Текст книги "Меч (ЛП)"
Автор книги: Дж. С. Андрижески
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 37 страниц)
Ну, теперь он знал, почему Ревик хотел смерти лидера Адипана.
Даже до выстрела в Элли он бы захотел убить его за такое. Наверное, тот факт, что Балидор ещё не мёртв, служит лучшим свидетельством его навыков и способностей.
Иисусе. Чем только думала Элли? Неужели она действительно настолько нуждалась в сексе, что готова была вот так рисковать жизнью Балидора? Она должна была знать, что это случится. И чья это вообще была идея? Её? Балидора? Если Балидор запал на неё, это могло отчасти объяснить его странное поведение. Это также объясняло, почему он так близко к сердцу принял тот факт, что он не сумел отделить Элли от Ревика.
Но божечки-кошечки… что Элли-то творила?
Подвергать друзей опасности вот так – это на неё не похоже.
Но на самом деле, осознал Джон, это лишь отговорка. Ему понадобилась ещё минута, чтобы осознать – на самом деле он злится на неё, а не на себя.
Он злился на неё за то, что она изменила Ревику.
Джон почувствовал, как стискиваются его челюсти. Боги. К чему это-то, чёрт подери?
Дорже, похоже, не замечал выражения Джона.
– Балидор много лет присматривался к этой теневой группировке, – сказал он. – Он хотел, чтобы Дигойз помог ему с этим, давным-давно, когда пытался завербовать его в Адипан. Но теперь, конечно же…
– Дорже, – перебил Джон. Повернувшись к нему лицом, он схватил видящего за руку. – Почему ты всё ещё здесь? Почему ты ещё не уехал?
Дорже удивлённо посмотрел на него. В его выражении также проступила боль.
– Ты тоже хочешь, чтобы я бросил Мост, кузен?
– Я хочу, чтобы ты не погиб!
Дорже не отводил взгляда от его лица. После небольшой паузы он пожал одним плечом.
– Если я уеду, кто будет играть со мной в шахматы? – он прикоснулся к лицу Джона тыльной стороной своих пальцев, и его глаза смягчились. – Ты хочешь, чтобы я и тебя оставил, кузен?
Джон поджал губы.
– Один раз ты уже это сделал.
– Тогда мне отдали приказ.
– Но ты знаешь, что он идёт! – взорвался Джон. – Тебе не нужно быть одним из твоих «истинных провидцев», чтобы понимать это! Ты был с Балидором, когда он забрал её. Думаешь, он это не узнает? – его челюсти напряглись. – Думаешь, хоть кто-то в окружении Балидора теперь в безопасности?
Дорже щёлкнул языком, отмахиваясь от этого очередным жестом.
– Он хочет вернуть свою жену. Ему нет дела до меня.
– Дерьмо собачье. Он взбешён как сам ад. Даже Элли хочет, чтобы ты уехал!
– Хочет ли?
– Спроси у неё!
– Спрошу.
Джон чувствовал, как его раздражение усиливается, пока он смотрел на видящего с тибетской внешностью.
– Почему ты просто не уедешь? Ради меня?
– Если я уеду, – сказал Дорже, игриво дёрнув его за волосы. – Ты поедешь со мной, кузен?
Услышав в его голосе дразнящие нотки, Джон отмахнулся от него, поджав губы.
– Я не могу, – сказал Джон. – Не сейчас. Ты знаешь, что я не могу. Я, наверное, один из немногих людей во всём этом комплексе, кому он не причинит вреда, – его голос зазвучал резче. – Дорже, пожалуйста. Пожалуйста, уезжай. Ты можешь вернуться и отыскать меня через несколько месяцев. Или я попрошу кого-нибудь из других видящих помочь мне найти тебя. Не надо просто оставаться здесь и ждать, когда он тебя убьёт.
Взгляд Дорже сделался серьёзным.
После небольшой паузы он вздохнул, тихо щёлкнул языком и посмотрел на вишнёвое дерево. Он положил руку на ногу Джона и сжал его бедро.
– Джон, – сказал он, посмотрев на него своими серьёзными тёмными глазами. – Если ты думаешь, что сможешь меня найти, то тебе не кажется, что Дигойзу это тоже удастся? – не успел Джон ответить, как Дорже покачал головой и тихо щёлкнул языком. – Я не могу вечно жить настороже. Я не буду так жить. Если он хочет убить меня, значит, так тому и быть. Я член Адипана. Я следую приказам моего лидера, или он уже не мой лидер.
Его улыбка сделалась сухой.
– Кроме того, смерть от руки Сайримна… не такая уж плохая смерть, как думаешь? Историческая. Мифическая. Очень интересная смерть.
Джон ещё крепче сжал губы.
– Иди ты нах*й, – сказал он.
– Джон, – мягко пожурил его видящий.
– Сколько ещё людей, по-твоему, я должен потерять?
Воцарилось молчание. Дорже просто всматривался в его лицо.
Осознав, что видящий видит, как он плачет, Джон зло вытер глаза и упрямо не сводил взгляда с ручья, который тёк у самых его ног. Видящий всё мягче щелкал языком, пока этот звук не превратился почти в мурлыканье. Затем он скользнул по скамейке ближе к Джону и потянул его за руку. Джон неохотно позволил видящему прижать его к своей груди и обнять обеими руками.
– С тобой всё будет хорошо, кузен, – утешал он его. – Ему не будет дела до меня, вот увидишь. Если он вообще придёт… в это место… то я буду последним, что придёт ему на ум.
Эти тихие слова вызвали в Джоне очередной прилив злости.
Он едва не отпустил резкую реплику о том, что нет, Ревику не будет никакого дела до Дорже – он просто похитит его сестру, убьёт босса Дорже, и может, убьёт к чертям самого Дорже по дороге к двери – но не стал это озвучивать.
Он не оттолкнул видящего и не разжал рук, обнимавших его за талию.
Дорже легонько потянул за светлые и каштановые волосы Джона.
– И мне нравятся длинные волосы, кузен, – сказал он, поглаживая их пальцами. Затем он помедлил, и его голос зазвучал сердито. – Держись подальше от Фиграна. Думаю, ему они тоже нравятся. Слишком нравятся, – всё ещё прищёлкивая языком и гладя Джона по волосам, он добавил: – Балидор тоже так думает. Я прошу тебя, Джон.
Джон фыркнул на его коленях.
– Я бы не стал беспокоиться, – ответил он. – Не думаю, что я в его вкусе.
– Что это значит, кузен?
Джон лишь поднял взгляд, криво улыбнувшись.
Глава 25
Запретный Город
Когда я проснулась в следующий раз, мне немедленно захотелось выйти из комнаты. Может, мне наконец-то становилось лучше, а может быть, это хроническая клаустрофобия, которая, казалось, вовсе не проходила. В любом случае, я ощущала безудержное желание оказаться на улице.
Конечно, к тому времени я знала, где именно нахожусь.
Я была в Пекине, за массивными стенами и ещё более плотными конструкциями Запретного Города Лао Ху. Когда той ночью мы уселись ужинать, Вэш сообщил мне, что я официально считалась гостьей Китайской Народной Республики.
Таким образом, когда я встала и нашла одежду, ждавшую меня поутру, это была не комбинация из моих становившихся всё более поношенными джинсов и футболок, а шёлковое платье ханьфу и пояс, а также украшенные бусинами шёлковые шлёпанцы, на которых были вышиты драконы.
Одежду в похожем стиле оставляли для меня каждое утро на стуле возле моей кровати, похожей на крепость.
По словам одного из слуг, с которыми я говорила, моя кровать принадлежала человеческой принцессе во времена, когда императоры всё ещё правили Китаем, а в Запретном Городе жило больше людей, чем видящих. Теперь же соотношение было примерно 70 % к 30 % в пользу видящих.
К моей спальне прилегал личный сад.
У меня также имелась обширная зона для мытья с ванной, встроенной в пол – тоже личная. У меня имелись личные слуги. Утром мне приносили завтраки после того, как я одевалась – иногда я делала это в одиночку, иногда с помощью слуг. Временами завтрак бывал пугающе экзотичным, но обычно вкусным: перепелиные яйца и рис, лапша и пирожки со свининой на пару, рисовая каша, свежие фрукты, а один раз даже блинчики с ягодами. Когда я принимала ванну, мне мыли спину. Слуги были только женского пола, слава богам, но это всё равно было странным и даже немного нервировало.
Они предлагали мне массаж, педикюр, косметические процедуры для лица. Они укладывали мои волосы, наносили макияж. Мне приносили животных, с которыми можно было играть – собак, кошек, мартышек, птичек, козлят, лис, даже огромную ящерицу на поводке и снежного леопарда в ошейнике, инкрустированном бриллиантами.
Одежда, которую я носила, казалась сшитой вручную из шёлка, добротного льна или легчайшего хлопка. Она подходила мне так идеально, словно кто-то снял мерки с каждой части моего тела, пока я спала.
Платье, которое я носила в тот первый день, было сделано из столь роскошного шёлка, что он ощущался на моей коже как вода. Платье было тёмно-зелёным, со струящимися рукавами, и на нем были вышиты золотые журавли. Оно так льстило моей фигуре, что я даже забыла, как сильно похудела после времени, проведённого в резервуаре.
Вместе с платьем кто-то оставил сложенный пояс из чёрного шёлка, похожий на тот, что я видела на Вой Пай. Когда слуги пришли, чтобы помочь мне одеться, и принесли завтрак, одна из пожилых женщин доверительно сообщила мне, что этот пояс символизировал большую честь. Он являлся символом Лао Ху и выдавался лишь тем, кто считался членом их семьи видящих.
Зная Вой Пай, в этом можно было прочесть и какой-то другой посыл, но я не пыталась расшифровать его, а также не стала спрашивать об этом пожилую китаянку с добрыми глазами. Я лишь поклонилась, поблагодарила её и спросила, не поможет ли она мне завязать его на правильный манер.
Затем я села и позавтракала блинчиками с взбитыми сливками, слушая, как они говорят о всяких мелочах в Городе, о погоде и ежедневных рынках, переменах в природе, пришедших с наступлением весны.
Я много ела. Я всё ещё пыталась вернуть своему телу такую форму, которая мне знакома.
За пределами моей спальни Город казался совершенно иным миром.
Признаюсь, он безгранично поражал меня.
В тот первый день, даже будучи ослабленной после нехватки физической активности и еды, я больше двух часов ходила по их землям, делая маленькие и большие перерывы, чтобы посидеть на лавочках. Я тяжело дышала от усилий и приходила в себя в безупречных садах, глядя на цветущие вишни, которые покачивались над моей головой, слушая напевное журчание искусственных ручьёв, которые струились меж замысловатых каменных скульптур и вытекали сквозь резные решётки. Я смотрела, как птицы порхают с ветки на ветку, и поражалась безмятежности.
И всё же я не могла полностью расслабиться.
Они что-то сделали с моим светом. Я больше не могла чувствовать Ревика.
Я знала, что часть моей нервозности вызвана этим.
Я не была полностью отрезана от него, как в резервуаре, но я не могла говорить с ним или так сильно чувствовать, как раньше. Даже в те несколько дней я сделалась настолько зависимой от знания, что он есть где-то там, что мне сложно было побороть тревогу, вызванную его отсутствием.
На следующий день я встала ещё раньше, ходила ещё дольше.
Я больше времени сидела на каменных лавочках, наблюдала за птицами и то пыталась подумать, то пыталась выбросить из головы все мысли.
То тут, то там я пыталась нащупать конструкцию.
Однако через ошейник мне мало что удавалось уловить.
Когда я позднее спросила об этом Дорже, Тензи, Юми и Пореша, они рассказали мне про яркие места с объёмным звучанием, расположенные во множестве слоёв меньших конструкций, и они имели доступ лишь к немногим из них. Некоторые содержали изображения истории и культуры Города и напоминали фильмы, проигрывавшиеся перед их глазами. Другие показывали доисторические времена, космос, рождение миров, другие измерения. Некоторые были переполнены мифическими созданиями, динозаврами, инопланетными видами, сознаниями животных и птиц. Дорже описывал конструкцию, которая была наполнена лишь изумрудно-зелёными и золотыми частотами света – он говорил, что пребывание в ней наполнило его таким ощущением умиротворения, что после этого он часами пребывал в медитативном состоянии.
Вопреки их энтузиазму напряжение, которое я ощущала на фоне, не рассеялось.
Теперь я чувствовала это во всех них, не только во мне. Конечно, я знала, откуда это бралось.
Ревик шёл сюда.
Они все это чувствовали. Не только Семёрка и видящие Адипана – китайские видящие и люди тоже это чувствовали. Я видела страх, отражавшийся на их лицах, смирение с тем, что я принесла эти проблемы к ним, в их безмятежный мир.
Я также видела восхищение и восторг тем, кем являлись мы с Ревиком. Они все знали, что придёт Сайримн, Меч Богов, и я – тому причина.
Лица китайских разведчиков, с которыми я сталкивалась, выдавали более многослойные реакции – некоторые из них были религиозными, другие основывались больше на любопытстве. Один пожилой разведчик с серебряными глазами без смущения наблюдал за мной всякий раз, когда я сталкивалась с ним. Его эмоции жёстко ударяли по мне, даже через ошейник, и в них было меньше двусмысленности. Я ощущала в нем похоть, восхищение, любопытство и более глубинную, более хищную агрессию, которая определённо меня нервировала.
Вопреки тому, каким открытым он был в отношении эмоциональных реакций на меня, он слишком хорошо закрывался щитами, чтобы я как-то определила его мотивы. Что бы там ни было, я на самом деле не хотела знать; после третьей встречи с ним я избегала ходить в его части лагеря.
Некоторые зоны Города запирались воротами и явно оставались недосягаемыми до нас.
Как минимум у двух крупных зданий на входе стояла охрана, и я решила их не испытывать.
Однако если не считать этих немногих исключений, я могла ходить практически везде, где мне вздумается, в любое время суток, и никто не задавал мне вопросов.
Ночью лампы лили свет с высоких металлических шестов и настенных креплений. Слуги зажигали их каждый вечер в одно и то же время, когда последние лучи солнца уходили со стен дворца. Одетые во всё красное зажигатели ламп проделывали свою работу безмолвно, но улыбались мне, когда я встречалась с ними взглядом, склоняли головы и показывали символ Моста.
После того, как стемнело, я бродила по освещённым дорожкам возле каналов, где растения в горшках, деревья и каменные статуи создавали возле воды атмосферу фейри-мира.
Я ходила, пока мои мышцы не отказывали, пока я не уставала так, что уже не могла дальше ходить. Тогда я возвращалась в свою комнату в Императорских Покоях, ела, говорила с остальными, потом спала, пока не приходило время проделать всё это заново.
Это был прекрасный мир. Временами он казался мне немного отрезанным, похожим на террариум света и культуры, изолированный от времени и истории – но он всё равно несомненно прекрасен.
Я понимала, почему Вой Пай была настроена так по-собственнически.
Что бы ни говорили себе коммунисты, Город, с которым познакомилась я, полностью принадлежал видящим. Я чувствовала это в каждой личности, что встретилась на моем пути, и в каждом предмете искусства, который я видела. Китайская история здесь сохранилась, но видящие и её каким-то образом изменили, сделав её своей собственной, изменив её символы и следы в неуловимой манере.
Вэш рассказывал мне, что в начале двадцатого века, когда коммунисты только пришли к власти, совершались попытки открыть Запретный Город. Именно видящие помешали этой перемене, настаивая, что им нужна продолжительная изоляция, чтобы сыграть роль, которую требовали от них китайские люди. Они нарекли себя стражами древней культуры и заключили союз с коммунистами и Мао в рамках этой роли.
Коммунисты отступили.
В те ранние годы Мао слишком сильно нуждался в поддержке видящих, чтобы конфликтовать с ними, какими бы ни были их исторические связи с предыдущим режимом. Лао Ху являлись краеугольным камнем в его претензиях на глобальную власть, так что мысль о том, чтобы оставить их запертыми в Городе – теоретически чтобы они размножались и тихо процветали, пока Запад убивал своих видящих всё в больших и больших количествах – ему очень нравилась.
Императора и его семью, напротив, отсюда выпроводили.
После них ворота оставались запертыми.
Я знала, что некоторые в Семёрки считали, что Лао Ху злоупотребили своим положением с китайцами, скорее всего, принудив людей подчиниться. Другие думали, что именно Лао Ху станут видящими, которые переживут Смещение, а затем эволюционируют на новый этап развития, как это сделала Первая Раса много поколений назад.
Честно говоря, у меня на этот счёт не было мнения.
Однако глядя на аккуратный пейзаж вокруг дворца, мне сложно было воспринимать запертые врата как нечто плохое.
Ставка Мао тоже окупилась.
Ни у какой другой страны нет такого количества видящих, которые готовы с таким рвением сражаться чисто из-за своей верности стране. Тренировка разведчиков Лао Ху уникальна и хранилась в строгом секрете. Они также намного менее восприимчивы к мерам безопасности против видящих, которые применялись на западе.
Лао Ху обеспечивали китайскому правительству одно из самых сильных военных преимуществ в мире. В результате маоисты включили присутствие видящих в свою философию коллективизма и братства и оставили Запретный Город в покое, окрестив его «почётной резиденцией», которой правили их возлюбленные кузены-видящие, Лао Ху.
Я ещё не выяснила, как Третий Миф вписывался в эту общую философию, но, похоже, все в Городе знали, кто я такая.
На пятый день пребывания здесь я решила посмотреть сад, о котором мне рассказывал Джон.
Мне пришлось миновать несколько поворотов и тупиков прежде, чем мне удалось его найти.
Даже тогда я едва не прошла мимо коридора, который описал мне Джон. Подняв взгляд, я посмотрела на высокую арку, которая служила единственным входом в сад, и решила, что, должно быть, я в нужном месте. Особенно когда заметила полог из листьев деревьев над узорчатой стеной.
Миновав круглый вход, я услышала воду, которая журчала где-то впереди, а также птицу, которая по звучанию длинной пронзительной песни казалась довольно крупной.
Пройдя по дорожке из гравия и камня, я миновала несколько статуй, большинство из них находилось в центре искусственных прудов. Я увидела каменный лабиринт, о котором рассказывал мне Джон – там они пускали по воде напитки в какой-то игре, в которую императорская семья играла во время вечеринок в саду. Погладив ладонями резной камень, я осмотрела маленькую крытую зону, затем пошла дальше, глубже в усаженную деревьями часть парка.
Звуки воды сделались громче.
Завернув за угол одной из причудливых высоких скульптур из камня, я тут же остановилась, увидев Балидора и Вой Пай, сидевших на каменной лавочке под тёмно-пурпурным сливовым деревом.
Они сидели так, что их ноги соприкасались. Головы близко склонены друг к другу.
Вокруг них плыл ещё один реконструированный пейзаж с высоким водопадом. Здесь журчание воды было громким, почти оглушающим. Деревья окружали место, где они сидели, наряду с небольшим газоном, искусно расставленными светильниками, скульптурами и расписными вазами.
Я всматривалась в лицо Балидора, пока тот хмурился и поджимал губы, слушая Вой Пай.
Затем я увидела, как он кивнул и посмотрел ей в глаза.
Когда она улыбнулась, он слегка улыбнулся в ответ, но его глаза оставались серьёзными, и там по-прежнему виднелась едва уловимая проницательность.
Но она вновь заговорила, а он продолжил слушать.
Секундой спустя он прикоснулся к её руке, наклонился ближе и пробормотал что-то ей на ухо. Я осознала, что невольно слегка вздрагиваю.
Сомневаясь, стоит ли мне подходить, я в итоге решила этого не делать и попятилась назад, подумав, что просто уйду той же дорогой, по которой пришла, посмотрю остальную часть сада в другой день – теперь-то я уже отметила его на своей мысленной карте. В этот самый момент Балидор повернулся.
Взгляд его серых глаз впился в меня.
В мгновение ока оценив моё выражение, он сделал жест рукой, который, как я поняла, должен был меня приободрить. В конце он показал на горло, говоря, что потом поговорит со мной. Я кивнула, затем осознала, что Вой Пай тоже смотрит на меня, и в этих кошачьих глазах виднеется лёгкая враждебность. Всё ещё всматриваясь в моё лицо, она положила ладонь на бедро Балидора и нарочито помассировала его, поднимаясь к паху.
Даже в ошейнике я ощутила его реакцию прямо перед тем, как он взглянул на неё.
Слегка натянуто улыбнувшись им обоим, я кивнула Балидору и торопливо попятилась назад, уходя немного быстрее, чем, наверное, стоило.
Я посещу этот сад в другой раз, говорила я себе достаточно громко, чтобы они тоже услышали это даже через ошейник и всё остальное, что могло происходить в моем свете.
И только уйдя далеко от того проёма, я позволила себе задаться мыслью, какого чёрта там делал Балидор.
Глава 26
Переговоры
Ревик медленным шагом приблизился к воротам Тяньаньмэнь, Воротам Небесного Спокойствия.
Неспешно пройдя по аллее через усаженный деревьями участок земли, который отделял главные ворота Города от остального Пекина, он посмотрел на сторожевые башни-близнецы, не поворачивая головы. Дорога делала плавный поворот у входа, где посередине стены висел огромный портрет Мао – явно собственническое заявление относительно содержимого Города.
На самой дороге тоже выставили ворота, новые стены выгибались оборонительным полумесяцем, по обе стороны их обрамляли более древние каменные колонны, известные как huablao. Словно чтобы подчеркнуть посыл, бронированные армейские автомобили стояли вдоль стен и по бокам от металлических ворот, которые перегораживали путь по обе стороны.
Ревик тем же взглядом окинул строй человеческих солдат, затем сосредоточился обратно на воротах.
Белый металлический забор преграждал путь любознательным. Размер и высота стен сами по себе доносили явный посыл, поднимаясь до абсурдных высот по обе стороны намного более древних ворот.
Ревик чувствовал и видящих наряду с людьми.
Он знал, что у них есть высокомощные винтовки, возможно, несколько модифицированных M2 и пулемётов Гатлинга, а также органическая взрывчатка на случай угрозы самим внешним воротам.
Однако настоящая защита заключалась в плотной конструкции. Он уже чувствовал её и касался изучающими завитками своего света. Через считанные секунды его aleimi-тело может быть окружено несколькими дюжинами разведчиков Лао Ху; его могли обездвижить и осушить до бессознательного состояния за две минуты по его подсчётам – максимум за три.
Он не знал точное время их реакции, но не стал бы делать ставку на их медлительность.
Может, они окажутся достаточно медленными, чтобы он убил нескольких из них и, возможно, разрушил два бронированных автомобиля, охранявших ворота.
Он уже ощущал вспышки внимания к себе со стороны видящих наверху.
Должно быть, у них имелось какое-то активное Барьерное поле, чтобы улавливать световые признаки видящего, как только он оказывался в определённой близости к воротам. Он знал, что они уже идентифицировали в нём чужака. Должно быть, они вставили какой-то ключ или структуру в aleimi своих людей – не самая нетипичная практика в любой группе изоляционистов.
И всё же он пока не мог сказать, поняли ли они, кто он такой.
Он сохранял небрежную походку, руки держал свободными и на виду.
Свой свет он тоже сохранял вежливым. Он не пытался оценить границы мер безопасности самой конструкции. Или, точнее говоря, он делал это исключительно открыто, чтобы они могли видеть, на что и кого именно он смотрит – что обоснованно ожидалось от любого другого видящего, желающего обеспечить свою личную безопасность среди незнакомых видящих.
По этикету видящих открытость была вежливостью.
Несколько дюжин человеческих туристов собрались вокруг белых заборов, глядя на ворота и портрет Мао наверху. Ревик видел, как их проводят мимо солдаты в зелёных униформах и белых перчатках Армии Освобождения Людей (АОЛ), которые разрешали им посмотреть только немного, а потом показывали на таблички «Не слоняться» и «Не фотографировать» на множестве языков, выставленные на утыканном кустарниками газоне. Застеленный скатертью стол стоял в конце очереди, где посетители (в основном китайцы) оставляли цветы, амулеты, безделушки и корзины с едой. Большинство из этого было куплено в киосках неподалёку как подношения видящим и их предкам.
Поскольку солдаты сосредоточили своё внимание больше на охвате зон по обе стороны от главного прохода, Ревик направился прямо по центру, лавируя в самой густой части толпы.
Сделав это, он протянул предмет случайному человеку, деликатно подтолкнув его воспользоваться им.
Широко раскрыв глаза от удивления, турист благодарно улыбнулся ему, затем направил запечатлевающее устройство на главные ворота.
Сработали сенсоры, за которыми тут же последовал пронзительный вой сирены.
Далее раздался шквал криков на мандаринском наречии, а также взмахов белыми перчатками, пока солдаты ринулись к злополучному туристу. Двое схватили его за руки и грубо заковали в наручники, пока третий конфисковал устройство, которое тот, скорее всего, успел только навести на высокие ворота. Один из солдат разбил его каблуком сапога, пока другие уводили человека в сторону ближнего из двух бронированных автомобилей, которые стояли по обе стороны мостов.
Сирену выключили на середине завывания.
Через человеческую сеть послали сигнал, что угроза нейтрализована.
Ревик продолжил шагать, направляясь к центральному пешему мосту, который вёл к главным воротам. Из-за шумихи с камерой его несколько секунд никто не замечал.
Затем он услышал ещё больше криков на мандаринском и призывов остановиться.
Он продолжал небрежно шагать вперёд.
Человеческий охранник забежал перед ним. Он ткнул стволом винтовки в грудь Ревика.
– Стой! – крикнул мужчина по-английски с сильным акцентом. – Стой сейчас!
Ревик легко оттолкнул человека своим разумом – как воздушный поцелуй послал.
Смятение смягчило черты лица мужчины. Ревик распространил давление на солдат по обе стороны от него, а также на тех, кто целился на него из винтовок сверху, и на тех, что сидели в бронированном автомобиле. Используя мобильную конструкцию, которую он со своими разведчиками сплёл до прихода сюда, он простёр своё влияние над большей частью небольшой армии, которая охраняла ворота крепости. Его глаза всё ещё не отрывались от того, кто стоял перед ним.
Он по-прежнему делал это открыто. Вежливо.
В то же мгновение символы по всей его мобильной конструкции послали сигнал стенам конструкции Лао Ху. Они утверждали, что он безвреден. Пришёл с миром.
Он не хотел, чтобы у Лао Ху сложилось неправильное впечатление.
Человек опустил оружие.
– Приношу свои извинения, сэр, – сказал он по-мандарински.
Человек отдал ему честь и стукнул каблуками сапог. Он присоединился к остальным, которые охраняли вход от туристов. Ревик ощутил, как видящие на стене отреагировали на то, что он сделал.
Однако они были спокойны, совершенно не чувствовали в нем угрозу.
Он ощущал в некоторых из них веселье.
Скорее всего, они посчитали его идиотом, потому что он вот так себя выдал. Эта мысль его не беспокоила; напротив, он надеялся, что позабавил их. Он намеревался, чтобы его приближение показалось игривым. Он хотел очаровать их, а не оскорбить.
Он почувствовал, как они приняли решение оставить людей под его контролем, по крайней мере, временно, и посмотреть, что он сделает, когда доберётся до главных ворот.
Ревик просканировал человека, который стоял там в церемониальном облачении.
Он не потрудился давить на него; мужчина был безоружен. Он также стоял там ради шоу, ритуальной связи между древней культурой Города и её новыми мундирами. Но Ревик ощущал других за этим человеком, и за двумя другими в похожих одеяниях, которые охраняли проходы, ведущие к внутренним стенам.
Он также почувствовал, что видящая, поставленная в пару с человеческим охранником, начала всерьёз сканировать его, работая с другой стороны каменной стены, которая образовывала ту часть прохода.
– Я бы хотел попросить об аудиенции, – сказал Ревик человеку по-мандарински.
Человек моргнул, в его глазах отразилось смятение.
Затем он взглянул на видящую, которая, как чувствовал Ревик, всё ещё его сканировала. Не уловив от неё ничего, человек с надеждой посмотрел на солдат, которые вернулись к охране трёх каменных мостов.
– Твоя напарница через минуту узнает, кто я такой, – добавил Ревик. – И пока она повторно сверяется со своими приятелями на стене… – Ревик посмотрел вверх, на выкрашенный красной краской камень, простиравшийся над ними. – …Я бы хотел просить о возможности побеседовать с представителем Лао Ху.
У охранника отвисла челюсть.
Затем он закрыл рот обратно.
– Вы не можете заходить сюда! – произнёс он, почти заикаясь. Его слова окрасились удивлением, которое скрывалось за грубым возмущением. – Здесь никаких просьб! Вы должны подать петицию! – он показал на солдат. – Идите обратно! Идите обратно сейчас же!
Используя язык жестов видящих, он показал Ревику уходить.
Когда это не сработало с первого раза, он показал более эмоционально.
Ревик просто смотрел на него и ждал, когда видящая позади него завершит сканирование.
– Думаю, твоя госпожа сделает исключение, – сказал он.
Как раз в этот момент видящая вышла из-за каменной стены. Одетая в шёлковое платье, ниспадавшее до вышитых туфель на высоких каблуках, она низко поклонилась Ревику, опустив лицо так, чтобы её глаза находились ниже уровня его глаз. Её талию перехватывал чёрный пояс с золотой меткой Лао Ху на одном конце свисавшей ткани.
Ревик кивнул ей.
– Приветствую, сестра.
– Пожалуйста, подождите секундочку, сэр, – вежливо сказала она.
Ревик вернул поклон с соответствующим ответным жестом. Он смотрел, как видящая отдаёт человеку грубые указания на мандаринском.
– …будь вежлив, – услышал он её шипение. – Это Меч. Syrimne d’Gaos.
Человек повернулся, в шоке уставившись на Ревика. Страх в его глазах сделался осязаемым. Ревик слегка улыбнулся, затем скрестил руки на груди, уставившись на ворота и ожидая, пока женщина-видящая закончит передавать его сообщение.
Заняло это немного времени.
Через считанные минуты он услышал, как кто-то в туфлях бежит по каменному дворику с другой стороны ворот.
Через несколько секунд там оказались два видящих вдобавок к женщине, которая поприветствовала его первой. Один, мужчина с таким же чёрным поясом, посмотрел на него с некоторым любопытством, склонив голову так, чтобы его глаза оставались ниже глаз Ревика.
Другой носил церемониальное платье. Он вспотел под замысловатым головным убором, его лицо и глаза блестели от натуги, когда он склонил голову. Ревик невольно посчитал его скорость впечатляющей, учитывая, что он явно сначала оделся, а потом пробежал немалое расстояние, чтобы добраться до входных ворот.
Мужчина в церемониальном наряде поклонился так низко, что его пальцы задели землю.
– Прославленный Меч, – произнёс китайский видящий на прекси с сильным акцентом. – Для нас большая часть поприветствовать вас здесь, в нашей скромной обители.
– Благодарю, брат, – Ревик поклонился в ответ. – Церемониальность приятна, но в ней нет никакой необходимости. Я пришёл как друг. Я бы хотел поговорить с вашей госпожой…
– Конечно, сэр. Конечно. Она весьма польщена, что вы почтили нас визитом.
Губы Ревика дрогнули.
– Спасибо, – сказал он, скрывая свои настоящие мысли из своего света. – Признаюсь, мне всегда хотелось посетить ваш Город… ещё когда я был мальчиком. Для меня это очень большая честь, и ваше гостеприимство безумно приятно.
