Текст книги "Цена счастья"
Автор книги: Дороти Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц)
– Я уже говорил тебе, – Барнаби еле сдерживал раздражение, – что если бы я мог, то давно бы связался с ней. – Но он тут же смягчился и улыбнулся детям; в его глазах светилась грусть и доброта. – Будьте терпеливыми, не горюйте. Может, завтра придет письмо.
Дина робко кивнула кудрявой головкой и сдержала слезы. Но Мегги, привыкшая выражать свое разочарование более ярко, скорее – агрессивно, вовлекла сестру в головокружительную беготню по холлу, с дикими воплями, от которых задрожали картины на стенах; затем девочки вприпрыжку понеслись по лестнице и стали, громко топая, бегать по коридору второго этажа. Мисс Пиннер, едва не плача от бессилия справиться с буянившими разбойницами, устремилась за ними.
– Дети! – молила она. – Дети, немедленно остановитесь!
Мегги, издав оглушительный боевой клич, скатилась вниз по перилам, но через мгновение она снова оказалась наверху, продолжая летать по коридору вместе с сестрой, словно ведьмы на помеле.
– Дети! – продолжала умолять мисс Пиннер. – Мегги! Ты дрянная зловредная девчонка. Мне придется тебя строго наказать.
Барнаби, не зная, злиться ему или потешаться, молча пожал плечами.
– Боже милостивый, она бессильна. Голос вопиющего в пустыне.
– Я говорила тебе, что эта хилая особа – жалкий осколок прошлого, – напомнила мужу Эмма, даже не пытаясь скрыть смех. Дурацкая экскурсия на природу, нелепый парусиновый мешок для экспонатов, горячее стремление подышать утренним деревенским воздухом – и вот теперь беспомощные попытки обуздать диких птиц, которых, как ей казалось, она уже приручила.
– Что же нам делать? – вопрошал жену тоже растерявшийся Барнаби.
– Повторяю – дай ей шанс! – Это был разгневанный голос Дадли. – Чего ты ожидал? Кто виноват, что дети неуправляемы? Ты и твоя бездушная эгоистка первая жена. Вы не дали близнецам должного воспитания, позволили им одичать и попасть в сети болезненных комплексов – и теперь ты без зазрения совести полагаешь, что достойная интеллигентная девушка сразу обуздает норовистых лошадок?!
Возмущенный Дадли воззрился на брата; его голубые глаза сверкали, щеки стали багровыми. Но затем, словно подавленный обрушившейся на него яростью, он опустил веки. Его одутловатое лицо приняло обычное робкое выражение, и он взмолился:
– Простите меня за эту непристойную вспышку! Но вы же знаете, что я прав.
– То, что ты сказал, бесспорно, – смиренно ответил Барнаби. – Я не собираюсь этого отрицать и признаю долю своей вины.
Дадли с чувством похлопал брата по плечу.
– Твоя вина, старина, состоит только в том, что в жены выбрал не ту женщину. Но может быть, сейчас ты сделал правильный выбор. – Его взгляд застенчиво скользнул по стройной фигуре Эммы. – Судьба подарила тебе Эмму и… Луизу. Мисс Пиннер попросила, чтобы я ее так называл. – Теперь Дадли покраснел до корней волос. – На бедную девушку навалилось все сразу. На твоем месте я дал бы ей время, и вот попомни мое слово – она еще проявит себя!
– Хорошо, – согласился Барнаби. – Но пока приводить в чувство расходившихся детей выпало на мою долю.
И он смело направился в самый центр бури. Дадли, словно извиняясь, сказал Эмме:
– Знаете, у нее есть собачка. Все, что у нее есть, – это маленькая собачка.
Глава 9
Впереди был долгий вечер. Эмма, осматривая утром дом, обнаружила, что второй пролет лестницы ведет на чердак с низкими потолками, состоящий из двух отсеков, наполненных ненужным хламом; тут были детские игрушки, например старый конь-качалка, деревянная колыбель, многочисленные сундуки и коробки со всякой всячиной. Эмма подумала: почему бы девочкам не поиграть на чердаке? Снова зарядил дождь, который опутал плотной сетью поля и деревья и принес с собой ранние сумерки. Глаза Луизы до сих пор были на мокром месте, она то и дело ощущала себя несправедливо униженной; дети, приведенные в чувство неумолимым отцом, глядели на всех исподлобья.
Однако любопытные девчонки с воодушевлением откликались на заманчивое предложение Эммы поиграть на чердаке; они взбежали по лестнице и принялись исследовать полутемные пыльные закоулки.
– До сих пор никто не разрешал нам сюда подниматься, – сказала Мегги. – Во что будем играть, Дина? Смотри, конь! Давай играть в войну?
– Нет, – отказалась Дина. – Я хочу поиграть с той старой колыбелью. Видишь, она деревянная. И качается. Только она закрыта. Может, там внутри спрятан ребенок?
– Ты имеешь в виду ребенка, задохнувшегося при рождении? – спросила бесстрашная выдумщица Мегги. – Давай посмотрим. Ах нет. Тут только одежда. Дина, давай ты будешь ребенок, а я твоя мама; сейчас я тебя убаюкаю.
– Давай, – согласилась Дина; ее лицо порозовело и засветилось от предстоявшего удовольствия.
Эмма поманила к себе Луизу:
– На моей памяти они впервые ведут себя как обыкновенные дети. Час-другой с ними все будет хорошо. Давайте спустимся вниз и посидим у огня. Вы, должно быть, устали.
– По правде сказать, да. Эта сцена перед обедом… мне очень стыдно. Мистер Корт может подумать, что я не справляюсь со своими обязанностями, что дети меня ни в грош не ставят.
– Они должны к вам привыкнуть, – после небольшой паузы неуверенно произнесла Эмма.
– Да. Я это понимаю. – К Луизе стремительно возвращалась надежда добиться успеха в роли воспитательницы и стать незаменимым человеком в доме. Она последовала за Эммой в гостиную, где весело потрескивал огонь в камине, села в кресло и защебетала: – Вы все так добры ко мне; если, с божьей помощью, мне удастся справиться с детьми, пребывание в Кортландсе превратится для меня в райское наслаждение. Если позволите, я скажу, что ваш муж прелесть! Знаете, когда я была расстроена перед обедом, он потрепал меня по плечу и поцеловал! – Кровь прилила к щекам Луизы, и гувернантка причмокнула от удовольствия. – Ах, я понимаю, он просто хотел меня утешить, миссис Корт, но согласитесь: он имеет особый подход к женщинам.
– Что верно, то верно, – подтвердила Эмма и задумалась. Интересно, какого рода поцелуями одаривал ее муж Сильвию? Несомненно, Барнаби шел по жизни, довольствуясь необременительными связями с женщинами. Чаще всего они его забавляли; иногда, если его избранница проявляла чрезмерную настойчивость, вызывали сарказм. Угрызения совести не терзали безмятежного донжуана.
– Руперт тоже очень мил. Но Дадли, – глаза Луизы мечтательно затуманились, – он совсем другой. Не такой красивый или веселый, но по-своему совершенно замечательный. Знаете, мне кажется, что какая-то женщина – из породы бессовестных интриганок – однажды испугала его; оттого он такой необщительный. Но мне как раз нравятся робкие мужчины. Я нахожу в них особую прелесть. – Луиза тревожно вскинула веки. – Ах, не подумайте, что я критикую вашего мужа, миссис Корт, но его вряд ли кто-нибудь назовет робким.
– Да, вы правы, – быстро согласилась Эмма. Она уже сожалела о том, что в порыве сострадания прониклась жалостью к этому недалекому ущербному созданию, захотела, чтобы Луиза почувствовала себя в Кортландсе как дома. Она не сразу поняла: наивность гувернантки граничит с недоразвитостью, что, впрочем, не мешало Луизе вынашивать какие-то тайные замыслы.
– Дадли – он попросил, чтобы я его так называла, – продолжала мисс Пиннер, – так вот, Дадли делает вид, что случайно повстречался с нами утром, но я точно знаю: он подстроил встречу. Дадли просто очарован моим интересом к ботанике. Больше того – Дадли объяснил мне, где можно найти мало кому известные виды растений для коллекции, он еще пожелал узнать обо мне буквально все: где живу, из какой семьи и тому подобное. Я рассказала ему, что мой папа умер, когда мне было десять лет, а мама – когда мне исполнилось семнадцать; услышав об этом, он исполнился ко мне искренним сочувствием. Сказал, что понимает, каково это – потерять любимую мать. Я вас, кажется, утомила, миссис Корт?
– Напротив, вы меня очаровали, – слукавила Эмма. Врожденная доброта заставила ее устыдиться только что проявленного сарказма, которого Луиза, впрочем, и не заметила, и она любезно продолжила: – Вчера, когда вы появились в окне, мы пели гимны, которые в прежние времена исполняла мама Дадли. Кажется, он испытывает к прошлому сентиментальные чувства, своего рода ностальгию.
Трудно было представить себе Барнаби или Руперта рядом с маленькой, похожей на голубку матерью, поющей «Соберемся у реки», незатейливую мелодию их детства, другое дело Дадли. Большой, неуклюжий человек, который в свой сорок лет готов смутиться, точно красная девица. Дадли, который расстроился, узнав, что Луизе некого любить, кроме собачки…
Луиза хлопнула в ладоши.
– Ах, как это трогательно! – с чувством воскликнула она. – Знаете, о чем я подумала…
– О чем вы подумали, мисс Пиннер? – спросила Эмма, заметив, что гувернантка запнулась.
Луиза скромно потупила свои карие глаза-щелочки.
– Я подумала, что буду здесь счастлива, – прошептала она. – И, пожалуйста, зовите меня Луизой, как это делает Дадли.
* * *
В пять часов вечера Барнаби вышел из своего кабинета, приглаживая рукой растрепавшиеся волосы; он выглядел усталым, но спокойным и довольным собой.
– Дело завершено, – объявил он. – Жертва убита, концы спрятаны в воду.
Луиза восторженно ахнула, а Барнаби удовлетворенно изрек:
– Признаюсь, приятнейшее занятие – убивать недостойных людей. А что поделывают девочки? – спросил он, окинув комнату хозяйским взглядом.
Эмме не терпелось рассказать мужу о своем открытии: Дадли, считавшийся ненавистником женщин, испытывает теплые чувства к этой бесцветной особе, но довольно хитрой, себе на уме, особе, которая, как ему казалось, нуждалась в защите…
– Что касается нас с Луизой, то мы просто бездельничаем, – непринужденно проронила Эмма. – Мегги и Дина играют на чердаке. Они без ума от старой деревянной колыбели. Чья она?
– Думаю, в ней укачивали нашего носатого прадедушку, – ответил Барнаби, и Эмма, неприязненно взглянув на высокомерный мраморный нос, выглядывавший из-за двери, разразилась мелодичным смехом.
– Ах нет, носатый монстр не мог качаться в колыбели!
Барнаби ласково погладил ее волосы:
– Уверяю тебя, дорогая, в ней качались еще более надменные и суровые господа, чем мой достопочтимый предок. А вот и чай.
Миссис Фейтфул, маленькая и безмолвная, вошла в комнату с чайным подносом в руках. Эмма давно усвоила, что экономка открывала рот лишь тогда, когда ее вынуждали, но скрытая враждебность старой служанки распространяла вокруг маленькой особы незримые флюиды. Эмме показалось, что старуха с бегающими плутоватыми глазами нетерпеливо ждет, когда все разъедутся и оставят ее наедине с обожаемым Дадли. Ибо только его она нежно любила и опекала. Чтобы убедиться в ее слепом преклонении, стоило только посмотреть, как преображалась обезьянья физиономия миссис Фейтфул, когда ее любимец появлялся в гостиной, с каким рвением выполняла она его самые мудреные желания, которые понимала с полуслова.
Дадли, одетый в тот же потрепанный, бесформенный твидовый костюм, показался в гостиной вслед за ней; его большое рыхлое доброе лицо сияло в предвкушении чая. Когда он сел, миссис Фейтфул заботливо посмотрела на его ноги.
– Ваши сапоги испачкались и промокли, – совсем по-матерински сокрушалась его почитательница. – Снимите их. Не то простудитесь. – Это было сказано так взволнованно, точно она распекает обожаемое дитя.
Дадли смущенно поежился, но беспрекословно последовал за экономкой и вернулся в теплых домашних тапочках, извинившись перед присутствующими за домашний вид.
– Она вечно придирается ко мне, – жаловался обласканный миссис Фейтфул огромный неуклюжий Дадли Корт. – Не знаю, как я еще выдерживаю ее неусыпную опеку.
Он застенчиво повстречался взглядом с Луизой, и девушка, к его явному удовольствию, кокетливо погрозила ему пальчиком.
– Своим беспрекословным послушанием вы избалуете такую властную особу. И, в конце концов, она сядет вам на голову, – брякнула неосторожная мисс Пиннер.
– Какая радость, чай! – воскликнул Руперт, входя в комнату и потирая руки. – Этот божественный напиток мне сейчас как нельзя кстати. Пришлось закатить пирушку в деревенском кабаке. Своего рода протокольная церемония. И визит в Шотландию не за горами. Дорогой Барнаби, ты узнаешь меня в роли оратора-политика?
– С большим трудом. А в роли кортландского Цицерона, извини, ты выглядишь несколько туповатым. Мисс Пиннер, позовите, пожалуйста, Детей к столу.
Однако дети уже дали о себе знать: из холла послышался их громкий смех и возня. Наконец они показались на пороге комнаты. Это было нечто вроде театрального представления: девочки вырядились в старинные туалеты, которые они, по-видимому, отыскали на чердаке. Мегги напялила на себя зеленое шелковое вечернее платье, отделанное пышными оборками и весьма смело декольтированное. Она цокала высокими каблучками, волоча за собой длинный шлейф; глубокий вырез на груди обнажал ее грубый свитер домашней вязки. Голову Мегги венчала несусветная шляпка из красного бархата с пером; на руку с изысканной небрежностью была накинута грязная белая мантилья. Вульгарный облик Мегги произвел желанный трагикомический эффект.
Дина была одета менее вызывающе. Она напялила изрядно поношенное темно-красное пальто, более современное, нежели бульварный наряд Мегги, и, хотя девочка не устояла перед соблазном и надела украшенные серебряным узором и выбивающиеся из стиля туфельки на высоких каблуках, ее матросский синий берет и дешевая сумочка, перекинутая через плечо, невольно произвели трогательное впечатление.
Вскоре после торжественного выхода шалуньи не выдержали и разразились веселым смехом.
– Мы пришли к вам с визитом, – чопорно объявила Мегги.
– Надеемся, нас пригласят к чаю? – подыграла Дина. И они снова залились неудержимым смехом.
– О боже! – воскликнула мисс Пиннер. Ее глаза лихорадочно забегали, наблюдая за тем, какой эффект произведет непредвиденный маскарад на ее господ.
Эмма подбежала к близнецам.
– Мы счастливы пригласить вас к столу, прекрасные молодые леди. – Эмме не хотелось разрушать найденный детьми тон. – Хотя, по правде говоря, мадам, в такую погоду – зеленое шелковое платье… оно не совсем уместно, вы не находите? Ваша сестра проявила больше здравого смысла: она, по крайней мере, надела пальто.
Эмма замолчала, увидев, как вдруг посерьезнели мужчины. Они совсем не забавлялись. Нет. Выражение лица Барнаби стало непроницаемым; Руперт был изумлен; Дадли откровенно негодовал. Он вскочил из-за стола и указал детям на дверь.
– Убирайтесь сейчас же и прекратите этот балаган!!
Девочки приумолкли. Они обескуражено смотрели на Дадли. Мегги недоумевала:
– Но мы просто хотели всех повеселить. Это тряпье попалось нам на чердаке. – Губы девочки задрожали – Мисс Пиннер нам разрешила…
Луиза, потерявшая дар речи, слабым жестом выразила свое порицание.
Дадли рьяно защищал гувернантку:
– Мисс Пиннер не разрешала вам делать ничего подобного. Она позволила вам поиграть на чердаке, а не выряжаться в грязную и непристойную одежду. Сейчас же снимите эту гадость!
Руперт вдруг разразился деланным смехом, словно его осенила какая-то забавная мысль.
Барнаби спокойно поддержал возмущенного Дадли.
– Дядя прав. Девочки, будьте добры, сбегайте к себе и переоденьтесь к чаю. Повеселились – и Довольно. – Но его брови были плотно сдвинуты, выражая чувства, неизвестные Эмме.
Луиза опомнилась и усердно принялась выталкивать расстроенных детей из комнаты. Дадли обмяк и покраснел, осознав, что погорячился и всем испортил настроение.
– Это было откровенное издевательство над человеческим достоинством, – Дадли все еще не мог успокоиться. – Извини, если я был слишком резок, Барнаби.
– Чего я никак не могу понять, – размышлял отец близнецов, – так это откуда взялись эти тряпки, из портовых кабаков, что ли? Правда, туалет Дины был вполне безобидным; но то, что напялила на себя Мегги! Это вульгарное платье не могло принадлежать нашей матери; не могу себе представить нашу бабушку в такой низкопробной одежде, даже если она и отвечает моде того времени. Мне кажется, эти умопомрачительные платья носили в двадцатых годах.
– Довольно загадочное обстоятельство, не так ли? – заметил Руперт, теребя усы.
Дадли смущенно усмехнулся:
– Я очень давно собираюсь навести порядок на чердаке. Там накопилось слишком много барахла. Никто уже и не помнит, откуда оно взялось.
Погорячившийся затворник понемногу приходил в себя. Эмма поняла, что он подвержен неожиданным вспышкам гнева, и это было неудивительно, поскольку робкий от природы Дадли сдерживал свои порывы, но до поры до времени: наступал критический момент – и все накопившееся в душе выплескивалось наружу. Она припомнила, что в день их приезда он приказал девочкам надеть джинсы, чтобы они походили на мальчишек. Очевидно, у него была своеобразная аллергия к женской одежде, особенно к изысканным туалетам. От странного недуга его могла бы исцелить только Луиза: ее бесцветные наряды вряд ли покоробят извращенный вкус Дадли.
Эмме было жаль, что наивная детская забава завершилась чуть ли не семейным скандалом. Девочки были далеки от золотой середины. Либо ими овладевало неистовое возбуждение, либо они хандрили: во время чаепития у них было унылое настроение: однако когда дети поднялись в ванную, начался новый приступ буйства, неосознанного протеста.
Эмма, которую больше пугали слезливость беспомощной Луизы и ее ночные приключения, чем детские шалости, пусть дикие, решила навестить гувернантку; в коридоре она увидела валявшуюся на полу злополучную одежду: некогда нарядное зеленое шелковое платье, выцветшую грязную вульгарную шляпку с пером, жалкое темно-красное пальто и синий берет. Повинуясь безотчетной мысли, Эмма схватила с собой всю эту одежду и поднялась на чердак. Где разыскали ее дети и не было ли в заброшенной «мансарде» других любопытных реликвий, напоминающих о прошлом Кортов?
На чердаке было темно, проводка давно пришла в упадок. На подоконнике валялся огарок свечи, и Эмма зажгла его. Колеблющееся пламя еле освещало ящики и сундуки, перевернутые кверху ножками столы и стулья, покрытые пылью картины. Один из сундуков, самый большой, стоял открытым; доносился запах старой поношенной одежды.
Так вот откуда девочки извлекли свою богатую добычу! Эмма с любопытством смотрела на скомканный ворох материи из шелков и бархата всех цветов радуги; в сундуке хранились и слежавшиеся перья и изношенные туфельки на высоких каблуках. «Ранние двадцатые», – определила Эмма, осторожно достав из сундука черное бархатное платье и изучая его фасон. Если она права, то вещи, должно быть, принадлежали матери Кортов. Но если верить рассказам братьев, миссис Корт была скромной и тихой изящной женщиной. Ее легко вообразить в платьях серых или золотисто-коричневых тонов. Но при самом игривом воображении мать Барнаби невозможно было представить облаченной в эти крикливые, уродливые наряды. Тогда откуда…
Эмма внезапно ощутила что-то неладное. Она уронила платье обратно в сундук и замерла. Она была не одна на чердаке: мелькнула чья-то огромная тень, еле слышное дыхание колебало воздух. За ней наблюдали.
Или ей просто померещилось?
– Есть здесь кто-нибудь? – неуверенно спросила Эмма. – Тут никто не прячется?
Никакого ответа.
Она чуть приблизилась ко второму отсеку чердака. Тут же ее свеча погасла.
Сильный порыв ветра потряс старый дом. Она и не заметила, что разыгралась буря. Вот отчего погасла свеча. По чердаку гуляли сквозняки.
Темнота показалась ей угрожающе-зловещей.
Не двигаясь, Эмма повернула голову. Ей снова показалось, что мелькнула загадочная тень, но было слишком темно, чтобы убедиться в этом. Ее не покидало ощущение, что за ней наблюдают. Эмму охватил ужас. Она кинулась к двери, где тускло мерцал свет, проникавший с лестницы. Наткнувшись на какой-то предмет, она больно ушибла ногу. Громкий стук, раздавшийся в тишине, показался Эмме оглушительным. Наконец она достигла двери, потом вполне безопасной, освещенной и пустой лестницы и быстро спустилась вниз. Когда она очутилась на первом этаже, ее все еще преследовал запах погасшей восковой свечи.
Чтобы определить, кто затаился на чердаке, нужно было взглянуть, кто же сейчас находится внизу. «Хоть бы ты оказался здесь, Барнаби!» – взмолилась она, готовая пожертвовать всем, лишь бы человек, следивший за ней на чердаке, не оказался ее мужем. Эмма увидела перед собой Дадли и Руперта, на кухне хлопотали миссис Фейтфул, Ангелина, Вилли… А где Луиза с детьми?
В этот миг гувернантка выскочила из ванной, раскрасневшаяся и возмущенная.
– Ах, миссис Корт, дети! – вопила она. – Они невыносимые, испорченные существа!
Она едва сдерживала слезы, что никого не удивило. Луиза рыдала по любому пустячному поводу.
– Мегги, – стонала она, задыхаясь, – несет такую чушь. И везде вода.
Новые заботы вывели Эмму из неожиданного оцепенения. Она поспешила в ванную, залитую водой, в которой с наслаждением плескались девочки, и строго потребовала у них ответа:
– Что здесь происходит? Кто устроил весь этот кошмар?
– Моя сестра, – сказала простодушная Дина. – Мегги утверждает, что она кит.
Мегги подняла голову, с ее отважного личика стекала вода.
– Я слишком сильно вас люблю, – пропела она.
– И потому вас покидаю, – в тон ей пискнула Дина.
– Это еще что за чушь? – возмутилась Эмма.
– Это никакая не чушь. Это признание. Я слишком сильно вас люблю и потому вас покидаю. Так выражаются взрослые. По-моему, довольно глупо.
– Кто так выражается? Мегги, кто так выражается? – Эмме самой стало неловко за бесцеремонную настойчивость, с какой она допрашивала девочку. В этот момент перед ее мысленным взором возникли Жозефина и Барнаби… или Сильвия и Барнаби?
– Я не знаю, – беззаботно ответила Мегги. – Просто так говорят.
– Но откуда ты знаешь, что именно так говорят?
Мегги взглянула на Дину, и сестра заговорщицки усмехнулась. Потом они обе залились безудержным смехом.
Эмма растерянно посмотрела на оторопевшую Луизу.
– Что за невнятицу они декламируют?
– Я не знаю. Дети утверждают, что сами сочинили эту песенку. Поют ее весь вечер. Миссис Корт, мне не хотелось бы жаловаться их отцу…
– Вот и не жалуйтесь, – посоветовала Эмма. Она извлекла из ванны два извивающихся худеньких тельца, взяла большое полотенце энергично стала растирать плечи и лицо Мегги, невзирая на ее отчаянное сопротивление. Луиза проделала то же самое с Диной, вскоре, как это нередко происходило с близнецами, буйное веселье сменилось тихой грустью.
– Нам было так интересно наряжаться, – скулила Мегги. – Почему папа рассердился?
– Папа не рассердился, дорогая.
– Нет, он рассердился. Я видела его злые глаза.
– А мне понравилась маленькая коричневая колыбель, – прошептала Дина. – Мы хотим опять с ней поиграть.
– Возможно, мы спустим ее вниз, – пообещала Эмма. – И мне кажется, что вы заблуждаетесь, думая, что ваш папа рассердился. Кто неоправданно вспылил, так это дядя Дадли.
Но Мегги упрямо покачала своей всклоченной головой.
– Нет, папа, – сокрушалась девочка. – Папа.
* * *
Когда Эмма наконец освободилась, было уже слишком поздно определять, кто же находился внизу, когда она осматривала чердак.
Ночью Барнаби не дал ей размышлять над «феноменом тени», предложив в порыве великодушия:
– Давай завтра поедем в Лондон. У меня есть неотложные дела, а ты могла бы побродить по магазинам, заодно навестить и милую тетю Деб. А потом мы отправимся в театр и поужинаем. Одним словом, устроим себе небольшой праздник.
– Звучит как райская музыка, дорогой.
– Я не думал, что ты с головой окунешься в домашние заботы. Сейчас ты похожа на обреченную узниц, получившую нежданную отсрочку смертного приговора.
– Не могу согласиться с вашим леденящим душу сравнением, сэр. Скорее мною овладело чувство, словно я делю своего мужа с целым миром. – Эмма обрадовалась, что не произнесла: «с другими женщинами» или «с призраками», хотя эти слова ревности вертелись у нее на языке.
– Ты ни с кем меня не делишь, любимая. Неужели ты настолько разволновалась из-за этих дурацких тряпок, найденных детьми? Мы с Рупертом подозреваем, – в глазах Барнаби загорелась лукавая искорка, – что наш отец содержал любовницу. Это единственная убедительная версия, которая может объяснить появление в нашем доме столь фантастических нарядов.
– Но почему они хранились на чердаке? – спросила Эмма.
– Это тайна.
– Дадли знает правду, – подсказала Эмме женская интуиция.
– Может, и знает. Вероятно, старик отец вел себя вызывающе, чем и оскорбил сыновьи чувства моего ранимого брата.
– В этом не было бы ничего удивительного, – согласилась Эмма.
Глаза Барнаби лукаво сверкали; он явно забавлялся.
– Мне кажется, ты и сама немного чопорна.
– Вовсе нет! Я…
Эмма поняла, что муж ее просто дразнит; она покраснела, засмеялась и не заметила, как оказалась в его объятиях. Наступил покой. Мир существовал только для них, даря упоение и восторг.
* * *
Супруги задумались: можно ли оставить Луизу одну с детьми на весь день, но Барнаби, поколебавшись, без тени сомнения сказал, что ответственность пойдет ей на пользу. Она справится, если будет знать, что у нее нет другого выхода. Неужели его жена обязана играть роль няньки Луизы Пиннер?
Сама гувернантка клятвенно заверила, что все будет хорошо. И смущенно заметила: Дадли ей поможет. В это утро дети были относительно послушными; возможно, они останутся такими же весь день.
Эмма подумала про себя, что это неправдоподобно. Но даже шалости близнецов ее не волновали. Сегодня она была женой Барнаби, и ничто не могло омрачить их праздник.
Сначала они заехали на квартиру, где мисс Клак, кое-как занимавшаяся уборкой, удивленно воскликнула:
– Боже мой! А я думала, что вы в Испании.
– Пока еще нет, – ответила Эмма. – Мы были в деревне. – Она прошлась по комнате, где впервые встретилась с Барнаби, сдвинула Босуэлловского «Джонсона», который вновь перемесился на тот же стул, и села. Миссис Клак продолжала говорить, словно про себя.
– В деревне? В проливной-то дождь! Я называю такую погоду непотребной. Вот бой быков – захватывающее зрелище…
Из кухни появился Барнаби; взглянув на Эмму, он заметил:
– Сейчас у тебя то же самое выражение лица.
– Какое?
– То самое, которым ты меня сразила. Пожалуй, следует приводить тебя в мою холостяцкую берлогу почаще.
– Должно быть, я обязана особенным выражением лица твоему «Джонсону». Миссис Клак собирается провести здесь все утро?
– Она уже уходит. Я дал ей выходной.
– Нечто вроде королевских каникул?
– Вот именно. Не забывай, что у нас медовый месяц.
Раздался громкий голос миссис Клак:
– Я не кончила уборки, как вы велели. До свиданья. – И за ней захлопнулась дверь.
– Дорогой, – томно прошептала Эмма. – Как ты думаешь, не отвернуть ли голову мистера Джонсона в другую сторону?
Планета перестала вращаться, и время остановилось…
* * *
Когда пришла пора навестить тетю Деб, Эмма призналась почтенной леди:
– Я бесконечно счастлива. Так счастлива, что мне даже страшно.
Тетя Деб не сводила с миссис Корт ясных проницательных глаз.
– Тебя беспокоят события, о которых ты мне писала? Должна сказать, что ты стойко перенесла удар. Не каждый мужчина в медовый месяц позволит себе взвалить на молодую жену двоих детей от первого брака.
– Но не каждый мужчина – Барнаби.
Тетя Деб недоверчиво усмехнулась:
– Милая, ты ослеплена любовью. Не подумай, что я тебя осуждаю. Этот роковой мужчина обладает даром гипноза. Но я уже говорила: не доверяй своему идолу.
– Он не рассказал мне о Жозефине и о детях только потому, что я не хотела его слушать. Я не переставала твердить: «Прошлого не существует. Настоящее принадлежит нам, и все». Мне было ясно, что такой яркий мужчина, как Барнаби, имеет бурное прошлое. Но я ничего не хотела об этом знать. Оно не должно стать частью нашей совместной жизни… по крайней мере, так мне тогда казалось. Теперь я признаю, что была наивной.
Тетя Деб наградила племянницу проницательной, все понимающей улыбкой:
– Я думаю, ты справишься с мужем, моя дорогая. Только не позволяй ему разлюбить тебя.
– Ни за что! – вскинулась Эмма. – Я на век приворожу Барнаби.
– Желаю удачи, а теперь расскажи мне все обо всем
Внимательно выслушав Эмму, тетя пришла к выводу;
– Сомнений нет, мать вряд ли мертва. Мегги, очевидно, относится к тому типу детей, которые любят фантазировать, запугивать себя и близких. Я понимаю, что Южная Америка – весьма экзотическая часть снега, но, если бы Жозефина находилась не в экспедиции, а в могиле, зачем Барнаби стал бы утаивать ее смерть?
– Действительно, зачем? – переспросила Эмма, и перед ней снова воскрес далекий образ благоухающей брюнетки с красивым властным лицом.
– А что касается Сильвии, – продолжала тетя Деб, – то она представляется мне дешевой кокеткой, осознавшей бесплодность своих поползновений флиртовать с обитавшими в доме мужчинами. Вот она и дала деру.
Слушая тетю Деб, Эмма почему-то вспомнила песенку, которую вчера пели девочки: «Я слишком сильно вас люблю и потому вас покидаю». Но где они могли слышать эти слова? И почему они пришли ей на память?
– Трудно возразить что-либо, думаю, так все и было, – согласилась Эмма, хотя история с Жозефиной оставалась недоступной ее сознанию. Эмма не понимала многого, происходящего в Кортландсе: что означали загадочные слова миссис Фейтфул о «красотках»? Или рассказ детей об исчезновении Сильвии и ее слезах? Почему Дадли избегал женщин, кроме унылой, плоской как доска Луизы Пиннер?
– Вот увидишь: ничего страшного не случится, – уверенно произнесла тетя Деб. – Хотя мне жаль, что зря пропадет отличный сюжет для мелодрамы. Но если объявится Жозефина, непременно дай мне знать об этом знаменательном событии.
Эмму зазнобило, что показалось ей дурным предзнаменованием.
* * *
На следующее утро Луиза доложила: день в отсутствие отца и мачехи прошел вполне сносно. Дети немного шалили, но Дадли был строг, и девочки вели себя пристойно. Луиза не преминула заметить, что это был незабываемо приятный день.
Однако у Эммы создалось впечатление, что хитрая гувернантка чем-то обеспокоена; казалось, произошло событие, о котором она решила умолчать. После завтрака, когда мужчины ушли из дома, а дети устроили шумную возню в холле, Эмма все-таки узнала, чем встревожена мисс Пиннер.
Луиза, приблизившись к Эмме, испуганно прошептала:
– Миссис Корт, вчера позвонила какая-то странная женщина. Сперва она приняла меня за вас и попросила срочно встретиться с ней сегодня в Кентербери. Но когда я объяснила ей, что я не вы, она сказала, что должна встретиться именно с вами. Она будет ждать вас в кафедральном соборе в три часа пополудни, и она просила, чтобы вы никому не рассказывали о предстоящей встрече.
