Текст книги "Реквием в Вене"

Автор книги: Дж. Джонс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Вертен начинал сожалеть, что взялся за это дело. Он маялся в прихожей виллы Керри скорее подобно дворецкому, ожидающему приказаний своего хозяина, нежели адвокату или сыскному агенту, занимающемуся своей профессиональной работой. Конечно, это не было высказано пространно, но все яснее становилось то, что Малер считал задачей Вертена свою охрану от любых и всяческих помех сочинению музыки. Таким образом, с раннего утра до позднего вечера Вертен сидел в своем «кабинете» в прихожей на стуле с жесткой спинкой в ожидании того, когда либо Жюстина, либо Натали отворят дверь, готовые прогнать охотников за автографами или же отразить попытки одержимых молодых женщин или сумасбродных мужчин среднего возраста разделить мелодический пассаж с маэстро. Также стало ясно, что Малеру хотелось, чтобы он не подпускал к нему его сестру, Жюстину, и свою приятельницу, Натали. Эта задача оказалась самой трудной, ибо было очевидно: они обе чувствуют, что Вертен узурпирует их собственные роли в жизни Малера. В течение долгих и утомительных дней женщины бросали на него злобные взгляды. Когда бы ни подали на стол, еда Вертена обязательно оказывалась холодной.

Тем не менее иногда Вертен чувствовал, что его пребывание здесь имеет смысл, ибо он слышал фрагменты и отрывки работы Малера, выстукиваемые на пианино в комнате на четвертом этаже, занятой композитором под музыкальную студию. Техника игры на пианино у Малера была неважная; однако же клочки, услышанные Вертеном, глубоко трогали его. Мелодичные напевы, донесшиеся до его слуха, были исполнены простой лирики; нечто вроде утонченной величавости. Гуляя с Малером после полудня, когда сочинительский труд на этот день уже был закончен, адвокат оценил и другие стороны этой работы. В отличие от его более ранних симфоний Малер не использовал в «Четвертой симфонии» ни туб, ни тромбонов. Вертен понял, почему он так поступил: слишком много было туб и тромбонов в музыке любительского оркестра, доносившейся через озеро из Альтаусзее. Она также замышлялась как самая короткая симфония, продолжительностью менее часа. Сочинение делилось на обычные четыре части, последней должна быть песня для сопрано, взятая из немецкого сборника народной поэзии, «Волшебный рожок детства», откуда Малер и ранее черпал свое вдохновение для песен. В данном случае он использовал стихотворение, в котором речь шла о том, какими мальчик представляет себе небеса.

«На земле нет музыки, которую можно сравнить с нашей», – поет в одном месте подросток, и Вертен был вынужден признать, что некоторые из услышанных им пассажей действительно были небесными.

И все-таки действительно ли привлечение Вертена к этим художественным исканиям Малера оправдывало отсутствие адвоката в Вене? Он тосковал по Берте, и сознание его вины возрастало с каждым днем, который адвокат проводил вдали от жены. Пребывание здесь оказалось не тем профессиональным рабочим отдыхом, на который он рассчитывал. В его воображении он должен был играть роль наполовину сыщика и наполовину стоического защитника, но не служителя, чьей задачей являлось выдворять непрошеных посетителей или служить звуковым экраном для творческих поисков Густава Малера, когда они бродили по округе в послеполуденное время, причем блестящий композитор не переставал жевать рахат-лукум, которым был набит его карман.

Нет. Хотя эта музыка и могла быть возвышенной, ни целью, ни обязанностью Вертена не являлось создание атмосферы, способствующей созданию художественных творений. Его задачей было предотвратить убийство Малера, и, откровенно говоря, Вертен не видел никакой возможной опасности для композитора в Альтаусзее. Единственными охранниками, в которых нуждался этот человек, были его сестра Жюстина и его приятельница Натали. В то время как он, Вертен, определенно больше был нужен в Вене.

Адвокат встал, разгибая спину. Правое колено болело, а зад онемел от слишком долгого сидения на жестком стуле. В этот момент Вертен принял решение уехать завтра или, возможно, послезавтра. С его стороны было несправедливо навалить на Берту все заботы по подысканию замены Унгару. И, думая о Гроссе, он также не мог отделаться от мысли, что криминалист, вероятнее всего, уводит это дело от него, идя по более многообещающему следу в Вене, пока Вертен изнывает в деревенском захолустье Альтаусзее.

В самом деле ему придется вернуться в любом случае, поскольку он по небрежению не захватил с собой дело Малера, пересмотр его завещания. Вчера Малер спросил его об этом, желая подписать его и покончить с процессом исключения из его последней воли недавно вышедшей замуж сестры Эммы.

В прошлом году эта сестра вышла замуж за Эдуарда Розе, основателя известного «Квартета Розе». По слухам, Эдуард, виолончелист, надеялся извлечь выгоду из своей женитьбы на сестре нового дирижера Придворной оперы, но в данном случае Малер в приступе негодования, что этот человек лишил его сестры и помощницы, заявил, что он никогда не примет Эдуарда на службу в этот театр. Так что супружеская чета эмигрировала в Америку, где Эдуард получил место в Бостонском симфоническом оркестре.

Эдуард Розе был братом Арнольда Розе, концертмейстера Венского филармонического оркестра и поклонника другой сестры Малера, Жюстины. Вертен размышлял, будут ли лучше, чем у брата, обстоять дела Арнольда, когда он сам женится. Правда, насколько мог судить Вертен, Арнольд Розе действовал более осмотрительно, нежели его брат.

Во всяком случае, исключение Эммы из завещания требовало его переделки. Вертен решил послать телеграмму Берте с объяснением, что ему придется вернуться, чтобы забрать папку с делом Малера. Он просто не хотел сказать правду: что тоскует по ней и чертовски изнывает от того, что Малер обращается с ним как со слугой. Возвращаться домой, подобно побитой собаке с поджатым хвостом, было бы уж слишком. Да. Он пошлет телеграмму сегодня же вечером.

– Господин Вертен.

Он очнулся от своих сокровенных мыслей и сосредоточил внимание на Жюстине, произнесшей его имя.

– Густав готов для своей послеобеденной прогулки.

– Да, – сказал он. – Прекрасно. Свежий воздух – это именно то, что требуется всем нам. – Однако адвокат не испытывал особого воодушевления от предстоящей прогулки – быть в постоянном напряжении, чтобы не отставать от быстрого шага Малера или поддерживать его бесконечные музыкальные дискуссии.

– Он с таким нетерпением ожидает этих променадов, – вздохнула Жюстина.

Вертен отбросил от себя апатию и недовольство по отношению к Малеру. В конце концов, напомнил он себе, этот человек нанял его, и композитору было обещано наблюдать за ним. Адвокат знал, что кто-то пытался убить Малера раньше и, вероятнее всего, попытается сделать это вновь. Так что он, Вертен, пребывая на вилле Керри, будет выполнять свой долг наилучшим образом. Да, и Жюстина, и их приятельница Натали были преданными ангелами-хранителями, но их забота не распространялась на обязанности телохранителей. Он создал в воображении картину кажущейся домашней безопасности Малера частично с целью логически обосновать свой собственный отъезд.

Вертен вернется в Вену, расцелует жену и признается ей в том, как он любит ее, заберет завещание и поспешит обратно к своему подопечному. Сейчас не то время, чтобы ослаблять бдительность.

– У вас такой вид, как будто вы запутались в своих мыслях, адвокат Вертен, – заметила Жюстина.

– Нисколько, – ответил тот. – Я знаю свой путь.

Глава седьмая

Служебные помещения ведомства Альфреда, князя Монтенуово, располагались во дворце Хофбург, [56]56
  Комплекс дворцов различных эпох австрийских императоров, находящийся в центре Вены.


[Закрыть]наискосок от императорской канцелярии, где находились покои самого Франца-Иосифа. Гросс бросил взгляд сквозь кружевные занавеси, закрывающие окна высотой от пола до потолка, на габсбургского орла, вышитого в центре полупрозрачного тюля, и его пробрала дрожь. Последнее расследование привело его с Вертеном к самым вратам императорской власти; он не испытывал чрезмерного удовольствия от того, что вновь так приблизился к этой цитадели власти.

Официально Монтенуово, внук императрицы Марии-Луизы, [57]57
  После низложения Наполеона Мария-Луиза, дочь австрийского императора, отказалась последовать за мужем в ссылку; по решению Венского конгресса ей было отдано в управление герцогство Пармское (на территории современной Италии), где она и жила в морганатическом браке со своим мужем, графом Нейпергом. От этого брака родились (еще до смерти Наполеона, с которым Мария-Луиза не была разведена) сын и две дочери, получившие от Габсбургов княжеский титул и фамилию Монтенуово (по фамилии их отца: Нейперг – на одном из немецких диалектов – «новая гора», по-итальянски Монтенуово).


[Закрыть]второй жены Наполеона Бонапарта, был гофмейстером при действующем обер-гофмейстере двора, князе Рудольфе Лихтенштейне. Однако Лихтенштейн проявлял б о льший интерес к лошадям, нежели к певцам, и основные заботы по управлению Придворной оперой легли на весьма неширокие плечи гофмейстера, князя Монтенуово.

Внезапно позади Гросса открылась потайная дверь в стене, заставленной полками с книгами, и в комнате весьма эффектно появился Монтенуово в полувоенном синем мундире с шитьем и шпагой на боку, подвешенной на широкой красной перевязи, протянутой с правого плеча к левому бедру.

Монтенуово был невысоким человеком, обладавшим огромной властью и державшимся с королевским достоинством, ибо был взращен под сенью короны. Он славился своим несгибаемым упрямством и безраздельной, доходящей до крайности, преданностью традициям империи Габсбургов, которой он был обязан всем, включая титул. Ходили упорные слухи, что после ухода в отставку или смерти Лихтенштейна именно Монтенуово станет новым обер-гофмейстером, ответственным за доступ к императору, содержание королевских библиотек и музеев, поиск подходящих брачных партнеров для молодых Габсбургов, за все в ведении императорского хозяйства, от коневодства до управления придворными театрами, включая венскую оперу.

Сведения, полученные от Крауса, оказались полезными. Этот, по остроумному выражению журналиста, малорослый инспектор циркового манежа [58]58
  Инспектор манежа – работник цирка, руководящий подготовкой циркового представления, объявляющий номера программы и антракты, участвующий в клоунадах.


[Закрыть]являлся преданным сторонником Малера. По убеждению Крауса, князь верил не только в гений композитора, но и в присущую ему честность и прямоту. Малер уже успешно получал аудиенции через голову вице-интенданта Ляйтнера по некоторым вопросам бюджета и штата театра.

Итак, желая обзавестись легитимной поддержкой, Гросс решил этим утром посетить Монтенуово. Он подумал, что приспело время просветить князя о его и Вертена заботах, связанных с Малером.

Пока Монтенуово направлялся к своему письменному столу из розового дерева, Гросс встал.

– Нет, прошу вас, господин Гросс, сидите. Вы не в присутствии императорской особы.

Его голос был удивительно низким и мужественным для такого малорослого человека. Коротко остриженные волосы и борода подчеркивали его внушительный вид; он сел с осторожностью, как человек, привыкший к тому, что ему пододвигают стул.

– Мы рады наконец-то встретиться с великим криминалистом.

Использование королевского «мы» не прошло незамеченным для Гросса.

– С вашей стороны было чрезвычайно любезно уделить мне время при подаче моего прошения с таким кратковременным предварением.

– Чепуха. Ваша прекрасная работа в Черновцах не осталась незамеченной.

Однако же никакого упоминания о его хорошей работе в Вене в прошлом году, отметил про себя Гросс. Никаких громких аплодисментов по поводу разоблачения им и Вертеном гнусного преступления в высших кругах.

Гросс просто кивнул.

– Чем я могу быть полезен? – Монтенуово сложил перед собой на массивном письменном столе свои хорошо ухоженные руки.

– Я счел своим долгом поставить в известность вас, ваше высокопревосходительство, о расследовании, которое я и мой помощник проводим в Придворной опере.

– Это, должно быть, адвокат Вертен, не так ли?

Что говорили критики о Монтенуово? Он вездесущ.Что-то вроде этого, подумал Гросс. И Монтенуово своим поведением лишь подтверждал их правоту. Его око оказалось всевидящим и всезнающим по поводу всего того, что было связано со двором.

– Да. Адвокат Вертен, – подтвердил Гросс.

Выражение напускной сердечности лица Монтенуово не изменилось, когда он заговорил:

– И какого же рода это расследование, доктор Гросс?

– Нас нанял господин Малер.

Это сообщение пробудило на лице князя некоторое подобие оживления.

– Наш высокоуважаемый директор. Не собираетесь ли вы сказать мне, что придаете значение этой череде разрозненных несчастных случаев, свидетелями которых мы стали за последнее время?

– С моей точки зрения, князь, они являются не такими уж разрозненными и не такими уж случайными.

– Вы считаете, что Малеру угрожает настоящая опасность? – Он попытался сохранить безразличное выражение лица, но когда его руки судорожно сжались, то костяшки на них побелели.

Гросс ввел князя в курс своего расследования, дав тщательный обзор несчастных случаев и незначительного продвижения в расследовании с тех пор, как Малер нанял их, включая убийство Фридриха Гюнтера и вероятность того, что этот человек оказался свидетелем убийства певицы Каспар.

Вскрытие тела господина Гюнтера, бывшего служащего оркестра Придворной оперы, не привнесло ничего нового. Сыскной инспектор Дрекслер известил Гросса, что, как и предполагалось на месте преступления, гортань музыканта была раздавлена чьими-то руками. Действительно, тот факт, что Гюнтер был задушен неизвестным злодеем и затем повешен с целью маскировки под самоубийство, был неоспорим. Смерть наступила приблизительно за десять часов до обнаружения тела, а это означало, что скрипач был убит вскоре после возвращения не только с закрытия сезона в Придворной опере, но и своего участия в спектакле, оказавшегося последним для него. Сыскной инспектор Дрекслер и его люди опросили других жильцов и соседей, но ни один не заметил никаких странных пришельцев или передвижений. На настоящее время полицейское расследование зашло в полный тупик.

Гросс, однако, подогрел интерес Дрекслера к смерти сопрано Kacпар, впервые раскрыв этот случай для расследования полиции. Это само по себе оказало ему огромную помощь, ибо полиция имела лучший доступ к штату оперной труппы, нежели тот, на который когда-либо могли рассчитывать они с Вертеном. Гроссу все еще не удавалось убедить инспектора в опасности, угрожающей жизни Малера, но он по крайней мере пробудил в нем червь сомнения.

Теперь Гросс достал из внутреннего кармана своего утреннего сюртука большой сложенный лист. Это была расчерченная таблица имен со столбцами, обосновывающими мотив, средства исполнения и благоприятную возможность, с основной строкой, где было отмечено местопребывание данного лица во время того, что могло рассматриваться как различные покушения на жизнь Малера. Владея информацией, полученной от Дрекслера на этот момент, он мог временно исключить из списка мастера сцены, Блауэра, поскольку тот отсутствовал на репетициях в день смерти певицы Каспар.

Монтенуово внимательно выслушал все это, ознакомился с протянутой таблицей и покачал головой:

– Составлено очень дотошно. И сложно.

– Честно говоря, князь, это самый странный случай, с которым мне когда-либо приходилось сталкиваться, ибо с одной точки зрения мы вообще не расследуем преступление. Скорее мы пытаемся предотвратить совершение такового. Однако два человека уже погибли, и, по моему мнению, эти двое стали жертвами лица, которое пыталось убить Малера. Таким образом, это расследование должно сосредоточиться на данных смертях и на несчастных случаях, таких как поломка дирижерского помоста.

– Я совершенно согласен с вами, – изрек князь Монтенуово. – Теперь, когда вы все изложили таким образом, я считаю позором то, что до сих пор ничего не было сделано. Малер. Боже мой, он же уехал за город! Необходимо послать кого-то туда.

– Не беспокойтесь. Мой коллега Вертен уже находится там.

– Но это – прямая обязанность полиции. Вы же сами рассказали о том, как пытались убедить инспектора Дрекслера в грозящей опасности. Это нелепо. Не должно быть больше и речи о том, что этих стражей порядка необходимо убеждать. В конце концов, полиция через министерство внутренних дел подчиняется его императорскому величеству. Я сегодня же переговорю об этом с государем императором.

Это было больше того, что ожидал Гросс, но на мгновение он несколько пал духом. Если полиция официально займется расследованием, то они с Вертеном будут отодвинуты в сторону. Криминалист теперь уже полностью погрузился в это дело и не хотел, чтобы это случилось. И что же последует в действительности, если дело заберут у него? Поспешное возвращение в Черновцы, обливание потом на летней жаре и во влажности? Малоприятная перспектива.

– Несомненно, и вы, и ваш коллега должны продолжать расследование совершенно независимо от полиции. Они могут ужасно затянуть все, а ваша репутация, доктор Гросс, говорит сама за себя. Однако это больше не является частным делом между вами и господином Малером. Если газеты пронюхают об этом, то поднимется ужасный скандал. Нет, Придворная опера сама станет нанимателем ваших услуг.

Гросс вежливо улыбнулся князю, внутренне прокричав громкое «ура».

Господин Тор оказался довольно-таки приятным человеком. Берта нашла его и неглупым, и сговорчивым. Он выглядел более крупным, нежели она представляла его себе, коренастый человек среднего возраста с грустными глазами и широким носом почти что луковицей. У него не было изысканных манер Вилфрида Унгара, но не было, похоже, и чувства превосходства. С точки зрения светских условностей господин Тор представлял собой довольно-таки безнадежный случай, он даже проявлял склонность к заиканию, когда вопрос задавали ему прямо в лицо. Он также постоянно шмыгал носом – результат, как вскоре обнаружила Берта, вышедшего из моды обычая нюхать табак.

Молодая женщина со смущением осознала, что все это почти что притягивает ее к нему. В человеке, столь безыскусном и беззащитном в вопросах этикета, через край бил присущий от рождения ум. Берта утешила себя тем, что он не будет представлять дела в суде. Скорее новый помощник взвалит на себя неблагодарный труд по составлению договоров и завещаний, работу, все еще заключающуюся в основном в написании документов от руки, невзирая на появление пишущих машинок. Юристы не торопились переходить на эти новшества; клиенты больше доверяли привычному письму от руки, выглядевшему просто артистически по сравнению с обезличенным шрифтом механической машинки. А господин Тор, судя по его конверту и краткому изложению опыта службы, обладал безупречным почерком.

– Ваше жизнеописание говорит само за себя, господин Тор, – заявила жена адвоката, и это, казалось, позволило ему почувствовать себя более непринужденно.

– Я рад, что у вас сложилось такое мнение, госпожа Майснер.

Когда она извинилась перед ним за отсутствие своего мужа и представилась, используя свою девичью фамилию, он всего-навсего заморгал. Это также послужило для него преимуществом в ее глазах; Берта уже устала напоминать Гроссу об этом. Приверженный старым обычаям криминалист, конечно, умышленно ошибочно называл ее фамилию. Это была его манера демонстрировать свое неодобрение новым условностям. Однако господин Вильгельм Тор не проявил никакой неловкости, как будто ничего не заметил.

– Я не хочу показаться чрезмерно любопытной, – продолжала она, – но мне представляется странным, что человеку с такими качествами пришлось обратиться за должностью младшего члена коллегии.

Берта не стала углубляться, не желая заходить слишком далеко.

Господин Тор на мгновение запнулся, затем, казалось, взял себя в руки, сделав глубокий вдох.

– Да. Я понимаю вашу озабоченность. В основе этого лежит мое желание вернуться на свою родину, в мой родной город. Мне довелось слишком долго быть странником в чужих землях. Австрияк по рождению, я заработал свою ученую степень в Германии, затем провел много лет, проживая за границей. Мне было суждено долгое время находиться в поиске. Думаю, вы можете сказать, что я пребывал в поиске моего жизненного пути. Мне известно, что с точки зрения карьеры это не считается ни модным, ни разумным, но это было именно так. Годы, немедленно последовавшие за моим получением степени, были годами странствий и исканий. Я не занимался юридической практикой в Америке. Вместо этого, следуя моим природным склонностям, я работал в шахте в Неваде, продавал музыкальные инструменты в Огайо, работал для газеты на немецком языке в Нью-Йорке. Десять лет назад я пришел к решению, что то, в поисках чего я странствую, не находится в Новом Свете. Таким образом, я вернулся в Европу, поступив на место в адвокатской фирме во Франкфурте. Я покинул эту фирму в прошлом году, переехав в Линц, поближе к моей истинной цели, Вене. А затем мне попалось на глаза ваше объявление, госпожа Майснер. Мне показалось, что моя мечта сбывается.

Для Тора эта речь оказалась длинной, казалось, это откровение почти что утомило его, но внезапно он решил дополнить его. Когда этот человек говорил, его тело оставалось совершенно неподвижным, руки были умиротворенно сложены на коленях.

– Мне чуждо тщеславие, госпожа Майснер. Я не ищу славы или состояния. Жизнь научила меня не летать слишком близко к солнцу. Некоторые, из числа самых дорогих и близких для меня, пытались, и результаты оказались трагическими. Нет. Дайте мне постоянное рабочее место, где могут быть употреблены мое образование и мой ум, и я буду счастлив. У меня нет желания ни открывать свою собственную адвокатскую контору, ни производить впечатление на своих коллег. По табличке вашего мужа на входной двери видно, что вы – совершенно особая фирма, которая практикует в нескольких направлениях. Одному адвокату не под силу охватить все это. Отсюда я делаю вывод, что вы ищете солидного и постоянного работника. Кого-то, кто взял бы на себя повседневный труд во всех тонкостях заниматься завещаниями и доверенным управлением, оставив адвокату Вертену уголовное направление. Но естественно, если я ошибаюсь и вы ищете кого-то по уголовной части, то с прискорбием извещаю вас, что я не ваш человек.

– Нет. Нет. Господин Тор, вы совершенно правы. Требуется кто-то для завещаний и доверительного управления. И я высоко ценю вашу искренность.

На самом деле Берта оценила ее достаточно для того, чтобы тотчас же предложить ему это место. Тор согласился начать работу на следующий же день.

Внезапно она вспомнила о телеграмме мужа, доставленной вчера поздно вечером. Карл был явно разочарован необходимостью прервать свою охранную деятельность, чтобы просто вернуться в Вену и привезти бумаги Малера. А господин Тор ехал в том же направлении, ибо ему необходимо было вернуться в Линц за своими вещами.

– Это может показаться странной просьбой, – начала было жена адвоката.

– Что такое? – мягко спросил он.

Она коротко объяснила ситуацию, и господин Тор проявил себя более чем готовым и жаждущим выполнить роль посыльного к господину Вертену в Альтаусзее.

– Это также даст мне благоприятную возможность представиться вашему уважаемому супругу, – добавил новый помощник.

Они вместе быстро уладили это: Тор немедленно выезжает в Зальцкаммергут. Карл написал, что должен вернуться завтра. Таким образом, Берта сможет избавить его от тягот поездки. Ей придется немедленно послать ему телеграмму в гостиницу, чтобы опередить его отъезд. Как ни хотелось ей вновь увидеть Карла, молодая женщина понимала, что он разрывается между своими обязанностями, и хотела облегчить его положение, насколько это было в ее силах. У них будет время позже, чтобы сообщить ему радостную для обоих новость. А теперь, когда господин Тор поступил на фирму, было похоже на то, что ей в конце концов и не придется разговаривать с Карлом о доходности частного расследования.

Она проделала хорошую работу, подумалось ей, когда позже вечером ужинала в «Старой кузнице» со своей приятельницей Розой Майредер. Их разговор быстро перекинулся на феминистскую лигу, организацией которой занималась Майредер.

Все это время, однако, Берта не выпускала из головы крошечную жизнь, зародившуюся в ней, почти не обращая внимания на еду, стоящую на столе: аппетитную гору больших пухлых белых клецок, начиненных сливовым джемом, залитых растопленным маслом и обсыпанных растертым маком с сахаром. Запах сдобы, некогда столь притягательный для молодой женщины, теперь претил Берте, и она отодвинула от себя тарелку, что не укрылось от глаз ее подруги.

– Я прибавила килограмм-другой со свадьбы, – пояснила Берта. Хотя она не была приверженцем гимнастических упражнений подобно покойной императрице, никогда не отправлявшейся в путешествие, не прихватив с собой своих тренажерных машин, Берта гордилась тем, что поддерживала свое физическое состояние.

У Розы это объяснение вызвало улыбку, и молодая женщина поняла, что ей не удалось обмануть приятельницу.

Роза Майредер была видной фигурой в Вене, и Берта почитала за удачу иметь ее в числе своих друзей. Писательница, художница, музыкантша и феминистка, она напоминала собой женщину из Возрождения, которая была связана со многими новыми течениями в искусстве и мысли в Вене не только через свое творчество, но и через созидательную деятельность своего мужа, архитектора Карла Майредера. Собственно говоря, именно муж Розы предоставил первую работу архитектору и оформителю Адольфу Лоосу, когда молодой человек возвратился из поездки в Америку.

Берта познакомилась с Розой благодаря работе в благотворительном заведении; Роза добровольно вызвалась оказывать помощь по художественному воспитанию детей. Наблюдая за ней в обществе, детворы, Берта поразилась ее теплоте и шаловливости. Своими собственными отпрысками Роза не обзавелась, и было сомнительно, что они появятся у нее теперь, в сорокалетием возрасте. Отчасти по этой же причине Берта не упомянула о своем собственном состоянии; она не знала, является ли отсутствие наследников для приятельницы поводом для сожаления или нет. Она никогда не упоминала об этом, и Берта следовала ее примеру.

– Ваш муж занимается чем-то интересным? – внезапно спросила Роза, как будто возвращаясь к недоговоренной теме.

Берта оживилась.

– В сущности, да.

Она понизила голос, нагнувшись через стол к Розе. Когда Берта описывала их усилия по спасению Малера, обе женщины имели вид заговорщиц.

– Бог ты мой! – воскликнула Роза, когда Берта закончила краткое изложение событий. – Конечно, ходили слухи о нем как очень строгом руководителе в Придворной опере, но уж пытаться разделаться с ним?

– Это может быть не связано с музыкой, – пожала плечами Берта, – но ни Карл, ни доктор Гросс не верят в это.

– А это наверняка еще один строгий начальник, – заявила Роза, имея в виду Гросса.

Берта выгнула брови в знак согласия.

– Но он может также быть смешным старым медведем.

– Хотела бы я посмотреть на это. – Роза прикончила свою порцию, положив вилку и нож на тарелку. – Хотя, если поразмыслить, то, возможно, профессиональная деятельность Малера является достаточным поводом для убийства. Вспомнить хотя бы его постыдное отношение к Гуго Вольфу.

Берта прищелкнула языком.

– Этот бедняга…

Вольф, музыкальный гений, чья непреходящая слава была обеспечена одними только песенными сочинениями, сошел с ума в 1897 году в возрасте всего тридцати семи лет и теперь содержался в доме для умалишенных в округе Альзергрунд земли Нижняя Австрия.

– Он навестил Малера как раз перед тем, как разум у него помутился, – сообщила Роза. – Малер сначала пообещал поставить его оперу, но потом не исполнил обещания.

Теперь Берта припомнила: Роза написала либретто для оперы Вольфа «Коррехидор». [59]59
  Коррехидор (исп.)– мэр города, назначаемый королем; сюжет оперы заимствован из рассказа испанского классика Аларкона «Треуголка».


[Закрыть]Она и Вольф фактически стали близкими друзьями во время этого сотрудничества. А когда Малер отказался поставить оперу, Вольф совершенно потерял душевное равновесие, заявив во всеуслышание перед Придворной оперой, что Малера уволили и теперь он, Гуго Вольф, является новоиспеченным директором. После этого друзья Вольфа заключили его в лечебницу для душевнобольных.

– Ужасное время, – произнесла Роза, мысленно вновь переживая эти моменты.

– У него возникло ощущение предательства. Вот это-то и толкнуло его за грань. Он и Малер были такими близкими друзьями, и тут этот отказ.

Берта ничего не знала об их дружбе.

– Когда же они повстречались?

– В консерватории. Оба бедствовали, перебивающиеся с хлеба на воду студенты, даже одно время вместе снимали жилье. Можно только предполагать, скольких старых друзей озлобил Малер.

Случайное замечание Розы насторожило Берту. Ни она, ни ее муж, ни даже Гросс не рассматривали такую возможность ранее. Невзирая на присутствие старого друга, Натали Бауэр-Лехнер, они пренебрегли тем фактом, что Малер провел период с 1875 по 1880 год в Вене, обучаясь у таких преподавателей, как Антон Брукнер, и зарабатывая на жалкое существование уроками музыки.

До сей поры Карл и доктор Гросс сосредоточивались на тех людях в повседневной жизни Малера, которые могли затаить обиду против него. А что, если эта обида относилась к прошлому, а не к настоящему? Кто еще дружил с Малером в те годы?

Судя по истории, преподнесенной Розой, Гуго Вольф имел достаточные основания рассчитаться с Малером. Однако, будучи заточенным в доме для умалишенных, он явно не являлся подозреваемым. Но кто еще мог иметь зуб на Малера с тех лет? Какое другое предательство могли испытать знакомые прежних лет, годами лелея свою ненависть? В конце концов, невозможно стать директором Придворной оперы в возрасте тридцати семи лет, не наступив на ногу кому-то или не столкнув вообще с лестницы успеха других претендентов.

Определенно это было новым направлением для их расследования, и Берта горела желанием поделиться этим со своим мужем.

– Спасибо, Роза, – улыбнулась она, потянувшись через стол, чтобы потрепать руку своей приятельницы.

Роза не стала спрашивать, за что ее благодарили; она просто улыбнулась в ответ.

На следующее утро Гросс явился в редакцию газеты «Немецкий листок» на Бекерштрассе, 20, в Первом округе, с твердым намерением продвигать свое расследование. Эберхардт Хасслер, как профессионально полагал журналист Краус, был возможным подозреваемым вследствие своей оскорбительной критики в адрес Малера.

У Гросса была возможность ознакомиться с кое-какими из этих заметок, и он был вынужден признать, что эта писанина выходила за рамки музыкальной критики, представляя собой нападки лично на человека и на его сомнительное происхождение и религию: «Похоже на то, что господин Малер намерен превратить Придворную оперу в Еврейскую, лишив наше прекрасное заведение такого голоса, как Мари Ренар, и дирижера Ганса Рихтера и заменив их евреями, слабым сопрано Зельмой Курц и неопытным дирижером Францем Шальком. Будет ли положен этому конец? Найдется ли среди нас человек, который остановит господина Малера перед тем, как он бесповоротно опозорит самое благородное учреждение в империи?»

Последнее предложение в особенности заставило Гросса задуматься: оно выглядело так, будто Хасслер подстрекал к насилию против Малера. Хотя криминалист был невысокого мнения о журналисте Краусе с его уродливым мышлением – тот слишком уж любовался своими собственными высказываниями, Гросс был вынужден признать, что репортер был зорким наблюдателем событий, происходящих в Вене. Хасслер действительно являлся человеком, с которым стоило побеседовать.