Текст книги "Реквием в Вене"

Автор книги: Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 19 страниц)

Из-за собак было потеряно слишком много времени. Пришла пора начинать.

Малер распрямил свои плечи и вышел через боковую дверь в зал. Освещение начало гаснуть по мере того, как он торжественно прошагал в оркестровую яму и занял свое место на помосте, постучав дирижерской палочкой по верхней части пюпитра.

Этот спектакль надолго останется в памяти зрителей, сказал он себе.

– Великолепен, не правда ли? – прошептала Альма Шиндлер в ухо господину Майснеру, когда дирижер воздел свои руки, готовый начать первые ноты увертюры Вагнера.

– Он прекрасно держится, – прошептал ей в ответ господин Майснер. – Но бедняжка Берта! Теперь она не сможет вернуться раньше второго акта.

Сидевшая сзади них цветущая дама в платье, расшитом блестками, шикнула на них.

Блауэр, прежде чем сделать движение, дал возможность человеку зайти за металлическую опору, за которой укрылся сам.

– Господин Блауэр, – раздался голос.

Блауэр закрыл ему рот левой рукой и вонзил лезвие в спину. Красноречивый хрустящий звук подтвердил, что нож достиг своей цели. Воздух заструился изо рта мужчины в руку Блауэра. Мастер сцены вытащил нож и ударил еще три раза, пока тело не упало на пол.

Сегодня вечером ничто не могло остановить его.

Вертен нервно расхаживал у люка, ожидая возвращения рабочего сцены. Тот управился с отбившимся от своры псом и схватил адвоката за руку в тот момент, когда он уже приподнял люк. Мужчина наотрез отказался пропустить Вертена и собирался поднять шум по этому поводу, что могло привлечь внимание Блауэра.

Тогда адвокат потребовал от него спуститься вниз и привести мастера сцены. Он разъяснил изумленному работяге, что господин правительственный советник Ляйтнер лично желал незамедлительно увидеть его по поводу заключительной сцены. Там требуется срочное изменение.

– Вечно одно и то же, – пробурчал мужчина. – Додумаются до какого-нибудь безобразия в последнюю минуту, и надо, чтобы мы это сделали…

Вертен посочувствовал труженику храма искусства, но проявил непреклонность в том, что Блауэр должен быть непременно вызван.

Однако же рабочий что-то уж долго не возвращался. У Вертена зародилось тяжкое подозрение. Это был дурной признак.

Он услышал первые звуки увертюры и тотчас же медленно приоткрыл крышку люка.

Берта отворила потайную дверь в закулисное помещение как раз в тот момент, когда Вертен начал спускаться по ступенькам под крышкой люка. Она не обратила никакого внимания на увещевания рабочего сцены, что посторонним вход ограничен. Она даже отбросила предупреждение, которое ей посылало ее тело, – возобновление тошноты, постоянно напоминавшее ей о ее беременности.

Музыка Вагнера заполонила собой и пространство под сценой, так что Блауэр не услышал, как крышка люка поднялась вновь. Он не потрудился перевернуть убитого и поэтому не обнаружил свою ошибку.

Блауэр увидел, что его смертоносный заряд находится на месте, и ухмыльнулся. Еще одна из тех вещей, подобных умению нанести ножом смертельный удар, которым его обучила жизнь на улице.

Волна ненависти, ненависти, доводящей до белого каления, нахлынула на него от одной только мысли о том, какое влияние на его жизнь оказал – и как исковеркал ее – Малер. Если бы не он, Ганс стал бы великим композитором, возможно, директором Придворной оперы, а он, Вильгельм Карл, тоже смог бы стать известным музыкантом. Разве он не проявил свои композиторские способности в закодированном отрывке, посланном Вертену и Гроссу? Минули все эти годы трудов и подготовки мести – надеть на себя личину Зигфрида Блауэра и стать мастером сцены, чтобы подобраться поближе к своему врагу, – и вот теперь какие-то минуты отделяют его от успеха. Сейчас, перед сменой декорации первой сцены, он должен покинуть этот подвал, напоминающий подземную тюрьму.

Как только музыкальный поток обрушился на него, Блауэр повернулся к выходу.

– Что вы затеяли, Блауэр?

Он лицом к лицу столкнулся с Вертеном и отскочил в сторону, как будто увидел привидение.

Тогда взгляд адвоката упал на бездыханное тело рабочего сцены, и внезапно вскипевший гнев переполнил его.

– Какой же ты зверь!

Блауэр не промолвил ни слова, но испустил животный рык и прыгнул на Вертена; оба упали на пол.

Вертен попытался откатиться от противника, но Блауэр сдавил его медвежьей хваткой, явно намереваясь покончить с ним. О каком благородстве могла идти речь: Вертен нанес ему коленом удар в мошонку, вызвавший болезненный стон. На мгновение Блауэр ослабил свою хватку, и Вертену удалось вырваться от него, но, как только он начал подниматься, противник ударил его по ногам. Боль пронзила правое колено, хотя он все равно пытался встать на ноги.

В тусклом свете сверкнуло стальное лезвие, когда рука Блауэра молниеносно взлетела вверх от его сапог. Мастер сцены метнул нож в адвоката, но промахнулся, и клинок с искрами влетел в металлическую опору. Вертен быстро сбросил свой сюртук, обернул его вокруг левой руки и начал кружить вокруг наседавшего Блауэра. Тот сделал ложный выпад влево, затем ударил справа, но Вертен, увернувшись, отскочил назад.

Однако отступать дальше было некуда, его спина уперлась в металлическую опору, и Блауэр ухмыльнулся оскалом помешанного:

– А это для вас, господин адвокат!

Он сделал стремительный рывок в сторону Вертена, но вдруг его голова дернулась, а ничего не понимающие от потрясения глаза вылезли из орбит. Блауэр рухнул на пол.

На месте, где стоял его враг, Вертен увидел Берту – она высоко держала в правой руке одну из своих вечерних туфель; острый каблук сломался при ударе.

– Берта… – Он машинально обнял ее.

– Сейчас не время для этого, – отстранилась она, освобождаясь от его рук.

– Но как ты узнала про Блауэра? – поразился Вертен.

– Говорю тебе, сейчас не время, – упорствовала Берта. – Все объяснится потом. Что он задумал?

Вертен не стал терять время и начал стягивать потерявшего сознание Блауэра шнурками своих собственных башмаков; для надежности он связал его, подобно стреноженному поросенку, кожаным ремнем. Попутно он удостоверился, что у того нет оружия.

И только тогда он заметил тянущиеся от кожаной сумки проводки, прикрепленные штифтами: один – к нижней части вращающейся сцены, другой – к неподвижной части пола сцены. Концы этих двух проволочек были соединены третьим обрывком.

Вертен открыл сумку-ранец и обнаружил десять плиток динамита, умело и надежно закрепленных на большой батарее сухих элементов. Сама батарея посредством двух проволочек была подсоединена к похожему на тонкий карандаш детонатору. От него проволочки вели к одной стороне небольшой черной коробочки, в которой Вертен, на основании своих недавно приобретенных сведений в электричестве, опознал реле. К другой стороне реле были подсоединены два наружных проводка.

Наклонившаяся над ним Берта тихо вздохнула.

– Немедля уходи отсюда, – заявил он, поднимаясь и поворачиваясь к ней. – Скажи кому-нибудь наверху, на сцене, что здесь установлена бомба, которая должна взорваться.

Увертюра наверху сменилась пением, и внезапно шестерни вращающейся сцены пришли в движение. И Вертен, и Берта быстро сообразили, что должно произойти, ибо обрывок проволочки, соединявший две клеммы наверху, растянется, а в конце концов и порвется, когда сцена начнет медленно поворачиваться. Вертен понял, что Блауэр подготовил примитивную бомбу таким образом, чтобы она сработала при движении вращающейся сцены, по такому же принципу, что и охранное устройство от взлома. Как только наружная схема будет разорвана, реле замкнет цепь к детонатору, направив в него электрический ток и заставив сработать спускное устройство миниатюрного взрывателя. Затем последует взрыв динамита. От этой ужасной логики стыла кровь. И эффект будет дьявольским, Вертен знал.

– Беги, – приказал он. – Немедленно.

– Уже нет времени, – сказала она.

Действительно, уже не оставалось времени добраться до рычага наверху, чтобы отключить вращающуюся сцену. Блауэр лежал без сознания, да и что было ожидать от него.

Вертен понял, что он не может просто выдернуть верхние проводки, ибо это приведет бомбу в действие. Ему не удалось бы и отделить детонатор и батарею от динамита – они были связаны слишком прочно, и быстро их не разъединить. Единственное, что можно было сделать, – это обезопасить бомбу у заряда, у самой взрывчатки. В его распоряжении были секунды.

Еще со своего детства в имении родителей, когда он помогал леснику Штайну подрывать бобровые запруды на ручьях, протекавших через их поместье, Вертен знал, что это было непростое дело. Если перерезать не тот провод, эффект будет таким же, как и при размыкании верхней цепи: детонатор сработает.

От детонатора к батарее вели два проводка. Который из них нужный? Сначала надо перерезать положительный, ибо это прекратит подачу электрического тока. Но в подземелье было слишком темно, чтобы различить положительный или отрицательный знак на батарее.

Вертен лихорадочно шарил по полу в поисках ножа, которым запустил в него Блауэр; наконец нашел его и поднес к проводкам. Пот ручьем лил у него со лба, потек с волос сзади за воротник рубашки. Какой проводок идет к положительному полюсу?

Сцена медленно сдвинулась с места, потянув за верхнее подсоединение.

Какой проводок перерезать сначала?

Левый. Он должен быть синим. Вертен закрыл глаза, пытаясь представить в уме узловатые пальцы лесника Штайна, когда тот работал с такими детонаторами.

– Скорее же, – умоляла Берта, уставившись вверх, на соединение между стационарной и вращающейся сценой, которое уже было на грани разрыва.

Времени для размышления не оставалось. Вертен чуть оттянул проводок, поднял лезвие вверх и одним движением рассек его.

Боже, что же он сделал? Он разрезал правый проводок. Внезапное интуитивно принятое решение. Нет. Это было нечто большее. Ему на ум пришел детский стишок: «Левый – нуль, всех лучше – правый!» Поговорка, которой обучил его Штайн, чтобы распознавать отрицательные и положительные проводки: «Левый – нуль, всех лучше – правый!»

Он выпустил весь скопившийся в его груди воздух в одном медленном выдохе, чувствуя на своем плече надежную руку Берты.

Гросс все еще вел разговор со служителем, когда Вертен вернулся, держа в руке кожаный ранец с динамитом.

Служитель теперь проявил большую сговорчивость после того, как ему наконец показали письмо князя Монтенуово.

– Все в порядке, сударь? – осведомился он у Вертена, когда супружеская пара спустилась по лестнице.

Вертен передал сумку озадаченному служаке.

– Да, полагаю, что теперь все в порядке, – произнес он.

Служитель открыл сумку и ахнул.

– Только постарайтесь не уронить это, – предупредил Вертен. – Динамит – прескверная штука!

Гросс не выразил никакого удивления по поводу того, что Вертен вернулся не только со взрывчаткой в руках, но и с женой.

– Похоже на то, что вы оказались на волосок от гибели, – заметил Гросс, не преминув также заглянуть в сумку.

– Нам всем довелось побывать там, – вздохнул Вертен. – Но пусть спектакль продолжается.

На этот раз, когда он обнял Берту, она не сделала ни малейшей попытки оказать сопротивление.

Эпилог

Несколькими днями спустя все собрались вокруг бидермайеровского обеденного стола в квартире Вертена и Берты. К послеполуденному чаю были поданы впечатляющий венский кекс и великолепный слоеный штрудель. Фрау Блачки сегодня превзошла саму себя, подумал Вертен. Гросс пересказывал свой разговор с Зигфридом Блауэром, имевший место ранее в полицейском управлении.

– Этот человек одержим бредовыми идеями, – повествовал Гросс. – Он винит Малера буквально во всем, что пошло вкривь и вкось в его жизни, начиная со смерти старшего брата Ганса. Но, как и многие извращенные люди, он гениален. А теперь, когда его партия проиграна, Блауэр не склонен ничего скрывать. На самом деле он, похоже, испытывает наслаждение в том, чтобы делиться своими дьявольскими замыслами.

Гросс на минуту прервался, чтобы отправить в рот изрядный кусок пирожного.

– Прежде всего, – возобновил он свой рассказ, – это его личина Блауэра, человека с самообразованием из нищего пригорода Оттакринга, оказавшегося способным подняться до положения мастера сцены в Придворной опере, после того как ее директором стал Малер. Блауэр не спешил, лелея свою мечту об отмщении, обдумывая различные жуткие способы покончить с Малером и не привлечь внимание к самому себе. Затем, когда вы, Вертен, как-то столкнулись с ним в опере, он почувствовал в вас врага. Ему было необходимо предпринять какие-то действия, и, обнаружив, что в вашей адвокатской конторе недавно произошла смена персонала, он завел дружбу с этим незадачливым Тором. Вам известно, что они оба побывали в Америке?

– Тор сообщил мне, что он некоторое время прожил там, – подтвердила Берта.

– Да, именно так, – продолжил Гросс, – и оказывается, что Блауэр, или Вильгельм Карл Ротт, также совершил путешествие за океан в погоне за удачей. Однако в результате он погряз в трясине карточных долгов и очутился в среде уличных банд Нью-Йорка. Чтобы выплатить долги, ему пришлось браться за выполнение самых грязных дел для шайки шантрапы из Ист-Сайда, известных под прозвищем «Салаги», у которых, похоже, он и перенял свои опасные познания в обращении с ядами, изготовлении бомб и приемах поножовщины. Он буквально светился, хвастаясь мне сегодня утром своими достижениями. Блауэр даже намеревается написать мемуары. Я не уверен в том, где кончается правда и начинается вымысел, но история сама по себе чрезвычайно увлекательна и объясняет его познания в самых разных способах умерщвления людей.

– Здесь только остается уповать на принцип талиона, – вздохнул господин Майснер. – Око за око. Этот человек не заслуживает права на жизнь.

Однако Гросса нельзя было отвлечь темой о надлежащем наказании.

– Блауэр подстроил «случайное» знакомство с одиноким Тором в пивной, которую часто посещал помощник адвоката. Тор страдал от одиночества, ему не хватало дружбы, приятельских отношений, он истосковался по ласковому слову от другого человеческого существа. Было легко уверить его в том, что он, Блауэр, и был истинным другом, которого преследует руководство оперы и в особенности господин Малер. Он смог убедить простодушного Тора в том, что все сговорились против мастера сцены, стараясь навесить на него целый ряд несчастных случаев, пытаясь представить все таким образом, будто он, Зигфрид Блауэр, действительно пытается убить Малера. Блауэр пошел на огромный риск с Тором, рассказав ему даже о «совпадении» своего посещения скрипача, господина Гюнтера, в ночь самоубийства этого человека. И пожаловался Тору, что эту смерть также пытаются навесить на него. И Тор наивно проглотил все это, поверил ему и сообщал о всех событиях в проводимом расследовании.

– Как можно быть столь легковерным? – спросила Берта, хотя затем вспомнила свою первоначальную беседу с Тором и его несколько самоуничижительную манеру поведения. Блауэр заполнил ту пустоту, которую Тор нес в себе.

Гросс вновь обошел прочие отступления. Он упрямо излагал свои объяснения, как будто не услышав слов Берты.

– Как только Блауэру удалось заполучить осведомителя внутри самого расследования, у него появилась возможность манипулировать событиями. Он был чрезвычайно горд тем, что назвал своим «гамбитом великих музыкантов», – продолжил Гросс. – Как вы и предположили, Вертен, Тор увидел ваш перечень подозреваемых, и когда он сообщил о нем Блауэру, этот негодяй понял: изучение прошлого Малера наверняка вскроет существование Ганса Ротта и, отсюда, его брата, и это всего лишь вопрос времени. Так оно и вышло на самом деле, поэтому появилось на свет его анонимное письмо, пустившее нас по ложному следу некоего мерзавца, убивающего наших великих музыкантов.

– Так Тор не имеет с этим ничего общего? – осведомился господин Майснер. На его верхней губе красовалось пятно сахарной пудры.

– Только как ничего не подозревающий сообщник, – промолвил Гросс.

– Какая удача, что ваш официант Отто запомнил бакенбарды котлетками, – шепнула Берта мужу.

– Да, – согласился Вертен. – Это было существенной приметой.

Тем вечером, перед посещением оперы, Гросс и он удостоверились в невиновности Тора, быстро сравнив написанные им от руки документы в конторе с письмами, полученными от убийцы. Ни на одном из документов не присутствовало характерного чернильного следа.

Не обращая внимания на комментарии присутствующих, Гросс, закусив удила, несся дальше:

– Блауэр также воспользовался поездками Тора в Альтаусзее, чтобы прикрыть свои злодейские дела. Во время первого посещения Тором виллы Малера Блауэр сам подкрался ночью к дому, чтобы повредить тормоза на велосипеде, который явно принадлежал композитору. Позднее Блауэр даже уговорил Тора украдкой занести в кабинет Малера отравленный рахат-лукум. Блауэр представил коробку этому доверчивому человеку как подарок пожелавшего остаться неизвестным поклонника. А Тор не обнаружил никакой связи между внезапным заболеванием Малера и присутствием этих сладостей, в газетах тоже ничего об этом не было.

Криминалист прикончил свое пирожное, сделал глоток кофе и широко улыбнулся.

– Я вынужден признать, что Блауэр проявил чрезвычайную изобретательность. Он даже упросил Тора остановиться в Линце по пути в Альтаусзее, где шла охота на диких гусей, чтобы передать якобы срочное сообщение воображаемому другу Блауэра. Эта задержка в пути стоила Тору большей части среды и объясняет его прибытие в Альтаусзее в четверг. А когда это выяснилось, на что в конце концов и рассчитывал Блауэр, подозрение пало на Тора как на человека, который напал на вас, Вертен, в конторе. Однако обман выплыл на чистую воду после того, как Тор поведал Блауэру о разговоре между полицейским инспектором и вами, Вертен. Затем Тор прочитал в газетах отчеты о смерти предмета этого разговора, девицы Паулус, и весьма неразумно попытался выяснить все у Блауэра, ибо его слепое доверие к этому человеку поколебалось. Блауэр тотчас же решил заткнуть Тору рот. Не составило труда дать ему понюшку табака с сомнительной примесью – единственная дурная привычка Тора, а затем, проследив, как тот умирает в страшных конвульсиях, просто оставить некоторое количество отравленного рахат-лукума на месте преступления, чтобы вы, Вертен, и я сделали из этого должные выводы.

– Незадачливый человек, – промолвила Берта. – Я имею в виду господина Тора.

– А как насчет других ничем не объяснимых фактов? – начал допытываться господин Майснер. – Как, например, насчет алиби, которое, как вы утверждали, имелось у Блауэра в день гибели молодой певицы Каспар?

Гросс кивнул:

– Да, насчет фактов, будто бы не укладывающихся в общую картину. Отсутствие мастера сцены в театре было отмечено в учетной книге господина Ляйтнера. Тем не менее на самом деле он в тот день находился в здании, спрятавшись наверху, в колосниках. Но господин Гюнтер со своего места в оркестре увидел Блауэра и решил шантажировать его этим фактом. Естественно, это имело для него трагические последствия. Скрипачу следовало заниматься музыкой, а не отбивать хлеб у профессионалов преступного мира.

– Ну а смерть Штрауса и травма Цемлинского? – не унимался господин Майснер. – Похоже на то, что эти два события придают вес надуманной истории Блауэра о смерти великих композиторов Вены.

– Вряд ли мы сможем когда-либо выяснить что-нибудь о падении господина Цемлинского, – пожал плечами Вертен. – Я не буду оригинален, если повторю давно избитую фразу, что несчастные случаи действительно происходят, в особенности в театре.

Он замолчал на какое-то время, чтобы Гросс успел вклиниться со своим мнением:

– Что касается смерти Иоганна Штрауса и таинственного вызова из Хофбурга, который превратил его простуду в воспаление легких… Видите ли, как мне удалось установить, именно в это время вторая жена Штрауса находилась в Вене, навещая своих друзей.

– Как вы и подозревали, – кивком головы подтвердил Вертен. – Обозленная бывшая жена в роли обвиняемой?

– Вы не можете серьезно утверждать это! – воскликнула Берта. – Ею должно заняться правосудие.

Как Гросс, так и Вертен, оба понимали невозможность этого предложения, ибо все обвинительные улики уже были уничтожены вдовой Штрауса. Но никто из них ничего не сказал.

Некоторое время все сидели молча, а затем Вертен признался:

– Я чувствую себя в некотором роде ответственным за смерть Тора. И за этого безвинно убитого Блауэром рабочего сцены, которого он принял за меня.

– Вздор, Вертен, – отрубил Гросс. – Вся вина лежит на этом негодяе Блауэре, или господине Габсбурге, как он теперь требует, чтобы к нему обращались. Нет, Вертен, не вешайте на себя эту вину. Мы исполнили свой долг перед господином Малером.

– И перед фройляйн Шиндлер, – напомнил им господин Майснер. – Я полагаю, что из них выйдет великолепная пара.

Заявление господина Майснера прозвучало пророчески. Вертен знал, что молодая женщина обязательно заполучит то, на что она нацелила свой взгляд.

Внезапно в наступившем после этого замечания молчании как-то особенно громко прозвучал шлепок, который Гросс сделал по своей ляжке.

– Приношу вам мои извинения, Вертен. Со всей этой суматохой я совершенно забыл об очень важном телефонном сообщении, которое я принял для вас сегодня рано утром. Похоже на то, что к вам с визитом приезжают ваши родители.

Эта новость поразила Вертена больше, чем если бы он узнал о том, что растаяли снега Северного полюса. Взглянув на Берту, он понял, что та разделяет его изумление.

Гросс несколько смущенно улыбнулся им:

– Я подумал, было бы неплохо, если бы ваши будущие дедушка и бабушка были извещены о положении вашей жены, поэтому недавно я послал им письмо. Надеюсь, что у вас нет никаких возражений против этого.

Берта ответила за двоих:

– Разумеется, нет, доктор Гросс. Ни малейших!