Текст книги "Дитя Шивай (ЛП)"

Автор книги: Дж. Р. Катерс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Глава 17

ДВОРЕЦ А'КОРИ

Наши дни

Сколько бы пользы ни приносила мне трава, сплю я всё равно как хишт. Я рада, что у меня больше нет при себе кинжалов, когда кто-то начинает колотить в мою дверь, вырывая меня из остатков того скудного беспокойного сна, который у меня был. Я бы метнула клинок с достаточной силой, чтобы его острие пробило дверь насквозь. Честное выражение моего раздражения.

– Иду! – кричу я, скатываясь с кровати, заворачиваясь в шелковую простыню и позволяя пуховому одеялу упасть на пол.

Я не взяла с собой ничего для сна, а в большом шкафу, соединенном с ванной, не висело ничего, когда я проверяла вчера вечером.

Раздается еще один удар, и я свирепо смотрю сквозь прищуренные глаза, все еще чувствительные к свету утреннего солнца. Ари действительно говорила, что хочет начать пораньше, но я не ожидала пробуждения до рассвета. Я выглядываю в окно, распахивая тяжелую дверь, и… ладно, может, я преувеличиваю, не так уж и рано. Обычно я бы уже час как была на ногах.

Пухлая женщина с аккуратным каштановым пучком и мышиным носиком пятится в мою комнату, волоча за собой большой сундук.

– Доброе утро, леди. Я Тиана. Меня прислали с вашими вещами и попросили вам прислуживать.

Я уже собираюсь возразить, что не нуждаюсь в ее услугах, когда она исчезает в ванной, и я замолкаю, пораженная серией трепещущих шепотков, скользящих мимо ушей. Моя голова резко поворачивается к кровати, где я обнаруживаю двух сердитых духов, вяло прячущихся за столбиком кровати.

Я никогда не задумывалась о том, что может сделать один из духов, если его обидеть, но у меня нет никакого намерения это выяснять. Тиана поворачивает рычаг над ванной; вода плещется, наполняя купель. Прекрасные золотистые оттенки кожи духов начинают стремительно темнеть, пока они синхронно и злобно смотрят на женщину.

Не сводя с них глаз, я кричу:

– Спасибо, Тиана. Это очень мило с твоей стороны, но мне не понадобится ваша помощь.

Женщина выходит в главную комнату, и я встаю между ней и кипящими от гнева сестрами, совершенно не уверенная, защищаю ли я их от нее или наоборот.

– Но мне сказали…

– Неважно, что тебе сказали, – говорю я, хватая ее за руку и таща к двери. – Я прослежу, чтобы все узнали о твоих стараниях и о том, что это было моим решением.

– Но…

– Спасибо, – я выпроваживаю ее в коридор, положив руку ей на поясницу, закрываю дверь и прижимаюсь к ней ухом, пока не слышу, как она уходит, ворча себе под нос.

К тому времени, как я оборачиваюсь, цвет Тиг стал немного ближе к нормальному, но ее глаза приклеены к двери. Думаю, она, возможно, обдумывает логистику преследования бедной женщины.

– Она просто делала свою работу, – уверяю я ее.

Тиг раздраженно выдыхает и направляется к ванне. Я тоже делаю глубокий выдох, благодаря звезды за то, что дух, похоже, отказался от любых планов, которые у нее были на женщину. Надеюсь.

Эон вприпрыжку следует за сестрой без малейшей заботы, и духи готовят мне ванну, как обычно. Однако, в отличие от любого другого дня, у раковины стоит золотой поднос с солями и цветами, ароматическими маслами и пенящимся мылом. Тиг выбирает масло, запах которого я не могу точно определить. Оно пахнет весенним лесом, когда начинают распускаться цветы, а тополя сбрасывают пух.

Эон забирается на мраморную столешницу, и я улыбаюсь, наблюдая, как она откупоривает и нюхает каждое снадобье в пределах досягаемости; все, кроме одного, вызывают у феа вздох удовольствия. Последним она драматично давится, хватаясь за горло и отводя бутылочку как можно дальше от своего крошечного носа.

Остаток утра проходит как обычно. Почти. Эон выбирает а'корианское платье серовато-голубого цвета, которое делает мои глаза ярче на фоне бледного оттенка кожи. Когда она не предлагает привычный комплект подходящих штанов, я иду в большой шкаф, чтобы найти их.

Хотя Филиас не одобрял того, что я постоянно их ношу, я никогда не ожидала, что он зайдет так далеко и уберет их из моего гардероба вовсе. Мои щеки горят, когда я осматриваю себя в зеркале: одна часть смущения, две части ярости. Широкий вырез топа, открывающий плечи и округлость груди, уже достаточно плох, но разрезы от пола до бедра по бокам платья – это дико непристойно.

С той ночи на вечеринке Филиаса я поняла, почему фейны предпочитают эту моду. У них нет нужды прятаться за одеждой. Это лишь отвлекает от их природной красоты. Но я не фейн, и каждая деталь кроя платья, призванная подчеркнуть их прелесть, служит лишь для того, чтобы обнажить каждый из моих недостатков.

К счастью, Тиг оставляет мои волосы распущенными, и я перекидываю несколько свободных локонов на плечи, пытаясь добиться хоть какого-то подобия скромности. Я раздумываю, не написать ли Филиасу с требованием прислать остальные мои вещи, но, если он не хочет, чтобы они у меня были, что я могу сделать? Я могу ненавидеть и понимать его мотивы одновременно. Убийство путем соблазнения всегда было на столе, даже если только как крайняя мера. В конце концов, таков путь большинства из Феа Диен.

Я замираю, когда моя рука ложится на рычаг двери спальни, оглядываясь на сестер.

– Я рада, что вы здесь, – говорю я.

Это даже близко не передает того облегчения, что я испытываю в их присутствии, но они выглядят довольными этим признанием, и я выдавливаю улыбку, прежде чем выйти в коридор.

– Ты всегда такая веселая по утрам? – глубокий голос генерала эхом разносится по коридору.

Он стоит на другой стороне холла, прислонившись плечом к камню. Улыбка сползает с моего лица, когда я вижу его, и он хмурится; его взгляд опускается к моим губам.

– Где Ари? – спрашиваю я.

– Кое-что случилось, – говорит он, – и она задерживается.

Он неспешно подходит ко мне; его синяк выглядит заметно лучше. Меня учили, что фейны исцеляются гораздо быстрее людей, но я никогда не видела этого своими глазами.

– Я пришел предложить тебе экскурсию по дворцу, пока Ари не освободится, – говорит он.

– Хорошо.

Я уверена, что могу отказаться, и он не станет настаивать. Но отказ не сыграет мне на руку, если я планирую сохранить то расположение, которого каким-то образом добилась.

Он делает жест рукой вдоль по коридору, и я шагаю рядом с ним; его тяжелые сапоги громко цокают по мрамору. Кровь приливает к щекам, когда его взгляд скользит по всей длине моей ноги от бедра до пола.

– Ты не надела штаны, – говорит он.

– Какая наблюдательность, – язвлю я.

Он косится на меня краем глаза и спрашивает:

– Почему?

– А мне нужна причина? Мне сказали, что это вполне уместно, – невозможно сдержать румянец, заливающий щеки, пока я отвечаю, но мне дышится легче, когда его глаза возвращаются к моему лицу. Это чувство длится недолго.

– Уместно, – заверяет он меня. – Просто, не считая дня нашего знакомства, я никогда не видел тебя без них.

Я задумчиво хмыкаю, морща нос, словно пытаюсь вызвать в памяти давнее воспоминание.

– Ах да, припоминаю. Это был тот день, когда ты пытался выдворить меня из дома моего дяди.

– Не меняй тему, – он свирепо смотрит на меня.

Я опускаю взгляд на свои ноги и говорю:

– Подумала попробовать что-то новенькое.

Конечно, это ложь, но я надеюсь, этого достаточно, чтобы побудить его оставить эту тему. Его шаг сбивается, и он поворачивается ко мне лицом.

– Почему с тобой всегда так сложно? – рычит он, но его усмешка исчезает так же быстро, как и появилась, когда приходит осознание, и он озвучивает догадку вслух: – Твой дядя их не прислал, верно?

Я не успеваю ответить, как он лающе смеется.

– Разумеется, не прислал.

Он кажется искренне довольным собой, снова шагая по коридору, качая головой и выглядя слишком уж развеселившимся, словно раскопал какую-то великую тайну, затерянную в веках.

Я сверлю взглядом его затылок.

– Что ты имеешь в виду: «Разумеется, не прислал»?

– Ты притворяешься несведущей? – выдыхает он. – Или ты правда не знаешь, что у твоего дяди на тебя планы касательно короля? Касательно его постели.

Я чуть не спотыкаюсь, когда его слова наносят удар по мягкой и незащищенной части моего глубинного «я», с которой я совершенно не знакома. Я смеюсь, чтобы защититься, чтобы почувствовать себя лучше, чтобы сделать что угодно, лишь бы не отвечать на вопрос.

Конечно, он рассмеялся. Я смеялась, когда Лианна впервые сказала мне, что я соблазню их короля, но слышать это от мужчины рядом со мной – словно тупой кинжал, проворачиваемый в животе.

– Не волнуйся, генерал, – язвительно говорю я. – Я прекрасно понимаю, что не дотягиваю до стандартов даже самых низших из фейнов. У меня нет намерения унижаться в погоне за твоим государем.

У него хватает наглости выглядеть рассерженным на меня за то, что я сказала правду. Вероятно, я испортила всё веселье, которое он хотел получить за мой счет, насмехаясь надо мной на основе своих предположений и того печального факта, что я родилась смертной, а значит, в чем-то неполноценной. Он открывает рот, чтобы возразить, но его благословенно прерывает Ари, вылетающая из-за угла в конце коридора.

Она – каскад бирюзового шелка, бегущий к нам, и я никогда не была так рада видеть ее или так не завидовала наличию штанов. Я решаю, что просить ее одолжить мне пару будет невежливо.

– Простите, что заставила ждать, – говорит она, запыхавшись, и наклоняется, чтобы чмокнуть меня в щеку. – Тебе понравилась экскурсия?

Должно быть, генерал ждал у моих покоев довольно долго, раз она думает, что у нас было достаточно времени, чтобы уйти дальше коридора.

– Понравилась, – я улыбаюсь, чтобы скрыть ложь, и пронзаю генерала взглядом. – Я как раз говорила генералу, что знаю: я совершенно не заслуживаю привилегии находиться здесь.

– Я бы не пригласила тебя, если бы так считала, – заверяет она меня, с любопытством склонив голову.

Генерал не двигается. Он не моргает и не произносит ни слова, пока Ари ведет меня за угол, прочь из его поля зрения. Хотела бы я сказать, что в тот момент, когда скрываюсь из виду, я отмахиваюсь от его комментария. Я сильна во многом, о чем он не знает, и это не должно меня беспокоить. Он не сказал ничего, чего бы я уже не знала. Ничего во мне не достаточно, чтобы соблазнить короля.

– Зей что-то сказал тебе? – спрашивает Ари.

Я не заметила, что она смотрит на меня. Я дарю ей легкую улыбку и качаю головой.

– Вовсе нет. Я просто плохо спала, – говорю я, что напоминает мне: – В ту ночь, что мы провели в коттедже, генерал заварил чай, чтобы помочь мне уснуть. Я собиралась спросить о травах, которые он использовал.

– Зейвиан сделал тебе чай?

Почему-то мне кажется, она была бы менее шокирована, скажи я ей, что он подмешал туда наркотик. То, что она не знает об этом инциденте, одновременно и разочаровывает, и приносит облегчение. Мне нужно найти замену тающим запасам в моем маленьком мешочке, но хорошо знать, что она не была соучастницей моего усыпления.

Я решаю, что пока ей лучше не знать. Есть все шансы, что она встанет на сторону генерала, и это лишь вобьет клин между нами.

– Сделал, – говорю я, изо всех сил стараясь улыбнуться с благодарностью. – Мне придется попросить у него рецепт.

И я попрошу. Может быть.

Мой шаг замедляется, когда Ари вводит меня в огромный зал с высоким куполообразным потолком, расписанным плющом и звездным светом. Плющ вьется по стенам, ниспадая в густое изобилие папоротников, в которых играют преломленные лучи лунного света. Среди папоротников нарисованы множества разноцветных глаз. Могу лишь предположить, что они призваны изображать феа. Словно я забрела в середину пышного и дикого пейзажа, подобного которому никогда не видела.

– Тебе нравится, – сияет она. – Я вижу это.

– Это невероятно, – говорю я голосом, тихим от благоговения.

– Рада, что ты согласилась. На выбор есть несколько залов, но, учитывая нашу тему, думаю, это идеальное место для проведения мероприятия.

Она берет связку образцов ткани со стола в центре комнаты, и я стараюсь не морщиться. Несомненно, она захочет услышать мнение о скатертях и салфетках, за чем последует просьба высказаться насчет освещения и музыки. Скорее бы этот день закончился.

Часы, проведенные за планированием, тянутся, ощущаясь как дни, пока не приходит Кишек, чтобы напомнить Ари сделать перерыв на еду. Этот мужчина всегда был молчалив по сравнению с остальными, но сегодня он окутан аурой вялости, а темные круги впали под глазами. Моя подруга хорошо держит лицо, пока мы следуем за ним к маленькому столику, накрытому для позднего ланча, но ее лоб прорезает морщинка беспокойства, которую она не в силах скрыть каждый раз, когда смотрит на него.

Они отмахиваются от меня, когда я спрашиваю, всё ли в порядке, объясняя, что дела короны не давали ему спать допоздна. У меня мурашки бегут по спине от тяжести возможных вариантов, и я ловлю себя на вопросе: какова роль этого мужчины при дворе? Они должны быть больше, чем просто близкими друзьями короля. Они должны быть жизненно важны в чем-то еще. Еще один вопрос для Филиаса.

После того как солнце полностью садится за горы и в вечернем небе не остается ни отблеска заката, Ари провожает меня в мои покои, оставляя с простым пожеланием доброй ночи. Я никогда так не уставала. Чувствую себя так, словно вышла на битву с чайными вкусами и сувенирами для вечеринки, и у меня не было ни единого шанса.

Готовая отбиваться от духов и упасть в постель без всяких приготовлений, я вхожу в свою комнату. В очаге потрескивает небольшой огонь, лампы приглушены, но сестер нигде не видно. Дрожь пробегает по позвоночнику, и чувства обостряются. Я хватаю острое лезвие с ближайшего стола. Оно предназначено для вскрытия писем, но послужит той же цели, что и кинжал, если возникнет нужда.

Поднявшись на носки, я бесшумно крадусь к ванной, а затем к гардеробной. Не уверена, что ожидаю найти, и, может быть, дело просто в отсутствии духов, но что-то кажется неправильным. С ножом для писем, превратившимся в кинжал, зажатым в кулаке у сердца, готовая нанести удар, я возвращаюсь в главную комнату. В животе образуется узелок, когда мой взгляд падает на сверток, лежащий в изножье моей кровати.

Нет записки, объясняющей их присутствие, но я обнаруживаю, что мне и не нужно письмо, чтобы понять, кто их оставил. Это простые черные кожаные штаны, почти наверняка взятые из комплекта униформы.

Возможно, это его способ извиниться, или, может быть, он просто предпочитает, чтобы я была прикрыта. Для меня нет разницы. Это самое близкое к моей кожаной броне, что у меня было с момента отъезда из дома, и даже если это задумано как оскорбление, я приму их с радостью.

Я отбрасываю мысль о том, чтобы упасть в постель. Глаза перемещаются со штанов на импровизированный кинжал у меня на боку. Ночь еще молода, и до рассвета достаточно времени, чтобы сделать что-то для себя. Что-то большее, чем планирование вечеринок и светские беседы. Что-то, что значит… ну, что-то.

Я бросаюсь к шкафу и переодеваюсь в самое темное платье, которое нахожу. Оно истинно черное, темное, как море в штормовой день. Я натягиваю кожаные штаны, подворачивая лишнюю ткань на лодыжках. Они явно сшиты для мужчины, кого-то более высокого, но, к счастью, худощавого. Они сидят как влитые, повторяя изгибы моих ног, и когда я затягиваю их на талии, ощущение почти такое же, как в день, когда мне выдали мою первую пару. Мне хочется взвизгнуть.

Я набрасываю темный плащ на плечи, натягиваю капюшон и распахиваю одно из высоких окон моей комнаты. Мне выделили комнату с видом на лес с западной стороны дворца, и я благодарю звезды за удачу, выбираясь из окна и ступая на лужайку с полевыми цветами. Комната на первом этаже не идеальна для обороны от осады, но в данном случае она идеально подходит для моих тайных вылазок в темноте.

Мне удается с легкостью обойти патрулирующую территорию стражу. Мне приходит в голову, что, зная о существовании феа, мне следовало бы быть осторожнее, пробираясь через темный лес в чужой стране. Но если и есть лес, через который безопасно идти, то это тот, что ближе всего к дворцу. Сомневаюсь, что они позволяют злобным феа разгуливать в этих лесах.

Не требуется много времени, чтобы найти то, что я ищу. Молодая береза стоит посреди залитой звездным светом рощи; сбоку свисает свежесломанная ветка. Я отрываю ветку, завязываю полы платья узлом ниже бедра и устраиваюсь на небольшом валуне в центре поляны.

Маленькое лезвие врезается в мягкую плоть ветки, как в масло. Я работаю быстро; каждый взмах лезвия придает форму и оттачивает ее, пока она не перестает напоминать меч; она становится им. Ветерок обвивается вокруг основания шеи, лижет холодными языками челюсть. Верхушки деревьев качаются, и в шелесте их листвы я слышу шум моря. Плотные лучи лунного света пробиваются сквозь лес за поляной, и мне вспоминается купольный зал с глазами феа.

Громкий хруст из темного леса рядом привлекает мое внимание. Может быть, ничего особенного. Еще один хруст и шелест листьев заставляют меня вскочить на ноги.

Я прислоняю игрушечный меч к камню и подбрасываю кинжал в руке, проверяя его вес. Шум становится громче, ближе. Что бы это ни было, оно большое. Я меняю стойку, расставляя ноги шире, готовясь к атаке.

Я не испытываю полного облегчения, когда из кромки леса появляется высокая лошадь с генералом в седле, но делаю глубокий выдох, и мышцы расслабляются. Возможно, я бы предпочла дикого феа, которого нарисовало воображение, мужчине, удерживающему мой взгляд через поляну; его губы сжаты в тонкую линию недовольства.

Я не обязана ничего ему объяснять, хотя не сомневаюсь, что он скоро потребует объяснений. Я уверяю себя, что не сделала ничего плохого, и снова сажусь на валун, продолжая вырезать последние штрихи на рукояти игрушечного меча.

Спешившись, он привязывает лошадь к дереву, прежде чем пересечь рощу широким шагом, чтобы изучить мою работу.

– Зачем ты тайком выбралась из своей комнаты? – его голос мягок, и если бы я не знала его лучше, могла бы подумать, что он обеспокоен.

– С чего ты взял, что я выбралась тайком?

Он фыркает, словно мой вопрос – самая нелепая вещь, которую он когда-либо слышал.

– Стража доложила бы мне, если бы видела, как ты выходишь, – говорит он.

– Тогда откуда ты узнал, что я ушла? – я провоцирую его, желая получить ответ.

Я была уверена, что меня не заметили, но его присутствие здесь говорит об обратном. Если существует какой-то иной способ, с помощью которого мужчина может узнать о моем местонахождении, я хочу знать, в чем он заключается.

– Это не относится к делу, – рявкает он в ночную тишину.

Проклятье.

– Я не знала, что должна сидеть взаперти в своих комнатах без сопровождения. Может, заведешь маленькую книгу, в которой я буду расписываться каждый раз, выходя из комнаты, чтобы фиксировать свои передвижения?

Я жалею об этом предложении, едва оно срывается с губ. Не хочу подкидывать ему идеи, которыми он действительно может воспользоваться.

– Ты не пленница, – говорит он, и в голосе звенит сталь; вся мягкость исчезла без следа. Я с трудом сдерживаю улыбку, видя, как проявляется его нрав. – Ты вольна приходить и уходить из дворца, когда тебе вздумается.

Я это знаю, но я также знала, что мужчину заденет необходимость оправдываться, а после его утренних комментариев я больше не чувствую нужды тешить его эго.

– Тогда почему ты здесь? – спрашиваю я, сдувая завиток стружки с вырезанной рукояти.

– Мне следовало сказать тебе раньше, чтобы ты чувствовала себя во дворце как дома. Я собирался, – он переминается с ноги на ногу и вздыхает. – А также были вещи, о которых я жалею, что сказал. То, чего я на самом деле не имел в виду, – в его голосе прорезается раздражение. – Ты прекратишь строгать эту палку и посмотришь на меня?

Я опускаю палку на колени и встречаюсь с ним взглядом, издав раздраженный вздох и выгнув бровь.

– Что ты делаешь? – спрашивает он, глядя на меч.

Я провожу рукой по гладкому дереву, напоминая себе, зачем пришла.

– Когда Ари водила меня в приют, там был мальчик, Элиан. Она пообещала ему меч, чтобы он мог играть с остальными. Не думаю, что он расстроится, если меч будет не от короля.

– Ты назвала это вербовкой, – напоминает он мне.

– Назвала, – говорю я. – И, возможно, так оно и есть. А может, это просто проявление доброты к маленькому мальчику, который хочет игрушечный меч, чтобы играть с друзьями.

Меня до бесконечности бесит то, что он, кажется, шокирован моим заявлением. Что же он должен думать обо мне, если такой простой поступок его удивляет? Я решаю, что мне плевать, и поднимаюсь с валуна, убирая нож для писем в ножны для кинжала, вшитые в бедро моих кожаных штанов, и сжимая меч в другой руке.

Я мысленно ругаю себя, когда его взгляд следит за движением моей руки, пока я загоняю «кинжал» на место, даже не глядя на него. Я не даю ему времени задать вопросы и шагаю под сень леса.

– А теперь куда ты собралась? – требует он ответа.

Я вздыхаю, не желая больше ничего объяснять.

– Доставить меч.

– Пешком? – голос звучит еще более удивленным, чем по поводу подарка.

Мужчина явно считает меня неспособной пройти даже короткое расстояние.

– Пешком, – подтверждаю я кивком.

– Ты не вернешься до рассвета, – говорит он.

Я пожимаю плечами с облегчением: если путешествие действительно задержит меня до рассвета, я избегу встречи со своим демоном еще на одну ночь.

– Ради любви к завесе, – он выхватывает меч из моей руки и шагает к своей лошади.

– Что ты творишь? Верни сейчас же! – кричу я, бросаясь за ним.

Он игнорирует меня, привязывая меч к седлу, и бросает через плечо:

– Я везу меч в приют, и ты едешь со мной.

Я останавливаюсь позади него, щурясь ему в спину. Когда он поворачивается ко мне, его лоб прорезан жесткими линиями решимости; он указывает на меня пальцем и говорит:

– Я бы хотел сегодня поспать, а этого не случится, если ты будешь шляться по всему А'кори без сопровождения.

Я открываю рот, чтобы возразить, но воздух вышибает из легких, когда он обхватывает мою талию обеими руками и усаживает на лошадь боком. Он запрыгивает позади меня, и, прежде чем я успеваю соскользнуть на землю в знак протеста, щелкает языком, и лошадь срывается во тьму леса.

Ветер срывает капюшон с макушки, отбрасывая его мне на лопатки. Генерал обхватывает меня за талию, прижимая так плотно к себе, что я чувствую твердый рельеф его груди боковой стороной руки.

Не совсем уверена, видит ли он мой яростный взгляд, пока мы мчимся через лес, но меня это не останавливает. Когда скакун резко поворачивает вокруг основания возвышающегося кедра, я начинаю заваливаться вперед; мое равновесие, мягко говоря, шаткое.

Рука генерала напрягается на моей талии, и он плотнее притягивает меня, помещая между своих бедер. В этом действии не было бы никакой нужды, дай он мне шанс перекинуть ногу и сесть верхом. Никогда не пойму, почему леди предпочитают ездить боком, платье или нет.

Недолго поразмыслив над тем, чтобы сброситься с лошади и тем самым совершенно ясно выразить свое недовольство, я решаю этого не делать. Нет нужды рисковать травмой, чтобы доказать то, что мужчине и так прекрасно известно. Вместо этого я позволяю своему телу прижаться к его телу. Я мало что могу сделать, кроме как довериться его руке, обнимающей меня, пока лошадь несется сквозь ночь; сидеть, одеревенело выпрямившись, мне не поможет, а лишь истерзает мышцы, о чем я пожалею утром.

Легкое натяжение поводьев, и лошадь замедляется до шага, когда мы вырываемся из леса. Я снова подумываю броситься на землю, но давлю эту мысль, когда вижу впереди приют. Мы выехали позади здания, из той самой рощи, где я видела играющих детей. Я ненавижу себя за то, что немного впечатлена тем, как легко он нашел дорогу сквозь густые лесные заросли, но я никогда ему в этом не признаюсь.

Генерал не спешивается; он отвязывает игрушечный меч и прислоняет его к входной двери здания.

– Утром я отправлю письмо с объяснением, что это ты вырезала его для мальчика. – Жар его дыхания мягко ласкает раковину моего уха, когда он произносит это.

– Почему было просто не отправить меч вместе с письмом? – спрашиваю я, пока он разворачивает лошадь к мощеным улицам А'кори.

– Не думал, что ты согласишься. Ты казалась весьма решительно настроенной доставить его сегодня ночью.

– Ты мог бы спросить, – говорю я, явно раздраженная, несмотря на тот факт, что я бы непременно настояла на доставке сегодня же ночью.

– В следующий раз попробую. – Он посмеивается, и этот звук скользит по моему позвоночнику, словно касание перышком, посылая волну мурашек по коже.

Я вздрагиваю от ощущения, которое это вызывает, и он оборачивает вокруг меня свой плащ, защищая от прохладного вечернего воздуха. Кажется, мы оба довольны тем, что едем молча. Я любуюсь видом на гавань: огни ночного города мерцают на катящихся морских волнах. Свет очагов пляшет в пустых окнах, и ни одной живой души не видно на хорошо освещенных мощеных улицах.

– Зачем ты вырезала меч для мальчика? – Его голос звучит почти шепотом.

– Я тебе уже говорила.

– Ты сказала, что это акт доброты. Но не сказала почему.

Отвечая, я нарочито внимательно разглядываю дома, позволяя взгляду блуждать в тенях их темных залов.

– Ты, должно быть, не слишком высокого мнения обо мне, если думаешь, что мне нужна причина, чтобы быть доброй к ребенку, – говорю я. – Может быть, ты считаешь, что я неспособна на доброту, потому что я ла'тарианка или человек, но в любом случае ты ошибаешься. Я видела достаточно страданий, чтобы хватило на всю жизнь. Я наблюдала, как те, кто мог дать, предпочитали этого не делать, позволяя тем, кто родился ни с чем, страдать от незаслуженной участи.

Его тело позади меня напрягается.

– Я давно решила не быть одной из тех, кто стоит в стороне. – Я сглатываю комок в горле. – Я выбрала действовать, а не оставаться безучастной, даже когда эта доброта была бесполезной.

– В доброте нет бесполезности, – говорит он, и я издаю горький смешок.

– Может быть, не на этом континенте.

– Тебе никогда не приходило в голову, что в этом что-то есть? – спрашивает он.

– Мне приходит в голову, что у А'кори есть больше, чем им нужно, и всё же они оставляют тех, кто за морем, страдать от своей участи, – огрызаюсь я.

– Ла'тарианская пропаганда, – резко отвечает он. – Тебе следовало бы знать, что А'кори отправляют регулярные поставки продовольствия в прибрежные деревни; мы закладываем эти поставки в каждый урожай с момента окончания войны.

– Это бессмыслица, – говорю я. – Если бы это было правдой, жители тех деревень не умирали бы от голода.

– И не умирали бы, – соглашается он. – Если бы армия Ла'тари позволяла им оставлять эти запасы себе.

Его плащ ничуть не спасает от холода, который пробирает меня до костей, когда он произносит последнее. Всё мое существо бунтует против мысли, что мой народ может красть еду, предназначенную для бедняков.

Воспоминания о моей юности всплывают на передний план, воспоминания о маленьком мальчике и яблоке, которое подтолкнуло его к безвременной смерти. Разве не это именно я видела? Режим Ла'тари, забирающий продовольственные запасы из прибрежных деревень, чтобы кормить свои ряды и заманивать голодающих на службу.

– Король никогда бы этого не позволил, – говорю я, и как только слова срываются с языка, я чувствую вкус лжи.

– Ты сама в это не веришь, – тихо говорит он.

Я не спорю. Сказать нечего. Он понятия не имеет, как глубоко эта жестокая правда режет нутро той женщины, которой я являюсь. Я говорю себе, что эти запасы забирали не без причины. Но какая причина может быть достаточно веской, чтобы позволить этим людям голодать?

Мы погружаемся в неловкое молчание; стражники лишь коротко кивают, когда мы проезжаем через ворота дворцовой территории. Без мерцающего света ярких колонн, освещающих улицы А'кори, тьма ложится вокруг нас плотным одеялом; луна скрыта лоскутным слоем облаков, плывущих над головой.

– У меня не было возможности извиниться раньше. – Его голос нарушает тишину. – За то, как я заставил тебя чувствовать себя сегодня утром.

– Тебе не нужно извиняться, – уверяю я его. – Ты не сказал ничего, чего бы я уже не знала.

– Я знаю, что тебе послышалось, но я никогда не говорил, что король не найдет тебя привлекательной. – Я смеюсь, и он добавляет: – Вижу, ты мне не веришь. Просто не понимаю почему.

– Тогда почему ты смеялся надо мной? – спрашиваю я, сверля его взглядом и бросая вызов: пусть попробует убедить меня, что имел в виду что-то другое.

– Я смеялся, потому что твой дядя ничуть не скрывает своих намерений. Это не имеет никакого отношения к тому, что я лично думаю о тебе. Это не должно удерживать тебя от преследования короля, когда он вернется, если таково твое желание. Я знаю его всю жизнь и уверяю тебя: его больше волнует качество ума и искренность сердца, чем вещи, касающиеся тщеславия.

– Не совсем уверена, что это комплимент, – говорю я.

Он издает тяжелый вздох, и шепот тонет в моих волосах:

– С тобой так сложно.

– Кроме того, я уже говорила тебе: у меня нет планов на твоего короля.

Его взгляд не отрывается от моего, но он молчит, и я думаю, что на этом он и закончит, когда он произносит:

– Я тебе верю. Но если передумаешь, я замолвлю за тебя словечко.

Я знаю, что должна выхватить это предложение из воздуха, пока ветер не унес его прочь. Это всё, чего я ждала, но меня коробит, что он считает меня неспособной добиться успеха перед королем собственными заслугами. Я никогда не была из тех, кто умоляет о помощи.

– Я бы подумала, что если кто-то достоин встречи с вашим королем, тебе не нужно говорить от его имени, – говорю я.

Он не отвечает. Огни дворца появляются в поле зрения над подъемом ландшафта; его высокие шпили теряются в залитых лунным светом облаках на пути к небесам. Его большой палец касается моей талии, лениво разглаживая тонкую ткань платья широким движением. Мой желудок сжимается от этого внимания, дыхание застревает в горле. Его рука замирает, и мужчина свирепо смотрит на нее сверху вниз, словно видит сквозь преграду плащей, и она его чем-то оскорбила.

Генерал ведет лошадь к маленькой двери в задней части дворца. Прежде чем я успеваю соскользнуть на землю самостоятельно, он спешивается, берет меня за талию и помогает спуститься. Только я открываю рот, чтобы отчитать его, как из темной двери выскакивает мальчишка и берет лошадь под уздцы.

Мальчик склоняет голову, когда генерал благодарит его, прежде чем исчезнуть в слабом свете, льющемся из дворцовых стен. Сгорая от любопытства, я следую за мужчиной в теплую кухню, сложенную из толстого серого камня. Длинный тяжелый деревянный стол стоит в центре; комната освещена лишь уютным свечением угасающих углей в большом очаге.

Кресло-качалка перед ним скрипит, раскачиваясь. В нем сидит старая женщина; тонкое одеяло наброшено на колени и собирается у лодыжек. Темные глаза смотрят из-под глубоко морщинистого лба и густой копны белых волос. Она улыбается.