Текст книги "Реквием в Вене"

Автор книги: Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 19 страниц)

Гросс вновь чуть было не прервал его, но Вертен наступил ему под столом на ногу, чувствуя, что Краус наконец приближается к теме.

– Я являюсь частью этой огромной вонючей луковицы, возможно, даже в самой ее сердцевине. Я внимаю всему как издатель. Люди пишут мне, останавливают меня на улице, чтобы поделиться со мной секретами, оставляют послания через официантов в кофейнях. Несколько друзей и я регулярно встречаемся за столом в кафе «Централь», где мы еженедельно сходимся, чтобы обсудить события, кипящие в горниле жизни, коим является Вена. Эти друзья, в свою очередь, принадлежат к другим кружкам, таким как окружение или Фрейда, [50]50
  Зигмунд Фрейд (1856–1939) – австрийский врач, основатель психоанализа.


[Закрыть]или Шнитцлера, [51]51
  Артур Шнитцлер (1862–1931) – известный австрийский писатель, представитель импрессионизма венской школы.


[Закрыть]или Климта, или Лооса, Виктора Адлера, Маха. Даже, что чрезвычайно важно для вас обоих, Малера.

Он наградил их еще одной своей улыбочкой рептилии с плотно сжатыми губами, блеснув глазками за крошечными стеклами очков.

– Короче говоря, господин Краус?.. – подытожил Гросс, теперь уже окончательно потеряв терпение.

– Доктор Гросс, я уверен, что вы не сможете вынести длинную версию. Дело может кончиться апоплексическим ударом.

– Тогда излагайте короткую, – потребовал Гросс.

– Список получается обширным, – задумчиво произнес журналист. – Первое, что мне приходит в голову, так это несколько возможностей. Вы совершенно зря сбрасываете со счетов женщин…

Вертен и так зашел довольно далеко в доверии к Краусу, описав ему в общих чертах возможную угрозу Малеру. Не всплывет ли эта угроза в печати в журнале Крауса? Журналист дал слово чести, что нет, но Вертен не стал бы биться об заклад по этому поводу.

– …ибо лично мне известно, что Герта Райнгольд пришла бы в восторг от кончины Малера.

– Моцартовское сопрано в Придворной опере? – уточнил Вертен.

– Да, и ее жалоба просто восхитительна. В прошлом месяце на репетиции «Волшебной флейты» он заставил ее пропеть слова «Умри, ужасное чудовище!» тридцать раз подряд, поскольку Малер был недоволен ее исполнением. В конце концов она просто выкрикнула эти слова в лицо самому Малеру, остановив всю репетицию. Но она – всего-навсего женщина. Однако современная освобожденная женщина нашего времени, как я полагаю, должна быть включена в список возможных злодеев. Тем не менее что такое освобожденная женщина? Всего-навсего рыба, борьбой добившаяся выхода к берегу.

Еще одна острота, которая вскоре придаст перца страницам «Факела», подумал Вертен.

– Может быть, стоит обратиться к кандидатам мужского пола? – подсказал Гросс, чувствовавший себя ужасно неудобно на стуле из гнутого дерева с его изящными очертаниями. Он давно прикончил свой кофе, и ложка стояла в его чашке вверх тормашками.

– Видите ли, на вашем месте я бы поспрашивал господина Ганса Рихтера. Он был одним из дирижеров при прежнем директоре, Яне, и имел все основания полагать, что будет назначен его преемником. Затем явился Малер, узурпатор его короны, как оказалось. Щекотливая история, чрезвычайно. Безусловно, Ляйтнер фигурирует на первых местах в этом списке.

– Почему так? – не без удивления поинтересовался Вертен.

– Когда Малер только прибыл из Гамбурга, он поддерживал его. Но Малер оказался чрезвычайно независимым человеком. Он не позволил Ляйтнеру выносить окончательные решения по финансам, найму и увольнению, да, собственно, по любым повседневным вопросам управления Придворной оперой. Малер без ведома Ляйтнера несколько раз ходил на прием к князю Монтенуово, чтобы отстоять свои решения. Потом, конечно, мастер сцены, этот парень Блауэр. Он – человек неотесанный и не ладит с Малером, они – как две стороны одной монеты. Блауэр не делает тайны из того, что требования Малера по оформлению сцены слишком уж амбициозны. Малер, собственно говоря, является последователем Аппии, – пояснил Краус, упомянув имя швейцарского новатора в области оформления сцены. – Ярый приверженец реализма, объемности и естественного освещения. В то время как наших друзей за кулисами Придворной оперы вполне устраивает продолжение устоявшихся веками принципов и традиций сцены.

– Но являются ли обиды любого из этих оскорбленных, хоть Ляйтнера, хоть Блауэра, такими значительными, чтобы…

– …чтобы служить основанием для убийства Малера? – докончил Краус фразу за Вертена. – Только не в здоровом обществе. Но ни театр, ни Вена не являются здоровым местом.

– Вы видите врагов только в Придворной опере? – спросил Гросс, продолжая делать упор на интересующий его предмет.

– Как это говорят у вас, у криминалистов? – Краус поднял глаза к сводчатому потолку, как бы ища ответ там. – Мотив и благоприятная возможность. Второй пункт имеет чрезвычайное значение для этих людей. Но существуют и другие, у которых может быть меньше благоприятных возможностей. Эберхард Хасслер, музыкальный критик из «Дойчес Фольксблатт», был и остается откровенным критиком Малера. Его нападки исходят в основном из того факта, что Малер – еврей. Хасслер – неистовый антисемит; он считает, что Малер разрушает венские музыкальные традиции своими «восточными теориями», уж не знаю, что он имеет в виду под этим. Мотив есть, но, вероятно, мало благоприятных возможностей. Вот мне тут же пришел в голову еще один человек. Глава клаки, Петер Шрайер, поднял страшный шум, что Малер изгнал его и его подопечных со спектаклей. Малер не желает, чтобы незаслуженные аплодисменты разрушали движущую силу его дирижирования. Но Шрайер и его приятели зарабатывают себе на жизнь этими аплодисментами, оплачиваемыми как певцами с репутацией, так и начинающими. Шрайер написал в письме, на опубликование которого в моем журнале надеялся, что это – «вопрос жизни и смерти». Я бы сказал, что здесь мы имеем и мотив, и, возможно, зная о его доступе на сцену, и благоприятную возможность.

– То же самое можно сказать и о Хасслере, – добавил Гросс. – В конце концов, музыкальный критик должен иметь доступ на репетиции.

Троица некоторое время пребывала в молчании; вокруг них не стихал гул разговоров; официанты, одетые в смокинги, с элегантным проворством разносили посетителям подносы с кофе и водой.

– Список действительно длинный, – подытожил наконец Гросс. – И это только те люди, которые на виду. Крайне безнадежное дело. Должен признаться, что мне наплевать на то, что все складывается против нас.

Глава шестая

Следующим вечером Малер позвонил Вертену на квартиру. Голос композитора звучал уверенно, даже резковато; похоже на то, что он полностью выздоровел от своего последнего «несчастного случая». Малер известил адвоката, что утром он убывает в свой летний отпуск в деревню Альтаусзее в западном районе Зальцкаммергута. Он и его сестра в обществе приятельницы Натали сняли на шесть недель уединенный дом, виллу Керри, примерно в получасе ходьбы от деревни. Там композитор продолжит работу над своей новой симфонией.

Малер красноречиво восхвалял сельские прелести Альтаусзее и тамошних волшебных окрестностей: чистые, глубокие иссиня-черные воды альпийского озера, окруженные отрогами горы Лозер и других возвышенностей; спокойное и скрытое очарование деревни с ее несколькими сотнями обитателей; отличные тропы для пеших и велосипедных прогулок.

– Звучит идиллически, – ухитрился вставить свое слово Вертен между сентиментальными излияниями Малера.

– Вы так думаете? Да, я полагаю, вам там понравится.

Вертен выждал с минуту, дабы удостовериться, что он правильно понял своего собеседника.

– Вы хотите, чтобы я сопровождал вас?

– Не совсем. Возможно, следить за мной оказалось бы более подходящим выражением. Конечно, на вилле нет лишних комнат, но в деревне превосходные условия в гостинице «У озера». Надеюсь, вы не возражаете, что я взял на себя смелость зарезервировать комнату для вас. В это время года необходимо проявлять предусмотрительность в подобных вещах.

– Господин Малер… – начал было Вертен.

Однако Малер оборвал его:

– Ваши обезьяноподобные наемники будут слишком выделяться на фоне этих буколических окрестностей, Вертен. Нет, я считаю, что будет достаточно вас, если вы полагаете, что моя персона нуждается в защите.

Итак, Малер обнаружил своих телохранителей, подумал Вертен. Конечно, то, что когда-то это непременно произойдет, было всего-навсего вопросом времени. Но для него явилось новостью то, что Малер выезжает на лето. Возможно, это было даже к лучшему: в конце концов, что может случиться с ним на лоне природы? Их безымянный враг вряд ли решится нанести удар в такой обстановке, где будет немедленно замечен любой посторонний.

– Господин Вертен? Вы слушаете меня?

Вертен бросил взгляд через плечо в гостиную, где за чтением сосредоточилась Берта, сияние газового света создавало теплый оранжево-желтый ореол вокруг ее лица, губы были плотно сжаты. Он почувствовал внезапный прилив всепоглощающей любви к ней.

– Да.

– Так мы увидим вас за городом?

– Да. Прекрасно.

– Отлично, – заявил Малер, хотя и без особого восторга. – Тогда мы встретимся завтра.

Вертену меньше всего хотелось оставлять Берту в Вене, но кому-то надо было заниматься поисками нового младшего сотрудника для конторы. Берта заверила его, что она сможет проследить за этим, а Гросс со своей стороны был вполне доволен возможностью продолжать свои расследования и опросы в Вене.

Он подозревал, что Гросс втайне чувствовал облегчение от того, что остается один на один с расследованием; однако Вертену ничего не оставалось делать, как только следовать за Малером за город. Конечно, ему не потребуются все шесть недель отдыха композитора. Он надеялся оценить ситуацию, а затем вернуться в Вену при первой же возможности.

Вертен сел в зальцбургский экспресс в четверг с чувством радости, слегка окрашенной некоторым ощущением вины. Он предвкушал грядущий отдых в сельской местности, ибо Вена задыхалась от жары и влажности под подернутым дымкой небом.

Однако с точки зрения погодных условий он столкнулся с полной противоположностью, как только сошел с поезда, прибывшего по узкой одноколейке в Альтаусзее.

Все два последующих дня лил дождь. Мелкий нудный дождик, заставлявший живые изгороди из давно отцветших кустов сирени скорбно свешивать свои ветви подобно плакучим ивам.

Вертен поселился в гостинице «У озера», огромном альпийском строении, увешанном оленьими рогами и с избытком оснащенном непременными принадлежностями местного представления об уюте, такими как вышитые тирольские занавесочки на окнах и стеганые пуховые одеяла толщиной в фут на кроватях; по утрам к кофе подавали булочки домашней выпечки со свежесбитым маслом. Если бы любимый бульварный герой Вертена из его коротких рассказов, граф Иоахим фон Хильдесхайм, взялся описывать эту гостиницу, то он, несомненно, описал бы ее как «агрессивно обворожительную».

Однако же Вертена мало соблазняли как местные красоты, так и дружелюбные владельцы гостиницы, семейство Вульфов. Они были неправдоподобно хороши: дружески настроенные, добродушные, с бьющим через край стремлением угодить и позаботиться о постояльцах. Что ж, иногда вещи действительно таковы, каковыми они кажутся, твердил себе адвокат, и надо только вовсю наслаждаться ими. Вульфы действительно были слишком хороши для того, чтобы быть реальными фигурами: три дочери с белокурыми головками, наряженные в народные альпийские костюмы с вышитыми блузками, корсажами и пышными юбками, обслуживали постояльцев в столовой; их розовые щеки, даже когда Вертен уплетал за обе щеки бифштекс из свежей оленины или гуляш из легких горного козла, служили адвокату постоянным напоминанием о том, что надо бы побольше дышать свежим воздухом и двигаться. Старшие сыновья, равным образом белокурые и голубоглазые, великолепные в своих кожаных штанах и белоснежных рубахах, выполняли роль прислуги в гостинице, принимали постояльцев за стойкой, носили багаж, сопровождали в качестве проводников склонных к приключениям любителей исследовать местность. Госпожа Вульф командовала на кухне, в то время как ее супруг держал в руках бразды правления заведением и играл роль его доброжелательного хозяина.

Оба родителя были темноволосыми, а потому Вертен не переставал дивиться их белокурому потомству; это изумление и его последующие краткие записи о семействе стали первыми признаками возрождения его творческой энергии, создания зарисовок состояния умов Австрии. Хотя, возможно, думалось ему, такую творческую деятельность лучше направить на запись подробностей тех случаев, в расследовании которых ему довелось участвовать, чем на похождения литературных героев типа его франтоватого графа фон Хильдесхайма.

По вечерам семейство Вульф после ужина развлекало своих постояльцев музыкальными представлениями. Они распевали альпийские песни под аккомпанемент гитары господина Вульфа и аккордеона его супруги. Вертен вообще-то не был поклонником этого инструмента, зачастую издающего резкие звуки с присвистом, но в руках госпожи Вульф он превращался в источник мелодичной радости с оттенком грусти.

Однако сегодня, в субботний день, унылая альпийская погода, дрогнув, отступила. Пар поднимался от влажной земли под теплыми лучами высоко стоящего в небе солнца, и Вертен вознамерился навестить обиталище Малеров. Он был там только один раз, во второй половине дня своего прибытия, и на обратном пути в гостиницу ухитрился промокнуть до нитки, чудом не угодив в разбушевавшуюся позже грозу, которая метала косые зигзагообразные копья электрических разрядов разгулявшихся природных сил, пронзающих озеро, казалось, до самого дна.

Какую же разительную перемену принесли эти два дня, ибо теперь погода была ясной и чудесной. Птицы сопровождали его своим пением на пути по раскисшей от грязи дорожке, ведущей из деревни. Время от времени проезжала телега, запряженная волами, и погонщик бросал подозрительный взгляд в сторону адвоката из-под надвинутой на глаза альпийской шляпы, украшенной сбоку пучком волос из бычьего хвоста. Однако же подозрение сменялось теплым приветствием, когда Вертен произносил традиционное сельское: «Grüss Gott!» [52]52
  Мир вам! (нем.)


[Закрыть]Адвокат умышленно избегал его в Вене, выбирая вместо этого более сухое или нейтральное «Guten Tag» [53]53
  Добрый день (нем.).


[Закрыть]или «Guten Abend». [54]54
  Добрый вечер (нем.).


[Закрыть]Отрекаясь от своего иудаизма, он хотел, чтобы его приветствия носили как можно более светский характер.

Вертен как раз приближался к вилле Керри, когда услышал отдаленный звук сельского оркестра, доносящийся из деревни: туба разыгрывала напев вместе с кларнетами и рожками. Ему не удалось точно определить мелодию. Когда он завидел съемный дом Малера, то тотчас же заметил небольшую группу из трех мужчин и двух дам, собравшуюся на дороге перед ним; беседуя, они наблюдали за виллой Керри, как будто ожидали смены парадного караула. Наметанный взгляд сразу определил бы в них горожан – женщины были разодеты в длинные белые платья и шляпы с огромными полями, в которые ни за что бы не вырядилась ни одна сельская жительница в здравом уме; мужчины были в котелках, и их городские костюмы выглядели чем-то чуждым на фоне зелени и цветов парка перед виллой Керри. Проходя мимо них, Вертен расслышал отчетливый шенбруннский [55]55
  Шенбрунн – некогда пригород, ныне часть Вены, в которой находится дворец Шенбрунн, загородная резиденция австрийских императоров.


[Закрыть]выговор, выдававший их принадлежность к высшему венскому обществу. Один из мужчин, с лихо закрученными усами, говорил всем прочим:

– Сейчас он должен сочинять, сидя за роялем, но попозже обычно выходит на прогулку. Может быть, тогда…

Вертен не стал задерживаться, чтобы выведать, чего же ожидал этот человек. Эти люди явно не представляли собой никакой опасности для Малера, они были просто заядлыми любителями музыки и преданными поклонниками директора и дирижера Придворной оперы. Неужели они специально спланировали свой отдых так, чтобы он совпал с отпуском Малера? Но тут Вертен вспомнил, что неподалеку находится фешенебельный курорт Бад-Аусзее; наверняка они пребывали там, поддерживая свое здоровье на водах.

В доме Вертена приветствовал Малер собственной персоной, он быстро затащил его в помещение перед тем, как захлопнуть за ним дверь.

– Вы видели их?

В его голосе звучала паника.

– Кого? – удивился Вертен.

– Этих. – Он махнул правой рукой в сторону парка перед домом. – Этих паразитов, собравшихся снаружи. Бог мой, они даже шлют мне письма, прося портрет с автографом. Вскоре они примутся шпионить за мной через театральные бинокли.

– Они не замышляют ничего плохого, – начал было Вертен.

– Ничего плохого? Эти назойливые личности невыносимы! Почему они не могут оставить меня в покое и не мешать моей работе? А это адское гудение из деревни? Каждый день они начинают перед обедом играть в свои проклятые дудки и трубы и продолжают еще и после! Будешь молиться за ниспослание дождя, чтобы усмирить их пыл.

Возбужденный Малер подошел к одному из окон, сделанных по обеим сторонам входной двери, и украдкой бросил взгляд через кружевные занавеси на своих непрошеных посетителей.

Он обернулся, обращаясь к Вертену:

– Сделайте доброе дело и прогоните их.

– Не говорите нелепостей, Малер. Я здесь для того, чтобы защищать вас от покушений на жизнь, а не от ваших поклонников.

– Но они убиваютменя! – возопил Малер в отчаянии. – Они уничтожают мою творческую сущность, а это то же самое. У меня в году всего шесть недель на сочинение музыки. Но как я могу сосредоточиться на моей Четвертой симфонии, когда эти бесцеремонные особы таращатся на мои окна? Когда через двери и окна просачивается этот кошмарный шум?

Вертен подошел к другому окну и увидел, что небольшое общество тронулось в путь. Слава Богу, он был избавлен от этого обременительного поручения.

Двумя днями позже, в Вене, Гросс мило улыбался молодой женщине, сидевшей напротив него за столом. «Вполне хорошенькая молоденькая особа», – подумал он. Обычно чары прекрасного пола не привлекали его. Адель и он уже десятилетия состояли в браке; что касается плотских желаний, то Гросса вполне устраивало их скромное удовлетворение в уравновешенной семейной жизни. Их союз никогда не был основан на чувственных страстях; собственно говоря, Гросс находил эти совокупления утомительными, а также являющимися помехой основному делу его жизни – созданию системы расследования и анализа, которая произвела бы революцию в научной криминалистике. Он полагал, что Адель, возможно, была настроена таким же образом; в конце концов, подразумевалось, что женщины – за исключением редких нимфоманок – не получают наслаждения от актов в спальной комнате. После рождения их единственного сына, Отто, они по большей части обходились без этих предполагаемых наслаждений. Остановившись у Вертена и его жены, он был изумлен, обнаружив, что супруги спят в одной комнате. По мнению Гросса, это было весьма аморально.

Нет. Что касается секса, то Гросс занял позицию Сократа, достигнув возраста разума, в котором им больше не управляли или даже не оказывали воздействия на него подобные порывы.

По крайней мере так ему казалось.

Однако присутствие молоденькой Шиндлер, сидевшей этим утром напротив него за столом, застало его врасплох, довольно-таки нервировало и пробудило некоторые давно уснувшие чувства. Гросс ощущал в себе желание угодить ей; он обнаружил, что вынужден отводить глаза от девушки, как будто она напускала на него какие-то колдовские чары; исходящий от нее аромат приятно окутывал его, как это было свойственно хорошо испеченному венскому кексу.

Она позвонила в тот день раньше, сообщив Берте, что у нее имеется новая информация для адвоката Вертена. Однако, узнав, что адвокат занят другим делом, фройляйн Шиндлер согласилась встретиться с коллегой Вертена в адвокатской конторе. Как и в прошлый раз, Берта села у двери, ведя записи, когда Гросс приступил к беседе.

– Итак, барышня, чем я могу быть полезен?

– Я надеялась поговорить с адвокатом Вертеном, – промолвила она, жеманно улыбаясь.

– Вот оно что. Как вам сообщила госпожа Вертен, в данный момент он отсутствует. – Гросс проигнорировал яростный взгляд, который метнула в него Берта, когда он ошибочно назвал ее фамилию.

– Нет, нет, – продолжала Альма. – Не поймите меня неправильно. Я хотела сказать, что я не ожидала встретиться вместо него с выдающимся доктором Гансом Гроссом.

На эти слова Гросс отреагировал полуулыбкой.

– К вашим услугам, барышня. – Казалось, он не расслышал вздоха, который исходил от Берты. – Я знаю, что адвокат Вертен заинтересовался людьми, которые могли бы по той или иной причине иметь основания желать зла господину Малеру.

Как и при своем первом посещении, фройляйн Шиндлер перегнулась через стол, как будто хотела довериться внушительному криминалисту. При ее приближении Гросс инстинктивно отпрянул; когда он откинулся в кресле, пружины застонали.

– Вы должны узнать кое о ком, – продолжила она с придыханием в своей обычной манере.

Гросс медленно сбрасывал с себя пелену чар, которыми его окутывала молодая женщина, настолько очевидна была ее техника расстановки ловушек.

– Прошу вас, продолжайте, – изрек он выдержанным тоном превосходства.

Девушка, как будто уловив, кто взял бразды правления в свои руки, опять откинулась в своем кресле.

– У меня – и я не собираюсь хвастаться – множество поклонников. Среди них есть некий Хайнрикус фон Траттен. Он происходит из старинной немецкой семьи. В его случае частица «фон» унаследована, а не куплена. Фон Траттен настаивает, чтобы я называла его Хайни, но это уж слишком. Собственно говоря, он намного старше меня. Мы довольно часто сталкиваемся в последнее время, сидим рядом на ужинах, случайно встречаемся на открытиях всяких художественных событий. Он – немножко обыватель, но щедро оказывает помощь «Сецессиону». Карл, то есть мой отчим, очень ценит господина фон Траттена с этой точки зрения.

Она победно улыбнулась Гроссу, но тот уже укрепил свою оборону против пленительной мощи фройляйн Шиндлер и сосредоточился только на имеющейся информации.

– Да-да, – нетерпеливо произнес он.

– Как я уже сказала, фон Траттен немецкого происхождения. Я полагаю, как и вы, доктор Гросс.

Когда он не ответил, девушка продолжила свой рассказ:

– Для господина фон Траттена такое происхождение не просто вопрос гордости, но и нечто такое, что нуждается в защите, если вы понимаете меня.

– То есть у господина фон Траттена есть определенные склонности, предпочтения? – деликатно предположил Гросс, не желая вспугивать пташку до того, как она снесет золотое яичко.

– Совершенно верно.

Берта прервала их:

– Извините, но это для того, чтобы я могла использовать правильное слово для дела. Здесь мы говорим об антисемитизме, не так ли?

– Да, – подтвердил Гросс, бросая уничижительный взгляд в сторону Берты. – Я полагаю, что фройляйн Шиндлер имеет в виду именно это.

– Поймите, – быстро добавила Альма, – само по себе это не является чем-то таким, что возбуждает подозрения. Многие придерживаются того мнения, что в Вене слишком распространена еврейская собственность, от промышленности до газет.

– Вплоть до адвокатского дела, – тихо проговорила Берта, но это прошло незамеченным.

– Однако же каким образом это связано с господином фон Траттеном?

– Видите ли, он обнаружил глупую фотографию, которую я ношу с собой. Некоторые мои друзья, зная о моем глубоком уважении к господину Малеру, предприняли немалые усилия, чтобы добыть портрет, подписанный им. Несколько недель назад, сидя рядом с ним на ужине в «Цукеркандлз», я открыла свою сумку, и он увидел там фотографию Малера. Естественно, мы начали беседовать о реорганизации, затеянной маэстро в Придворной опере, о его таланте. То есть я стала говорить о его гениальности. Я была уверена, что господин фон Траттен в состоянии точно оценить мои чувства, понять мою приверженность искусству Малера, возможно, даже самому человеку, хотя я никогда не встречалась с ним. Господин фон Траттен внезапно разразился ужасающей тирадой о проклятии еврейской расы и о том, как должен быть уничтожен каждый еврей, который когда-либо помышлял осквернить прекрасную арийскую девушку. Вот точное выражение, которое он употребил: должен быть уничтожен. От этого действительно мурашки бегут по коже.

– А почему вы не упомянули об этом в вашей первой беседе с адвокатом Вертеном? – спросил Гросс.

– Иногда люди говорят что-то в горячке. Я не была уверена в его истинных намерениях. Но видите ли, с этого вечера господин фон Траттен продолжал преследовать меня. Я полагаю, что он ухаживает за мной, хотя я не давала ему повода для оптимизма в этом отношении. Этот человек – самая настоящая жаба, невзирая на его «фон» и семейное состояние. И он продолжает донимать меня моим уважением к Малеру, беспрестанно спрашивая, как поживает «мой еврейский мейстерзингер». Откровенно говоря, меня не волнуют его намеки. К тому же, если быть честной, у него дурно пахнет изо рта.

– Я не думаю, что это дает основание для судебного преследования, барышня, – сказал Гросс.

Но она была совершенно серьезна.

– Но я и не имела в виду ничего такого.

– Хорошо, что вы пришли ко мне с этой дополнительной информацией, фройляйн Шиндлер. У нас имеется перечень лиц, которых мы намерены опросить; имя господина фон Траттена будет добавлено к нему.

– Вы полагаете, что Малер в опасности? – Ее глаза блеснули при этой мысли.

– Мы рассматриваем эту возможность совершенно серьезно, – веско сказал Гросс.

– Чудесно. – Внезапно она поднялась, протянув руку Гроссу. – Я так потрясена тем, что вас привлекли к этому делу, доктор Гросс. Я знаю, вы все расставите по своим местам.

И она ушла в вихре юбок и облаке аромата духов, не заботясь о таких низменных вещах, как плата за оказанные услуги.

– С такой силой надо считаться, – заметил Гросс после того, как захлопнулась наружная дверь.

Берта кивнула.

– Не хотел бы я быть тем мужчиной, на которого барышня имела бы виды, – присовокупил далее Гросс. – Его шансы не попасть в ее сети очень невелики.

Позже тем же самым днем Берта сидела в одиночестве в конторе своего мужа, изучая ответы, которые она получила на объявление, напечатанное в «Австрийском юридическом журнале», в поисках нового члена коллегии адвокатов, специализирующегося в области завещаний и доверительного управления. В наличии было четыре обещающих кандидата, хотя все, за исключением одного, могли освободиться лишь через несколько недель. Тот, который мог приступить к исполнению своих обязанностей немедленно, был адвокатом из Линца, неким Вильгельмом Тором со степенью, полученной в Берлинском университете. Уроженец Вены, он, похоже, горел желанием вернуться в места своего рождения и к тому же жаждал поступить на фирму с репутацией адвоката Вертена.

Благие намерения Тора были подобающими случаю, послужной список – впечатляющим, а его немедленная готовность – как нельзя более отвечающей положению дел; все это, вместе взятое, заставило Берту взяться за перо и написать ему письмо для отправки утренней почтой. Адвокат Вертен будет рад пригласить господина Тора на собеседование, сообщала она. Ничего, что Карл будет отсутствовать; она знала, какого рода работник требовался им для фирмы.

«Будем надеяться, что господин Тор во плоти так же хорош, как и на бумаге», – подумала она, ставя свою подпись с черточкой за своего мужа.

Берта взглянула на тисненую шапку на фирменном бланке, ей нравился основательный, исполненный силы, безо всяких завитушек современный шрифт; Карлу не подходил ни старонемецкий, ни готический шрифт. Да, у ее мужа была барочная сущность, чувствительная душа, слишком часто прячущаяся за слишком цветистым многословьем; но как избежать этого, если ты рожден в Австрии? Но ее мягкое поддразнивание относительно его старомодного языка, ее колкие замечания по поводу его двойственного отношения к монархии и прежде всего ее поощрение возвращения мужа к уголовному праву и занятия его вновь обретенным увлечением – расследованиями – все это служило тому, чтобы позволить ему выйти из его официальной внешней оболочки и сделать их союз прочнее, глубже.

Теперь, однако, грядет необходимость вскоре заняться подведением итогов. Завести новое направление в фирме было несложно для Карла, пока у него еще хватало сил уделять внимание клиентам, которых он уже имел. Однако теперь, с его отъездом в Зальцкаммергут, дела застопорились. Адвокатская фирма не могла работать сама по себе и не могла держаться на помощнике, каким бы талантливым и амбициозным он ни был. В конце концов, такая амбициозность пробудит у любого нормального человека желание приобрести самостоятельность, открыть свое собственное дело.

Она боялась реальности, которая начинала давить на них, и в то же время жаждала ее. Карлу было проще простого заменить вывеску своей конторы: «АДВОКАТ КАРЛ ВЕРТЕН: ЗАВЕЩАНИЯ И ДОВЕРЕННОЕ УПРАВЛЕНИЕ, УГОЛОВНОЕ ДЕЛО, ЧАСТНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ». Однако именно завещания и доверительное управление давали возможность зарабатывать им на жизнь. Частные расследования должны были принести еще хоть грош для конторы; Климт еще не погасил свой долг за прошлогодние услуги Карла, а фройляйн Шиндлер явно не так рвалась запустить свою ручку в наследство отца, чтобы заплатить за подобное расследование, как в первый визит. Да, Малер нанял Карла, но один гонорар вряд ли компенсирует потерянные остальные, пока ее муж посвящал всю энергию этому делу, пренебрегая другими клиентами.

Когда Карл вернется, им надо будет серьезно поговорить обо всем этом. После ее визита к доктору в прошлую пятницу ситуация изменилась. Сейчас она была наполнена не только новым чувством цели, но и более настоятельным чувством ответственности. Берта боялась этого разговора, ибо Карл буквально возродился с этой новой работой по расследованиям; тем не менее никто из них не пребывал в таком финансовом положении, когда они могли бы позволить себе играть в сыщиков.

Конечно, родители Карла могли бы выделять б о льшую сумму своему единственному оставшемуся в живых наследнику, но их брак остался без родительского благословения. Они не делали из этого секрета, подчеркнуто не посетив короткую гражданскую церемонию бракосочетания Берты и Вертена. Ее отношения со свекром и свекровью продолжали быть решительно прохладными со времени свадьбы. А ее собственный отец был из разряда тех, кто считал, что деньги портят. Он был успешным человеком, добившимся всего самостоятельно, и хотел, чтобы его дочь тоже проложила свой собственный путь в жизни, а не стала соблазнительной добычей для какого-нибудь корыстолюбивого ухажера. Поэтому он не дал за ней никакого приданого.

Итак, реальность была ясной, новая реальность, открытая ей доктором Франком.

Ей хотелось, чтобы Карл оказался здесь. Может быть, стоит послать ему телеграмму?

Нет. Вместо этого она сделала пять глубоких вдохов – ее обычное средство для предотвращения паники – и опять уселась в кресло. Все уладится. О, как ей хотелось, чтобы все уладилось!