были с ним не так суровы. И вечно уговаривала его вести себя получше. Казалось, жизнь их раз и навсегда предопределена, распорядок ее был вписан жестокой рукой в книгу судьбы в тот момент, когда самолет, на котором летели их настоящие родители, устремился вниз и уткнулся носом в землю.

Иногда Кевин ловил себя на том, что сердится на сестру за ее умение пережить трагедию так легко, выйти из нее неуязвимой и, в отличие от него, безмятежной, как ни в чем не бывало. Терри окончила колледж и завоевала себе место в театральном мире Ванкувера. Кевин же колледж бросил, посчитав, что ученая степень поэту ни к чему. А потом, сконцентрироваться на Шекспире или Джоне Донне, когда все мысли заняты добыванием следующей дозы, крайне затруднительно. Вскоре после того, как с колледжем было покончено, Кевина арестовали, найдя у него столько героина, что хватило бы на десятерых.

Пока что ему удавалось скрывать вновь проснувшуюся в нем тягу от Леона и Рыжего Медведя. Он носил футболки с длинными рукавами, а кололся лишь поздней ночью. Правда, бывало, он иногда залезал в баночку, чтобы извлечь из нее щепотку-другую, но лишь когда хотел собраться или обрести силы на оставшиеся до вечера часы. Но, не считая дня, когда был убит Клык, получить настоящую полноценную дозу он позволял себе только после полуночи.

Пока что он ухитрялся держать их в неведении: ведь притворство – это первейшее из искусств, которые осваивает наркоман. Но бесконечно продолжаться это не могло, терпеть становилось все труднее, а значит, надо бежать, что он и без того собрался сделать. Да, таков был его план. Воздержание и никаких наркотиков до конца его дней – вот цель, которую он себе поставил. А с воздержанием прояснится и ум – состояние, которого он не испытывал, начиная с… каких лет? Четырнадцати? Пятнадцати? Вот что ему надо, а вовсе не наркотический дурман. Не собирается он бездарно тратить время, околачиваясь в «Розовом бутоне» в компании таких, как Леон. Не пройдет и трех месяцев, как он очутится на греческом острове и будет жить, как жил Леонард Коэн в бытность свою молодым поэтом. Он будет есть овечий сыр, пить козье молоко и работать над книгой стихов, где соберет все свои мысли и чаяния и суммирует все, что знает о поэзии.

Но как выбраться из лагеря и порвать с Медведем раньше понедельника, он себе не очень представлял. Дело осложнялось и тем, что сейчас он был так взвинчен, что не мог совладать даже с четверостишием, не говоря уже о сложных, многоплановых произведениях, которые он себе наметил. Но наступит день, и он вырвется отсюда. Он уже позвонил в Центр исследования наркозависимых и их реабилитации на Колледж-стрит и записался на прием в понедельник после двенадцати.

Но к этому надо было еще подойти. Деньги у него имелись: благодаря организаторским способностям Рыжего Медведя банковский счет его неплохо пополнился. Однако несколько дней придется как-то протянуть. Он должен не сомневаться, что героина хватит и на несколько ночей, и чтобы дожить до Торонто.

Собственные запасы Кевина исчерпались, как исчерпались они и у Леона, о чем он случайно проведал. Но, несмотря на жестокую тамошнюю конкуренцию, он все же ухитрился раздобыть себе в городе крошечку героина, которого хватило на день, прожитый как в тумане. Он пока в хорошей форме – симптомы ломки начнутся часов через двенадцать, – но уже сейчас пора пошевелиться и проявить активность.

Еще час назад он выключил свет и с тех пор вел наблюдение из окна. В лагере не чувствовалось никакого движения. Апофеозом активности было появление мокрого енота, полчаса назад просеменившего мимо кривых столбов волейбольной площадки. Вскоре после того хижина Рыжего Медведя погрузилась во тьму. Кевин надел кроссовки «Адидас» и отворил входную дверь.

Дождь лил и ослабевать не собирался. Вот и хорошо – мошкары не будет. Сначала самое простое. Он быстро, за двадцать секунд, добежал до хижины Леона и секунд двадцать покрутился в тылах лагеря. Местность там лесистая, но и тропинок много. Кроссовка его угодила в лужу и зачерпнула воды.

Потом настал черед двери. Беззвучными шагами он прошел к фасаду строения. С этой частью плана Кевину повезло, потому что купить замки на двери поручили именно ему, и он предусмотрительно позаботился о запасных ключах. Лишь к двум ключам он не имел дубликатов – к ключу, который охранял неприкосновенный запас, и к ключу от вонючего сарайчика у дальнего конца лагеря, где резал своих козлов, кур и прочее Рыжий Медведь. Ответственным за эти ключи Медведь назначил Леона, позднее вообще перепоручив ему заботу о наркотике. Конечно, не все его запасы хранились в лагере. В основном их прятали в месте, неизвестном Кевину. «Это для твоей же безопасности, – уверял его Рыжий Медведь. – Лучше тебе не знать». В лагере держали всего несколько унций для небольших сделок в промежутках между крупными операциями.

Кевин точно знал, что и как он должен сделать. Наблюдательность наркомана, оценивающего запасы, не знает себе равных. Он знал, где прячет ключ Леон. Ключ был на цепочке, прикрепленной к ременной петле, а другой своей стороной – к правому переднему карману его джинсов. Куда вешает свои джинсы Леон на ночь, он тоже знал. Они всегда висели на спинке стула, и очень часто ключи вываливались из кармана и болтались в воздухе.

Несколько минут Кевин стоял прислушиваясь. Сердце у него колотилось, и внезапно ему захотелось писать. Ни единого звука внутри хижины. От дождя уже намокли капюшон и плечи его шерстяной рубашки. Он собирался надеть кожаную куртку, но побоялся, что куртка будет шуршать. Все надо предусмотреть.

– Ваши прародители в поэзии, как утверждалось, – Колридж и Бодлер. – Это вернулся Мартин Эмис, чье красивое насмешливое лицо маячило сейчас между сосновых стволов. – Часто ли, на ваш взгляд, приходилось этим литературным гигантам таскать наркотики у их спящих товарищей?

Не надо, Мартин, не сейчас.

– Это истинная правда, что Колридж знал толк в опиуме, которому он даже отдал дань восхищения в «Кубла Хане». Но представить себе Сэмюэла Тейлора Колриджа, рыскающего по лесам северного Онтарио в отчаянной жажде «щепоточки», как вы говорите, довольно трудно.

Разумеется. Ведь опиум был тогда разрешен.

– И так же трудно представить себе автора «Сказания о Старом Мореходе» якшающимся с отъявленными сбытчиками наркотиков. Может быть, вы разъясните вашим читателям, каким образом наркотики сопрягаются с вашим искусством?

– Не в бровь, а в глаз, Мартин! Может, никакой я и не поэт, а? Обыкновенный наркоман, вот и все.

Издевательская ухмылка Эмиса и он сам скрылись между соснами за завесой дождя.

Ключ Кевин прихватил с собой. В скважину ключ лег совершенно беззвучно. Дело верное, и волноваться не стоит, если только не проворачивать его до конца, а продвинуть лишь настолько, чтоб приоткрылась дверная рама. Раскрывать дверь полностью, с щелчком, не стоит. Он всем телом надавил на дверь, и она отворилась на полдюйма. Достаточно. Сойдет.

Войдя внутрь, он прикрыл дверь, но запирать ее на задвижку не стал. Он вжался в стену. Если Леон сейчас проснется, он, Кевин, конченый человек. Напрягая каждый мускул, он вслушивался в дыхание Леона. Слушать мешало биение собственного сердца, отдававшееся в ушах. Но вот – дышит медленно, размеренно. Он различал в темноте силуэт – Леон лежал, свернувшись клубочком, лицом к стене.

Джинсы висели как обычно – на спинке стула, но, чтобы добраться до них, Кевину предстояло пересечь комнату. Он знал, что некоторые половицы скрипят – вон та, с дыркой, и та, что идет от дальнего конца подоконника. Но может, есть и другие скрипучие половицы. Если что, Рыжий Медведь убьет его. Убьет непременно. Вопрос только, сам ли убьет или перепоручит это Леону. Вот почему я и бросаю наркотики. Привычка то и дело ставит мне невыносимые условия.

Половица скрипнула. Леон шевельнулся, но остался лежать в том же положении. До стула еще метр. Нет, ступать на другие половицы он не рискнет. Вместо этого он перегнулся в талии и стал тянуться к карману. Крайне неудобная, мучительная поза, но к карману ему удалось прикоснуться. Напрягшись всем телом, он потянулся сильнее, встав на цыпочки. И вот уже цепочка у него в руках. Он рванул ее вверх, чтобы выдернуть ключи из кармана.

Но это было даже не полдела. Предстояло беззвучно отцепить ключи, подойти с ними к складу, взять некоторое количество наркотика, но и это еще не все – ведь придется вернуться в хижину Леона и положить ключи, не разбудив владельца.

Потянув за цепочку, Кевин приблизил к себе джинсы так, чтобы можно было открепить цепочку от ременной петли. Затем, оттолкнувшись ногой, он сделал гигантский шаг к двери. Ничто не скрипнуло. Дыхание Леона было прежним – медленным, размеренным. Еще один шаг. Ни скрипа. Теперь он был возле двери и выскользнул наружу. Дверь он беззвучно прихлопнул, но запирать не стал.

Спрыгнув с крыльца, он молнией метнулся к задам хижины.

Теперь надо взять побольше наркотика, чтобы хватило до понедельника, а там уж я буду чист и трезв как стеклышко. До конца жизни. Никаких поблажек себе, никаких временных послаблений. Я больше не могу. Хватит. Мысль о выздоровлении так прочно укоренилась во мне, что я даже физически начинаю чувствовать, что выздоравливаю.

На самом же деле минуту спустя он, стоя на крыльце хижины, где хранился неприкосновенный запас, всовывал в замок ключ Леона. Он окинул внимательным взглядом хижину Рыжего Медведя. Света в ней по-прежнему не было. Внезапно ему представился Рыжий Медведь, как он выскакивает из двери с разделочным ножом в руке, бормоча нараспев, как он это делал в тот вечер, когда принесли в жертву свинью.

Эта хижина пахла иначе, чем остальные. Она была цементной, и запах был как в погребе. Даже окна были заложены цементными блоками. Внутри они поддерживали видимость сарая – стояли грабли, косилка, ведро с черпаком. А в дальнем углу к стене был прислонен открытый мешок с цементом. Ничто не должно было пробудить любопытства случайно вторгшегося сюда охотника за пейзажами.

Кевин сразу же направился к мешкам с цементом и запустил руку внутрь. Наркотика оказалось больше, чем он предполагал. Видимо, Рыжий Медведь пополнил запас, не уведомив их, потому что мешочков на одну унцию было три – запамятовать Кевин не мог. Представлялся редкий шанс. Что, если взять все три мешочка? Смыться отсюда прямо сейчас и продать порошок в Торонто? Подзаработать лишнее, поколоться во время переходного периода.