Текст книги "Цена счастья"
Автор книги: Дороти Иден
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 15 страниц)
Глава 20
С лестницы снова донеслись чьи-то шаги. Услышав, как они неумолимо приближаются к двери, Эмма потеряла самообладание.
В маленькой комнате было почти совсем темно. Эмму это скорее радовало, так как полумрак приглушал угнетающее влияние господствовавшего здесь ядовитого красного цвета: обоев, дивана, скатерти. Попытки Эммы прорубить хотя бы небольшое отверстие в густых зарослях плюща оказались тщетными. Она так и не смогла дотянуться до густых веток могучего растения; они плотным занавесом отгораживали ее от внешнего мира. Эмме удалось лишь разглядеть расплывчатый абрис луны, чей призрачный свет становился все более ярким и холодным с наступлением темноты.
Время от времени она кричала, звала на помощь, пока у нее хватало сил. Иногда до нее доносился невнятный гул голосов. Эмма поняла, что дом, в который ее заточили, находился не в безлюдной пустыне. Но все же людские голоса раздавались издали, и она потеряла надежду, что ее услышат; она даже засомневалась, не померещилось ли ей все это: возможно, она приняла щебет птиц за живые человеческие голоса…
Эмма потеряла много крови, у нее болела голова, сознание затуманилось; ею овладело одно неодолимое желание – уснуть.
Но не успела Эмма лечь, как на лестнице раздались знакомые шаги.
Она услышала вкрадчивый стук в дверь, и хриплый искаженный голос прошептал:
– Вы написали письмо?
– Да, – солгала она и стиснула руки в ожидании, что наконец-то дверь откроется.
Но хриплый голос распорядился:
– Просуньте его под дверь.
Эмма заметалась. Что же ей делать? Просунуть под дверь сложенный, но чистый листок бумаги? Нет, ее уловка тут же будет раскрыта.
– Я… я начала его писать, но здесь слишком темно, – импровизировала она. – Принесите мне свечу.
Господи! Что за безумие? Она приглашает к себе человека, который, возможно, и запрятал ее в этот дом, где до нее побывала несчастная Луиза, оставила здесь туфельку, а сама бесследно исчезла.
Из-за двери послышалось бессвязное бормотание, затем хриплый голос укоризненно промолвил:
– Если вы и вправду написали письмо, вам ничего не грозит, моя дорогая. Но если вы этого не сделаете, тогда – кто знает? Я дам вам еще один час. И вы вполне обойдетесь без света. До вас все обходились.
Эмма пыталась не вникать в жуткий смысл сказанного хрипучим стражем.
– Вы хотите меня убедить, что Луиза оказалась в безопасности после того, как написала письмо?
– В полной безопасности.
– Тогда почему здесь валяется ее туфелька? Куда она могла пойти с туфлей на одной ноге?
С минуту из-за двери не доносилось ни звука. Затем омерзительный, неизвестно какому полу принадлежавший голос с подозрительной бодростью пообещал:
– Вы сами во всем убедитесь – но после того, как напишете письмо…
Бесполезно стучать в дверь и требовать, чтобы ее выпустили! Осторожные шаги быстро удалялись; послышался скрип деревянной лестницы. Где-то приглушенно хлопнула дверь. Затем снова наступила тишина…
Постепенно комнату залил таинственный мерцающий свет, проникавший даже сквозь густую сеть плюща. Так мерцают молнии, прорезающие грозовое небо. Почувствовался запах дыма, и Эмму на мгновение охватил ужас: ей показалось, что в коттедже, где она заточена, словно героиня романа ужасов, попавшая во власть садиста, начался пожар.
Но тут до нее снова донеслись голоса. На этот раз Эмма не сомневалась: это были детские звонкие голоса. Она прислушалась, и у нее возникло радостное ощущение, что она различает испуганные крики Мегги и Дины. Затем раздались громкие мужские возгласы, встревоженные и негодующие. Но что горело? Мерцающие лучи только освещали комнату. Опасения Эммы, что в коттедже начался пожар, к счастью, оказались ложными. Но что же так полыхает, судя по высоким языкам пламени, не кортлендский ли дом?! Неужели она находится возле старого особняка Кортов, который поджег какой-то негодяй?
Повинуясь безотчетному порыву, Эмма опустилась на колени и отчаянно, словно заклинание, промолвила:
– Мегги и Дина. С вами все будет в порядке. Никто не причинит вреда маленьким девочкам, верьте мне!!
Глава 21
Никто из девочек не мог объяснить, почему они обе испытывали такую пронзительную жалость к пугалу. Оно превратилось для них в несчастного человека – глупого, с поникшей соломенной головой и шнурком на шее, чем-то близкого и доброго. Оно напоминало забавное существо из старой сказки.
Произошло явное недоразумение, и виноват ротозей, напяливший на бедное пугало красное пальто. Ведь папа и дядя Дадли очень рассердились, когда девочки вздумали пощеголять в найденных на чердаке нарядах и одна из них натянула на себя это злосчастное пальто. А теперь из-за нею страдает ни в чем не повинное грустное пугало.
Но папа расспрашивал их не о пальто. Его волновало письмо. Он требовал, чтобы они в точности припомнили, что в нем было сказано; и этого же добивалась от девочек Эмма, когда они ехали в поезде.
Но ни одна из сестер не могла вспомнить все письмо дословно. Мегги утверждала, что оно начиналось со слов «мой драгоценный», но тут же засмеялась, поскольку обращение показалось ей слащавым и вычурным. Дина настаивала, что за словами «мой дорогой» скрывался мужчина, но его имя было нарочно зачеркнуто. Кажется, письмо было без даты, и обе девочки настойчиво уверяли, что под ним не стояла подпись. Создавалось впечатление, что письмо даже не было кончено. Оно скорее напоминало черновик.
И все же оно исчезло. Но какое значение мог иметь сентиментальный лепет какой-то влюбленной неизвестной девицы?
– Папа, – робко обратилась к отцу Мегги, – как ты думаешь, Эмма скоро вернется домой? Она обещала приехать сразу после обеда, а сейчас уже темно.
Но папа был сам не свой. Казалось, он не в силах был произнести ни слова.
– Да, конечно, она вернется. С минуты на минуту, – выдавил с трудом Барнаби.
– Но ты говорил то же самое о маме, а она до сих пор не вернулась.
– Мама в другой стране. А Эмма… – Папа вдруг замолчал, его лицо стало мрачным, как грозовая туча. – Идите лучше к миссис Фейтфул. Она покормит вас ужином и уложит спать. А утром Эмма будет уже с нами.
Мегги схватила его за рукав.
– Поклянись! – черные глаза Мегги пылали. Папа крепко прижал дочь к груди. Потом потрепал по голове Дину и скомандовал:
– Бегите, девчонки, спать. Утро вечера мудренее…
Но папа так и не поклялся. Мегги стало жутко, в горле застрял ком, а глаза оставались сухими. Она не могла плакать.
Мегги почти никогда не плакала. Вместо этого гордая маленькая мисс предпочитала кричать, носиться по дому и не слушаться старших. Ее безумства возмущали миссис Фейтфул и пугали ничтожную трусиху мисс Пиннер. Но сегодня ни вопли, ни беготня близнецов не производили желаемого эффекта. Даже чопорная миссис Фейтфул не обращала на них внимания: она даже не осознавала, что Мегги и во всем подражавшая сестре Дина неприлично себя ведут. Миссис Фейтфул принесла поднос с молоком, хлебом, маслом и джемом и стала разливать молоко, но опрокинула чашку.
– Боже мой, – пробормотала она, но не стала вытирать пол. Мегги увидела, что у старой экономки дрожат руки, будто в доме холодно, а из прически выпали булавки. Ее седые волосы разметались по плечам, сделав миссис Фейтфул похожей на древнюю морщинистую карлицу.
Мегги надоело испытывать терпение пожилой домоправительницы. Она вежливо заметила:
– У вас растрепались волосы, миссис Фейтфул.
Старуха попыталась исправить прическу дрожащей рукой.
– Боже мой, – снова пробормотала она. – Пейте ваше молоко и докажите, что вы хорошие маленькие мальчики.
– Мальчики!! – Близнецы были обескуражены. Уж не повредилась ли в уме старая миссис?
Дина смеялась, склонившись над чашкой.
– Это потому, что мы в джинсах, – сгладила неловкость добрая девочка.
Миссис Фейтфул кивнула и улыбнулась, но ее выцветшие голубые глаза, напоминавшие увядшие гиацинты – их было много в саду Кортов – смотрели куда-то в пространство, не замечая девочек; она словно вглядывалась в темную ночь за окном. Когда девочки поужинали, старуха убрала со стола и понесла на кухню поднос, на котором дребезжали чашки и блюдца.
Мегги мечтала поскорее очутиться в постели и натянуть одеяло до самых бровей. Когда они поднялись наверх и Дина попросила сестру лечь рядом с ней, Мегги на этот раз не упрекнула ее в трусости. Она великодушно разрешила:
– Конечно, ложись, если хочешь.
Когда снизу послышались громкие сердитые голоса – кажется, ссорились мужчины, – Мегги даже обрадовалась, что рядом с ней, свернувшись калачиком, лежит ее сестра. Потом зазвонил телефон, и до девочки, которая вся обратилась в слух, донеслись слова папы:
– Кентербери? Так она ездила в собор, чтобы встретиться с Сильвией? Когда? Так вы думаете, что и сегодня она могла направиться именно туда? Благодарю вас, тетя Деб. Я это проверю. И не беспокойтесь. Да, я обещаю: позвоню, как только что-нибудь прояснится. Нет, разумеется, я не испытываю серьезной тревоги.
Мегги с головой забралась под одеяло, так как не сомневалась: папа говорит неправду; он был очень встревожен. Потому что и Сильвия, и мисс Пиннер ушли и не вернулись; теперь он боялся, что то же самое произойдет с Эммой. Ведь и от мамы давно нет никаких известий.
Странно, но Мегги смутно помнила, как выглядела мама, а лицо Эммы предстало перед ее мысленным взором как в зеркале. Такое милое лицо. Зачем, о зачем она наговорила ей столько ужасного?
Колеблющийся свет проник сквозь окно и спутал мысли Мегги. Спустя несколько мгновений свет стал ослепительным, словно среди ночи взошло яркое солнце.
Мегги вскочила на ноги, Дина села в кровати и воскликнула:
– Смотри, кто-то зажег костер!
Мегги опрометью выбежала из комнаты и помчалась вниз по лестнице.
– Папа! Папа! Кто-то зажег костер. Смотри, как он полыхает!
Барнаби обернулся и взволнованно проговорил:
– Извините, но я вынужден прервать разговор, миссис Деб.
Повесив телефонную трубку, он кинулся к двери и распахнул ее.
Из холла были видны пляшущие длинные языки пламени. Мегги уже собралась было броситься на улицу, чтобы устроить дикую пляску вокруг костра, но остановилась, увидев, как из гостиной выходит дядя Дадли. Он был в домашних тапочках и держал в руках вечернюю газету.
– Знаешь что, Барнаби, мне показалось, что пахнет гарью. О боже, посмотри, что там творится! – Его выпуклые голубые глаза с ужасом уставились на красные стволы деревьев и огненное зарево в пол неба. – Кто-то разжег костер.
– Где Руперт? – спросил папа, будто что-то подозревая.
– Руперт не мог этого сделать, старина. Скорее всего, это Вилли. Знаешь, в нем есть что-то совсем детское. Ему не терпелось увидеть, как заполыхает эта куча хлама. Ну как, девчонки, хотите повеселиться?
Мегги крепко сжала руку Дины.
– Главное, пугало не сгорит, – обрадовалась она. – Папа вовремя его убрал.
Не в силах противиться дикому возбуждению, Мегги кинулась к полыхающему костру, который взметнулся выше дома.
Через несколько минут все были там, даже миссис Фейтфул: старуха сама стала похожа на пугало – такая же нескладная, худая и растрепанная. Ангелина разыскала девочек и, взяв их за руки, испуганно промолвила:
– Это особенный колдовской костер. Вы только посмотрите на чудовищное пламя! Странно, ведь мистер Корт сказал, что сегодня костра не будет. Хотелось бы мне узнать, какой мерзавец его разжег!
– Вилли! Вилли! – неистово прокричала Мегги, припрыгивая, словно в языческом танце.
Ангелина обернулась к ней, сверкая черными глазами.
– Он не разжигал костер. В этом доме повелось обвинять моего Вилли во всем дурном, что здесь происходит. Я не удивлюсь, если скоро начнут говорить, что он похитил новую миссис Корт и костлявую чудачку Луизу Пиннер.
– А это правда не он сделал? – спросила простодушная Дина.
Ангелина разразилась истерическим смехом.
– Ты думаешь, я позволю своему мужу сбежать с другой женщиной? Ну уж нет, плохо вы меня знаете. Боже, смотрите, как полыхает. Боюсь, как бы огонь не переметнулся на старые конюшни. Вы слышите: звонит телефон. Ну и пускай себе звонит! Не пропускать же из-за этого пустяка такое грандиозное зрелище.
Мегги вдруг подумала, что вполне могла позвонить Эмма. Она хотела поделиться своей догадкой с папой, но он разговаривал с одним из полицейских, которые появились словно из-под земли. Когда пламя стало уменьшаться, они начали заливать его водой из ведер. Ангелина, которая, разинув рот, наблюдала за спорыми движениями полицейских, заметила наконец, что Мегги и Дина, выбежавшие во двор в одних пижамах, дрожат от холода. Она повела их в дом, затем наверх, в детскую, не переставая причитать:
– Не дай бог, вы простудитесь и схватите воспаление легких! Наверное, кто-то напустил порчу на дом Кортов. Даже гадать не желаю, что именно душегубы надеются обнаружить в золе прогоревшего костра. Уеду-ка я отсюда, как это сделали до меня Сильвия и убогая мисс Пиннер. Но вас, девочки, ничто не должно беспокоить. Ложитесь спать, спокойной вам ночи.
Дина посмотрела на сестру, и ее подбородок задрожал.
– Не смей плакать! – взъярилась Мегги. – Не смей! Слезы бесполезны. Все равно никто не вернется. – В голосе Мегги звучала безнадежность.
– А что они надеются увидеть в золе? – запинаясь, спросила Дина.
– Нам-то какое дело? Тоже мне забава – догоревший костер. Ничего интересного.
– Эм-му? – прошелестела Дина. Она боялась, что навлечет беду на мачеху, если громко произнесет ее имя.
Мегги заметалась по комнате, потрясенная подозрениями сестры. Прежде чем она успела хоть что-то возразить «прорицательнице», с улицы послышался неистовый громкий крик. Затем наступила тревожная обманчивая тишина.
Костер уже почти погас. Комнату освещала только холодная белая луна. Мегги, встав на цыпочки у окна, смогла разглядеть смутные очертания мужчин, толпившихся у дымящихся останков костра. Девочке показалось, что они осторожно несут через двор что-то тяжелое.
Ее чуть не вырвало. Но такая постыдная слабость простительна Дине, а уж никак не Мегги. Усилием воли Мегги преодолела спазмы, повернулась к сестре, съежившейся в постели, и невозмутимо сказала:
– Это кричала Ангелина. Для женщины, которая верит в колдовство, она жуткая трусиха.
Дина не могла выговорить ни слова. Она смотрела прямо перед собой расширившимися от ужаса черными глазами, которые блестели в темноте, как у кошки, почуявшей мышь.
Мегги снова выглянула в окно. Мужчины возбужденно толковали между собой. Кажется, среди них было несколько полицейских. Девочка не могла различить, кто же из них папа, дядя Дадли или дядя Руперт, а кто – незнакомые люди. И тут она услышала, как папа ясно спросил:
– Когда же вы получите заключение эксперта?
Ответа Мегги не расслышала.
– Надеюсь, вы понимаете, – продолжал папин голос, – что поиски должны быть безотлагательно продолжены. Потому что этого не может быть… – Заключительная часть фразы прозвучала невнятно. Мегги увидела, как один из мужчин – наверное, папа – закрывает лицо ладонями. У нее подкосились ноги, и она соскользнула на пол, содрогаясь от беззвучных рыданий.
Глава 22
Эмме на какое-то мгновение показалось, что знакомые крадущиеся шаги ей просто померещились; скорее это был слабый шорох, виновницей которого стала мышка. Эмма напряженно вслушивалась в обманчивую тишину, ожидая, что в любое мгновение может раздаться уродливо-искаженный, неизвестно кому принадлежащий голос. Но он так и не прозвучал. Однако случилось неожиданное: в замке медленно повернулся ключ.
Боже, страшный час пробил? В ее камере появится некто, ранее испугавший Луизу, и обреченная девушка потеряла туфельку, за которой так и не вернулась, возможно, потому, что ей ничего уже в этой жизни не было нужно…
Но дверь не открыли. Снова послышался звук крадущихся шагов, затем наступила тишина.
Может быть, дверь все же открыта, но она в смятении не заметила? Эмма громко спросила:
– Есть тут кто-нибудь?
Она вглядывалась в кромешную тьму, пока у нее не заболели глаза. Тишина, казалось, воцарилась в ее каморке навсегда.
В сознании Эммы постепенно укоренялась Мысль: кто-то отпер дверь – и она больше не пленница… Если, конечно, не подстроена новая ловушка.
Пусть это будет очередная западня – все-таки лучше, чем томительное ожидание развязки, от которого она рано или поздно сойдет с ума. Эмма, спотыкаясь, пробралась к выходу и повернула ручку. Дверь бесшумно открылась. Она увидела перед собой смутные очертания узкой деревянной лестницы, которая вела в комнату, похожую на хлев. Лунный свет, проникавший сквозь проем, в котором не было дверей, освещал что-то, напоминавшее старый экипаж. Значит, ее заперли в каморке, расположенной над старой конюшней Кортландса! И она не грезила наяву, когда слышала голоса Мегги и Дины! Оказывается, все это время она томилась совсем близко от дома.
Но как объяснить взвившиеся в небо гигантские языки пламени? Богатое воображение Эммы рисовало одну картину чудовищней другой.
А вдруг кто-то из обитателей Кортландса был ее похитителем и даже убийцей как в воду канувшей Луизы? Может быть, этот преступник затаился сейчас в темноте, собираясь прикончить Эмму, когда она начнет спускаться по шатким ступеням лестницы.
Неизвестный, который тайком отпер дверь, расставил ей смертельные сети.
Эмма медленно, с огромным напряжением спускалась вниз; измученная женщина находилась в полуобморочном состоянии: у нее болела и кружилась голова, подгибались от слабости ноги, почти не действовала раненая рука.
Каким же надо быть зверем, чтобы, спрятавшись в тени старого экипажа, подстерегать обессиленную жертву…
Наконец Эмма сошла с последней ступеньки и замерла. Ничто не шелохнулось в полной враждебности темноте. Дверной проем, через который проникал голубой луч, манил на свет божий.
Неужели она свободна? Так что же, она оказалась жертвой чьей-то бесчеловечной шутки? А как же тогда туфелька Луизы, валявшаяся под диваном, что означает эта зловещая улика?
К дому вела тропинка, вившаяся меж кустов. Эмма не решилась идти через двор, ибо возле угасающего костра толпились незнакомые люди. Так вот в чем дело: загадочное сияние, озарившее сумрачную каморку над конюшней, было всего лишь отблеском костра, который, видимо, разожгли забавы ради.
На фоне мирного обыденного течения жизни кошмар минувшей ночи представлялся каким-то театром абсурда. Эмма, боясь, что незнакомые люди увидят ее в таком плачевном состоянии, хотела незаметно проникнуть в дом, скорее найти Барнаби и рассказать ему о важной улике, которая могла послужить ключом к тайне исчезновения бедной Луизы. Когда же она примет теплую ванну, выпьет горячего чаю – тогда поверит, что избавилась от ночного кошмара, который мог стоить ей жизни…
Поверит ли Барнаби, когда она расскажет ему о своих немыслимых приключениях? Но у нее есть убедительные доказательства: глубокий порез на руке, внушительный синяк на виске и следы веревки на запястьях. Барнаби просто будет вынужден поверить жене, и тогда он приложит все усилия, чтобы расследовать преступление неизвестного пока маньяка.
Эмма уже видела крупные заголовки на первых полосах газет: «Дело об исчезновении женщин». В основном хорошеньких, или, как говорят в Кортландсе, красоток. Жозефина, Сильвия, Луиза, Эмма… Но ей чудом удалось спастись.
А еще неопознанные останки юной незнакомки, отрытые в поле…
Дорога от конюшни до дома показалась Эмме бесконечно длинной и тяжелой. Она увидела у главного входа в особняк Кортов несколько машин, но людей рядом с ними не было. Ей удалось незаметно проскользнуть по гравиевой дорожке и, словно призрак, явившийся из небытия, возникнуть в холле.
Не сделав ни шагу, Эмма замерла, не веря своим глазам. На полу стояла клетка для птиц, в которой красовался изумрудно-зеленый попугай с красным клювом, висевший вниз головой.
Эмма протерла глаза, опасаясь, что у нее начались галлюцинации. Но птица оказалась живой и весьма общительной: стоило Эмме просунуть в клетку палец, как попугай, изогнувшись, попытался дотянуться до него клювом. В воздухе был разлит тонкий запах дорогих французских духов, на спинке стула накинута меховая шубка. Из гостиной донеслось легкое позвякивание – видимо, браслетов? – затем послышалось кокетливое сопрано:
– Дорогой, у меня и в мыслях не было преподносить тебе сюрприз, заявляясь в дом среди ночи. Такие забавы не в моем вкусе. Но ты не ответил на телефонный звонок, и я разволновалась. А когда я приехала в Кортландс, то увидела, что здесь бродит целая орава полицейских. Что происходит?
– Слава богу! По крайней мере, хоть ты объявилась! – В голосе Барнаби звучало не только облегчение, но и искренняя радость; Эмма насторожилась.
– Дорогой, не могу тебе передать, как мне жаль, что я не сумела забрать детей на каникулы. Но мы заблудились в верховьях Амазонки и бродили по зарослям несколько месяцев. Я не могла даже послать телеграмму. Гарри убеждал, чтобы я не тревожилась, но в дебрях Южной Америки было так неуютно, что я не могла думать ни о чем, кроме назойливых москитов, ядовитых змей и прочей мерзости. Барнаби, ты меня совсем не слушаешь. Ты не рад меня видеть? Что здесь, черт возьми, случилось?
– Эмма пропала.
– Прости, но я не знаю, кто такая Эмма. Если она молода и привлекательна, тебе следовало бы поискать ее в той убогой дыре, куда заманил меня один из твоих братьев. Бр-р-р. Такое любовное гнездышко не по мне. Кажется, там когда-то застукали твою мать: она предавалась любви с грумом. Какая неразборчивость!
– Мать?! – изумился Руперт и залился смехом. – Узнаю Жозефину: она не упустит возможности возвести напраслину на добродетельную женщину.
– Где это место? – вскинулся Барнаби.
Эмма медленно вошла в комнату. По вытянувшимся лицам мужчин она поняла, что отвратительно выглядит – так же, как и чувствует себя.
– В этой конуре точно жил грум, – заметила Эмма, словно давно принимала участие в разговоре. – Он спал на диване и любовался красной скатертью с кисточками. Только одна вещица оказалась лишней. Женская туфелька. Боюсь, она принадлежала не твоей матери.
И снова ей почудилось, что она грезит. Ее сознание как бы раздвоилось. Она не сомневалась, что находится в Кортландсе, об этом неопровержимо говорили батальные сцены на стенах и высокомерный нос мраморного прадедушки Корта, выглядывавший из-за двери. Она ощущала пристальные взгляды троих потрясенных мужчин: Барнаби, Руперта и Дадли, и бесстрастный взгляд стройной брюнетки, Жозефины, которая, к счастью, жива и невредима. Даже если Барнаби все еще любит свою первую жену, Эмма не желала этой женщине того, что она, к своему стыду, подозревала. Но все по-прежнему казалось грезой. Даже когда Барнаби, отчаянно воскликнув «Эмма!», кинулся к ней и заключил в объятия, Эмме не верилось, что подобное чудо происходит наяву. Она так мечтала о встрече с мужем, что продолжала сомневаться, не сон ли это?
– Ну и помучили же вы нас, прекрасная леди! Мы почти решили, что вас нет в живых, – признался Руперт. Голос политика выражал искреннюю сердечность, что было редчайшим исключением. – Сегодня день возвращения скитальцев, не иначе. К старому греховоднику Барнаби вернулись сразу две жены, а мы с Дадли…
Барнаби прервал красноречивого брата.
– Эмма, ты способна рассказать, что же произошло?
– Это несправедливо, – не могла смириться Жозефина. – Я скиталась около двух лет, а она, кажется, отсутствовала всего несколько часов. Но я сама расскажу; что произошло с новоявленной знакомой Барнаби. Один из вас, мальчики, заманил ее в любовное гнездышко, а когда она отказалась разделить с ним эту игру, запер ее. Уж я-то знаю. Однажды ты попытался сделать это со мной, не так ли? – Ее блестящие черные глаза обратились к…
– Смотрите! – закричал Барнаби. – Остановите его!
Но было слишком поздно. Грузный неповоротливый Дадли выбежал из комнаты со скоростью оленя и спустя мгновение был уже в холле.
– Шлюхи! – орал он, дрожа от ненависти и ужаса разоблачения.
– Дадли?! – прошептала Эмма. – Не может быть!
– Дадли! – донесся другой голос, высокий, скрипучий и преисполненный отчаяния. Этот вопль заставил Дадли остановиться. Руперт, опомнившись, бросился к нему. Дадли, ища пути к отступлению, кинулся к лестнице, но поскользнулся на полированном паркете. Чтобы не упасть, он ухватился за мраморный тяжелый бюст прадедушки Корта. Сиятельный пращур медленно опрокинулся и придавил Дадли всем своим непомерным весом.
Последнее, что запомнила Эмма, – это пронзительный крик изумрудного попугая из Южной Америки. Тьма объяла ее: Эмма была в глубоком обмороке.
* * *
– Конечно, мне пришлось выдержать настоящий бой на таможне, – ворковала Жозефина. – Но я сказала им, что этот красавец – подарок моим дочерям-близняшкам на день рождения, и если они задержат попугая (карантин и все такое), то им самим придется кормить привередливое существо. Ну и вот, когда я пообещала, что не подпущу его и близко к домашним птицам… кажется, я вас утомила? Но ведь вы не хотите, чтобы я сошла с ума? Непритязательная легкая беседа помогает мне сохранять душевное здоровье. В этом смысле Мегги вся в меня. Ах, Барнаби, посмотри, Эмма, кажется, приходит в сознание! Кто она такая, кстати?
Очнувшись, Эмма увидела, что лежит на диване; Барнаби держит ее за обе руки.
– Моя жена, – ответил он Жозефине, и Эмма с нескрываемой радостью заметила, что он гордо поднял голову. Мир перестал существовать, на планете остались только они вдвоем – на этот раз навсегда.
– Поздравляю, – сказала Жозефина без всякой фальши. – Я собиралась тебе сообщить приятную новость: мы с Гарри поженились в Рио неделю назад. Он все еще желал меня, даже после этих чудовищных восемнадцати месяцев скитания в джунглях. Дети тоже узнают эту новость. Я и впрямь заболталась, не так ли?
– Мне это нравится, – прожурчала Эмма, вернувшаяся с небес, и улыбнулась женщине, в которой из-за глупой ревности видела опасную соперницу. Жозефина с упоением продолжала щебетать, она от природы обладала неиссякаемой жизнерадостностью и была на удивление доброжелательна.
– Дорогая, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил жену Барнаби.
Эмма приподнялась на диване:
– Спасибо, отлично. Мне очень жаль, что я оказалась такой слабонервной. Но у меня выдался тяжелый день.
– Да уж, тяжелее не придумаешь. Жозефина, дай Эмме чего-нибудь выпить и не забудь о себе. А мне необходимо сделать кое-что важное.
Эмма со страхом посмотрела в сторону холла. Но дверь была закрыта. Она сжала руку Барнаби:
– Барнаби, все к лучшему.
Он многозначительно ответил:
– Для всех, кроме мисс Пиннер. Жозефина, позаботься, пожалуйста, об Эмме.
– Разумеется. Твоя жена очаровательна. Я с пятнадцати лет мечтала о таком цвете волос. Что ты будешь пить, Эмма? Думаю, рюмка виски тебе не повредит? Вот и славно.
– Луиза мертва. – У Эммы не оставалось и тени сомнения в гибели мисс Пиннер.
– Кажется, они нашли что-то, разоблачающее садиста, в этом жутком костре. Весьма дремучий, простительный разве что дикарям способ избавления от трупа, ибо все равно его бы обнаружили. Дадли никогда не отличался большим умом. Бесспорно, Дадли – исчадие ада, но хитроумным его не назовешь. Благодаря добродушной простоватости все до поры до времени сходило ему с рук, не так ли? Я сама едва не оказалась в числе его жертв, когда единственный раз приехала сюда после развода с Барнаби. Сначала он показался мне симпатичным, но вскоре мое представление об этом человеке резко изменилось. Я думала, что поступаю благородно, храня молчание о его непристойном поступке. Все-таки деверь, как-никак. Но теперь я понимаю, что должна была рассказать эту постыдную историю. – Жозефина, нахмурившись, замолчала.
– Но почему он… убивал? – запинаясь, спросила Эмма; она старалась не думать о Луизе, просто боялась представить себе маленькую, недалекую, восторженную мисс Пиннер с ее заискивающей улыбкой и корыстолюбивыми устремлениями.
– А бог его знает. Какая-то врожденная маниакальность. Я выбрала подходящее время для возвращения домой, не так ли? Эмма, ты куда собралась?
– К детям. Должно быть, они до смерти перепуганы.
– С ними все в порядке. Я проверяла. Мегги заснула прямо на полу: свалилась с ног от нервного перенапряжения. Девочка даже не проснулась, когда мы поднимали ее, чтобы уложить в кровать. Она всегда держится до последнего. Я бы на ее месте не выдержала. В общем, ты без зазрения совести можешь выпить и окончательно успокоиться.
– Я думаю, ты из тех отважных неунывающих женщин, с кем хорошо даже в джунглях, – восхищалась Эмма.
– О, я всегда живу сегодняшним днем. Скорее даже минутой, вот этим чудесным мгновением покоя, за которым – неизменные будни и суета. – Жозефина от души улыбнулась Эмме. Ее тонкое смуглое лицо светилось. – Я вижу, ты идеально подходишь Барнаби. Не такое беспокойное, мятущееся создание, как я. Ты принесешь ему счастье.
– Спасибо, – вымолвила Эмма, едва не расплакавшись.
Как и предсказывала Жозефина, за минутами относительного покоя последовали тяжкие будни и суета. Приехал доктор в карете «скорой помощи». Дадли с переломом черепа не приходил в сознание; его отвезли в больницу в сопровождении детектива, которому вряд ли теперь удастся получить у преступника показания. Складывалось впечатление, что некоторые обстоятельства случившегося в Кортландсе так и останутся под непроницаемым покровом тайны…
Скелет, найденный в поле… Сильвия… Кажется, никто толком не представлял себе, как разрешить эти чудовищные загадки.
Но самым удивительным было то, что вопреки всем бедам жизнь продолжалась… Люди по-прежнему радовались и страдали, мерзли от холода и предавались гурманству. Барнаби жутко растопил камины, надеясь, что яркое пламя разгонит тучи, нависшие над родным домом. На кухне Ангелина и Вилли делали сандвичи и готовили чай. Казалось, неугомонная служанка лишилась дара речи, но ее широко раскрытые, выразительные глаза предупреждали: это всего лишь вынужденная пауза, скоро комнаты вновь огласятся ее рокочущим смехом и неугомонной трескотней.
Миссис Фейтфул, чей жуткий вопль на миг остановил Дадли, больше не показывалась. Руперт по-своему сочувствовал экономке:
– Оставьте ее в покое, пусть бедная старуха побудет некоторое время одна. Вы же знаете, что она молилась на Дадли как на идола. – Он говорил просто, без наигранной сердечности. – Кажется, для нее он все еще маленький мальчик. Боюсь, мы все относились к нему так же, разве я не прав? Интересно, как возникло его неприязненно-патологическое отношение к женщинам, которых он любил и ненавидел в одно и то же время? Этот феномен за гранью нормального поведения мужчины. К примеру, случай с Томом-соглядатаем. Должно быть, в ту ночь Дадли забрался по широкому стволу разросшегося плюща, чтобы заглянуть в окно Луизы, а потом, когда поднялась тревога, залез на чердак и быстро проник оттуда в свою комнату. Затем распорядился срубить ни в чем не повинный вьюн, чтобы подозрение заведомо пало на кого-нибудь другого, хотя бы на Вилли. А в другой раз он исхитрился иначе: надел и потом подбросил промокшие ботинки Барнаби. Но старина Вилли оказался наиболее уязвимой мишенью. Поэтому он ему и приказал разжечь костер – конечно, после того, как Дадли тайком положил труп несчастной Луизы в основание этого погребального пламени…
