Текст книги "Габсбурги. Блеск и нищета одной королевской династии"
Автор книги: Дороти МакГиган
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц)
Обе стороны кричали: «Foul!» Французы уверяли, что швейцарское письмо вымогали агенты Карла. Посланец Карла в Лондоне горько жаловался королю Англии на то, что французы хотят силой и тиранией вырвать себе императорскую корону и, что они не только собрали армию на границах, но и своей вооруженной мощью склонили на свою сторону «Папу и власти Венеции со значительными силами, флорентинцев, генуэзцев и швейцарцев».
Шансы Карла на победу были в какой-то момент настолько незначительными, что его тетя и некоторые сторонники Габсбургов предложили ввести на место кандидата младшего брата Фердинанда. Но это предложение Карл сразу отклонил. Его размышления были ясны, как никогда раньше: только престиж императорской короны дал бы ему власть объединить свои такие разные земли, сохранить мир и создать универсальную монархию. Он писал брату и предупреждал его, чтобы тот некоторое время держался подальше от Германии, обещал ему, однако, когда придет время, делить с ним империю так справедливо, как это только возможно.
С приближением лета можно было констатировать постепенную перемену климата в кампании. Голоса были три к трем, курфюрст Саксонии, Фридрих Мудрый, все еще отклонял какие-либо взятки. Обе стороны претендовали на победу. Посол Венеции посетил Папу в Риме 10 июня, и святой отец сообщил ему, что как французский, так и испанский послы были у него на аудиенции, и каждый хвастался тем, что будет избран его король. Лев Х добавил с презрением: «Один из двоих покраснеет».
Французский посол в Риме, человек с юмором, хвастался тем, что королю Франциску I обещаны четыре голоса – несомненное большинство голосов. И потом добавил: «У нас четыре и люди Карла говорят, что у них четыре, значит должно быть восемь курфюрстов».
В этой атмосфере напряжения и недоверия семь курфюрстов отправились, между тем, во Франкфурт, чтобы отдать свои голоса. Никто не мог сказать, что произойдет, не исключалась даже война, со всех сторон слышалось бряцание мечей.
Маргарита получила известие, что французы сконцентрировали свои войска на границе. В ответ на это она приказала своим войскам собраться вблизи нидерландской границы у Аахена. Два ведущих кондотьера Германии, Франц фон Зикинген[114] и Роберт де ла Марк[115], имели собственную внушительную армию, несмотря на запрет императора, иметь такую воинственную банду. Они объявили вначале, что они за французского короля, но потом перешли к Карлу. Когда приблизился день выборов, они привели своих солдат к городу Франкфурту так близко, что были слышны их голоса.
Золотая Булла однозначно запрещала применение силы во время выборов. Все посторонние должны были покинуть Франкфурт – предписание, которое, наверное, было очень трудно исполнить. Кроме того, ни одному из курфюрстов не было позволено иметь в дружине больше 200 людей, из которых только 50 воинов могли иметь оружие. По сообщению английского посла Пасе, князья были очень рассержены при виде немецких солдат и потребовали разъяснений у агентов Карла о том, что бы значили эти войска так близко к месту выборов. Агенты ответили, «что войска не замышляют против них ничего худого, но что они дадут энергичный отпор таким силовым акциям, которые намеревается провести король Франции».
Волнение во Франкфурте достигло точки кипения. Пасэ писал кардиналу Уолси: «Французский король обещал за императорскую корону вдвое больше того, чем любой другой христианский принц собирается дать за это».
В час «Ч» Пасэ получил инструкции от Уолси, работать на победу Генриха VIII на выборах. Уолси видел возможность провести своего господина, как «компромиссную кандидатуру». Пасэ должен был при этом действовать «так тайно, как только возможно», но сообщение о его стараниях, должно быть, просочилось и достигло ушей агентов Карла, потому что Пасэ вскоре был чрезвычайно запуган.
Он писал домой, что если победит английский король то, возможно, он и его люди будут убиты еще до того, как кто-нибудь сможет прийти к ним на помощь. Люди Карла хвастались перед ним тем, что «у их государя так много денег и так много войска, что никакой француз не войдет в страну иначе, как на остриях их пик и мечей». Пасэ добавлял в утешение: «Кроме того, эта нация находится в таком раздоре и беспорядке, что даже все христианские князья были бы не в состоянии призвать их к порядку».
В этом последнем пункте Пасэ был, возможно, прав.
В конце концов, после всех подлостей и торговли избирательной компании, решающую роль сыграли не деньги и не власть, но такой фактор, который никто не принимал в расчет: воля немецкого народа. Денежные взятки Максимилиана не оказали влияния после его смерти, но его образ еще не поблек! Воспоминание об этом, всеми любимом императоре, властителе, полном юмора, силы и рыцарства, вероятно, выиграло выборы для его внука Карла.
Накануне большого события английский посол писал: «Все курфюрсты в замешательстве и страхе, потому что общественность склоняется на сторону короля Кастилии Карла».
Последние переговоры между курфюрстами произошли 27 июня. Первоначально они планировали еще дальше отсрочить выборы, возможно, в ожидании еще более высоких взяток, но в городе разразилась чума, а они были не совсем уверены, что рука Господа минует их августейшие особы.
Утром 28 июня все семеро – король Лайош прислал своим заместителем канцлера – пошли пешком в длинной, блестящей процессии к церкви Святого Варфоломея, чтобы присутствовать на мессе Святого Духа.
Отцы города Франкфурта после троекратного удара набатного колокола призвали народ направить молитву к богу, чтобы он не оставил курфюрстов своей милостью, «чтобы они выбрали короля, который служил бы всемогущему Богу, Священной Римской империи и всем нам».
Семеро принесли присягу на Святом Евангелии, что их сердца и руки чисты, что никакая ложь не запятнает их свободного решения. Они удалились в ризницу церкви и появились вскоре с улыбающимися лицами, чтобы объявить, что они, вдохновленные Святым Духом, единогласно выбрали Карла, короля Испании.
Отцы города Аугсбурга, города Фуггера, объявили день после выборов праздничным днем и взяли на себя расходы по роскошному фейерверку.
Два дня спустя известие об исходе выборов дошло до Мехелена в Нидерландах. Маргарита велела из одного конца страны в другой зажигать радостные иллюминации, устроила праздники и благодарственные молебны – «Te Deum» (Тебя Бога хвалим) – в честь ее господина и племянника.
В Париже, Лондоне и Риме известие было встречено значительно холоднее. В Лондоне лорд Майер отказался разрешить испанским послам устроить праздничную иллюминацию и велел нескольких слишком восторженных сторонников Карла бросить в Тауэр. Это, конечно, был досадный дипломатической просчет, который двор поспешил исправить, приказав торжественно исполнить благодарственный молебен «Te Deum» кардиналу Уолси, который был не очень доволен этим поручением.
Папа Лев Х тоже не чувствовал ни малейшей радости от всего этого. Папа Римский полностью вышел из себя, когда французский посол еще и поставил ему в упрек, что к концу выборной кампании он сам поддержал Карла. Папа заявил, что не было никакого смысла пробивать стену головой и, кроме того, «Императора я могу подстеречь с полным ртом слюней».
Когда в Риме во время официального чествования, пели торжественную мессу по случаю избрания Карла, появились только два посла – испанский и португальский.
Делегация под предводительством графа Фридриха фон Пфальца передала Карлу сообщение о его избрании императором в Молино дель Рей, куда он убежал от чумы. Что сказал и что чувствовал Карл в эти мгновения, не сообщается. Но наверняка, в сладкие звуки победы вмешалось несколько фальшивых тонов.
Испанцы, прежде всего, не были счастливы оттого, что были вынуждены делить своего короля с далекими странами, с которыми у них не было никакой внутренней связи. Еще меньше они были счастливы оттого, что Карл назначил регентом на время своего отсутствия чужака, а именно, своего земляка и прежнего наставника – Адриана из Утрехта[116]. Когда Карл созвал кастильский Кортес, чтобы решить вопрос о налоге, который покрыл бы издержки на его путешествие и коронацию, они начисто отказались. Позже, когда достаточно депутатов было подкуплено, чтобы проголосовать за введение налога, рассерженный народ атаковал их дома. До выплаты налогов дело так никогда и не дошло.
В самом деле, Карл, весной 1520 года покидавший морским путем Испанию, чтобы отправиться на празднование коронации в Аахен, заложил все до последней пуговицы и видел перед собой бесчисленное количество врагов. Выборы стоили ему свыше миллиона гульденов, что соответствует сегодня приблизительно 20 миллионам долларов. Больше половины от этого составляли взятки, остальное разные траты: пропаганда, зарплата агентов, секретарей и курьеров, жалованье войскам. Три курфюрста-епископа получили значительные суммы, вдобавок к тому доход за год; их окружение, даже слуги, получили богатые чаевые. Пфальцграф получил самую большую сумму, а именно 184 000 гульденов. Честному, старому Фридриху Мудрому из Саксонии, который ничего не требовал, простили долг. Маркграф Бранденбурга, который показал себя очень жадным и только в самом конце проголосовал за Карла, ушел с пустыми руками. Он был настолько взбешен таким исходом дела, что дерзко утверждал, будто он отдал свой голос «не по убеждению, а из страха». Никто не обращал внимания на его обвинения. Он настойчиво требовал выплаты взятки, он даже требовал инфанту Катерину, как часть оплаты за свой голос.
Карл в течение всей своей жизни так и не смог освободиться от долгов. Он вынужден был неоднократно нарушать свое обещание о выплате огромных долгов, которые он задолжал Фуггерам. Даже тогда, когда испанские корабли приплыли из Нового Света, доверху груженые сокровищами, доля Карла была только каплей на раскаленном камне.
Щепетильный и раздражительный, когда речь шла о финансах, Карл привык быть чрезвычайно придирчивым в денежных расчетах, особенно в маленьких суммах. Он не мог видеть, если хотя бы дукат тратился зря. Карл откладывал покупку новой одежды для своих пажей, хотя они ходили в довольно поношенном платье; и он замечал даже, если недоставало носового платка в его бельевом ящике.
Свидетель передал нам эпизод, когда Карл однажды, в более поздние годы, задержал смотр войск, когда внезапно пошел дождь. Император снял свою новую шелковую шляпу и, защищая, спрятал ее под свой плащ.
4. Цельный плащ
«Сир, Бог оказал Вам большую милость, и Вы теперь находитесь на пути к господству над миром, чтобы весь христианский мир собрать вокруг одного пастуха». Главный канцлер Гаттинара – Карлу V.
22 октября 1520 года Карл въехал в город Аахен, чтобы принять императорскую корону и стать Римским императором. Это было его первое появление в качестве центральной фигуры, этого крупнейшего смотра в Европе, публичного выступления императора, и он справился с этой задачей с достойным восхищения мастерством.
Торжественный въезд уже сам по себе, должен был убедительно показать всей Европе, что действительно самый подходящий кандидат удостоен звания императора.
Расстроенное положение его государственного бюджета не было заметно: испанцы, правда, отказались оплачивать расходы на коронацию, но Карл взял взаймы все необходимое у богатого города Антверпена.
Процессии понадобилось пять часов, чтобы пройти через городские ворота. Сотни слуг в ливреях и кареты с багажом возглавляли шествие, за ними следовали верхом тысячи аристократов, настолько богато наряженных, насколько им позволяли их средства. За 24 пажами в ливреях его двора – малиновых с серебряными и золотыми обшлагами – следовала группа музыкантов с большими барабанами и трубами, за ними шли полдюжины королевских шталмейстеров, которые бросали в глазеющую, топчущуюся на мостовой толпу, серебряные и золотые монеты.
Герольд торжественно шагал впереди в расшитом золотом и серебром камзоле, он нес жезл из позолоченного серебра, на котором восседал императорский орел. За ними шли курфюрсты и епископы, затем рейхсмаршал, который нес перед собой большой императорский меч, направленный острием верх.
Последним появился Карл. Поверх лат на нем был плащ из золотой парчи. Его лошадь, нервно пританцовывающая белая кобыла, казалось, едва касалась копытами земли. Карл восхитил своим искусством наездника толпу, стоящую в ряд по обеим сторонам улицы. Лучники его лейб-гвардии, следовавшие за ним, несли на своих камзолах его девиз, вышитый золотыми буквами: «Plus oultre».
Древний церемониал коронации совершался на следующий день в церкви Девы Марии. Торжественность и религиозный характер церемонии произвели на серьезного молодого короля глубокое впечатление. Карл должен был дважды лежать в позе распятого на ступенях алтаря, как священник при рукоположении в сан священника. Положив руку на святые реликвии, которые нашли в гробу Карла Великого – евангелие и ящичек с землей, пропитанный кровью мученика Стефана – он поклялся защищать империю и святую католическую церковь.
Архиепископ Кельна обратился к собравшимся и спросил: «Хотите ли вы видеть короля Карла императором и королем Рима, хотите ли вы повиноваться ему по слову святого апостола?» Толпа закричала: «Fiat!». Три архиепископа помазали ему лоб, грудь, спину и руки; потом они облачили его в императорские одежды, надели ему на пояс меч «Charlemagne» – «Карла Великого» и вручили ему скипетр и золотую державу, увенчанную крестом, в знак христианского суверенитета императора.
С того дня в Аахене жизненный путь Карла был определен. Он был полон решимости вновь осуществить средневековую идею о единой христианской империи и, как ее глава, он хотел мирно править Европой.
Портрет Карла V Габсбурга (Бернарт ван О́рлей)
Каким Карл предстал тогда перед толпой, мы можем видеть на портрете Бернарда ван Орлея[117]. У него угловатое жесткое лицо под усеянной бриллиантами бархатной шляпой, выступающий, загибающийся кверху подбородок, открытый рот, напряженно глядящие серо-голубые глаза. Это гладкое, бесстрастное лицо человека, которое в своей замкнутости ничего не выдает о нем. Поверх шубы надета цепь Ордена Золотого Руна.
Точно таким его, должно быть, увидел Лютер, в тот день после полудня, в апреле 1521 года, в большом зале Рейхстага в Вормсе.
Сразу после коронации Карл поскакал на юг вдоль Рейна в Вормс. Впервые он ступил ногой на немецкую землю. Он не говорил по-немецки, он был, как и некоторые до него, чужим князем на чужой земле. Ему ясно дали понять, что аура его императорской власти была весьма обманчивой и, что немецкие князья в своем желании разрушить ее, были едины. Накануне коронации он подписал «Выборную капитуляцию» – обещания, ограничивающие и уточняющие полномочия императора, которых он обещал придерживаться. Но, ни один император до него не подписывал документ, сформулированный с такой досадной точностью.
Карл, которому был двадцать один год, совсем неопытный в решении сложных государственных споров запутанной, разношерстной Западной Европы, появился в Вормсе, чтобы председательствовать на своем первом заседании Рейхстага и тут же был втянут в один из крупнейших кризисов во времена его правления, если не всей истории вообще.
В то время, как Лютер в октябре 1517 года прибил свои 95 тезисов на ворота дворцовой церкви в Виттенберге, Карл преодолевал тяжелый путь через дикие горы северной Испании, впервые путешествуя по своей империи, и тогда был еще жив его дед Максимилиан I. Искрой, которая разожгла спор, была продажа индульгенций, которую Папа Римский разрешил кардиналу Альбрехту, младшему брату курфюрста Иоахима из Бранденбурга. Честолюбивый церковный иерарх, который и без того уже владел двумя епископствами, хотел еще получить вакантное епископство Майнца, которое принесло бы ему не только солидный доход, но и почетную должность курфюрста. Папа Римский, усердно стремящийся раздобыть средства для строительства великолепной новой церкви над гробом Святого Петра в Риме, потребовал огромный налог при назначении на должность и дополнительную сумму за то, что Альбрехт незаконным образом уже владел двумя епископствами.
Торг за архиепископство взяли на себя Фуггеры, которые всегда были готовы помочь там, где речь шла о крупных суммах, и вскоре история пошла по кругу. Папа Римский первоначально потребовал 12 000 дукатов «за 12 апостолов», Альбрехт выступил с ответным предложением – 7000 дукатов «за семь смертных грехов». В конце концов, они сошлись, как заметил один шутник, на 10 000 дукатов «за десять заповедей».
Часть этих денег Альбрехт занял у Фуггеров. Чтобы собрать остальное, Папа Римский дал ему вышеназванную привилегию: продавать индульгенции, те удобные маленькие свидетельства, которые гарантировали его обладателю прощение грехов. Один чрезвычайно деловой доминиканский монах по имени Тетцель[118] продавал свидетельства с лотка по всей Германии. Он путешествовал в сопровождении агента Фуггера, который вел книги и заведовал кассой.
Безнравственность этой процедуры возбудила негодование Лютера, который своими 95 тезисами хотел вначале просто вызвать какого-нибудь профессора теологии на оживленную дискуссию. Однако, удары его молотка освободили в Германии и еще кое-где все подавленные чувства, которые были направлены против властей и недостатков церкви. Та церковь воспринималась, как «заграничная», потому что ее штаб-квартира находилась далеко, в Риме. Лютер за ночь стал знаменитым и это было делом его рук. Став смелым благодаря своей быстро завоеванной популярности, он градом обрушил удары на Папу и церковь, публично сжег папскую буллу, которая должна была смести его с пути, и писал и проповедовал дальше с неослабевающей яростью и горячностью.
Карлу пришлось иметь дело с этим взрывчатым веществом в первый же месяц после того, как он стал императором. На одной стороне был Папа Римский и Карл нуждался в его поддержке, духовный руководитель империи, он кричал о немедленном заключении под стражу Лютера, осуждении его за ересь с экстрадицией его в Рим. На другой стороне были широкие круги в Германии, симпатией которых пользовался Лютер, среди них даже курфюрсты, и Карл был обязан по условиям «Выборной капитуляции» прислушиваться к немцам на их родной земле.
По приглашению Карла – «нашему благородному, верному и уважаемому господину Мартину Лютеру» – пламенный профессор-теолог приехал в Вормс в двуколке, сопровождаемый герольдом императора и имея при себе охранную грамоту, подписанную Карлом.
Лютер появился после полудня 18 апреля 1521 года перед большой аудиторией, собравшейся в зале заседаний Рейхстага. Церковный судья архиепископа Триера экзаменовал его и, в конце концов, пригвоздил его вопросом: «Я спрашиваю Вас, господин Мартин, и отвечайте, не изворачиваясь и не уклоняясь: хотите ли вы отказаться от своих книг и содержащихся в них ошибок или нет?» Лютер ответил: «Если Вы, Ваше Величество, и князья хотите получить простой ответ, то я хочу дать его, не изворачиваясь и не уклоняясь. Если мои тезисы не опровергнут Словом Божьим из Священного писания, или ясными доводами – потому что я не верю ни Папе, ни церковному собору, так как они часто ошибались и противоречили себе, – то я не смогу и не захочу отказаться, потому что я не могу поступиться своей совестью. Боже, помоги мне! Аминь!» Он, якобы, добавил еще: «Здесь стою я, я не могу иначе».
В тот день до поздней ночи горели свечи в комнате Карла: молодой император сидел, наклонившись за столом, с пером в руке, и лично набрасывал ответ на вызов Лютера. Не было никакого сомнения в том, на чьей стороне был Карл.
Он ясно понимал, что церковь нуждалась в реформе, во что бы то ни стало, но она должна была прийти изнутри, на церковном соборе, Находившийся под глубоким влиянием Эразма[119], который в течение пяти лет был членом его собственного тронного совета и сопровождал его в путешествии в Вормс до Кельна, Карл сам должен был стать воплощением нарождающегося гуманизма и годами работать над компромиссом и примирением. У Карла на многое открылись глаза во время его двухлетнего пребывания в Испании, он увидел, какие церковные реформы провел талантливый испанский гуманист, кардинал Хименес де Сиснерос[120]. Но когда Лютер потрясал фундамент церкви, подвергая сомнению ценность святого причастия, и сомневался в свободе воли, не могло быть и речи о согласии.
Карл лично был воплощением церковной власти и церковного права. Он поклялся защищать единство веры в своей первой клятве, как рыцарь Золотого Руна и в своей последней, во время коронации и провозглашения его Римским императором. Он не мог допустить, чтобы узы, которые объединяли все народы Европы, были разрушены.
На следующий день, когда Карл спросил у курфюрстов их мнение о Лютере, они ответили, что еще не готовы сделать свое заявление. Тогда Карл зачитал им вслух свою собственную точку зрения на французском, своем родном языке: Величественно он призвал вернуться к общему наследию. «Я происхожу из длинной череды христианских императоров благородной германской нации и католических королей Испании, сыновей императора Австрии и Бургундии, которые все были до самой смерти верными сынами Священной Римской церкви. Они защищали католическую веру во славу божью».
Если Лютер произносил свои судьбоносные слова с глубочайшим убеждением, то и в выступлении Карла в защиту своей веры была не меньшая убежденность, обещание сохранить христианское единство: «Я решил отстаивать веру, которой придерживались мои предки. Один единственный монах, который противопоставляет себя тысячелетнему христианскому миру, должно быть, ошибается. Поэтому я полон решимости отдать за это мои земли, моих друзей, мою кровь, мою жизнь и даже мою душу».
В последующие три дня комиссия собиралась вместе с Лютером и попробовала еще раз сблизить позиции и избежать окончательного разрыва. Архиепископ Триера, который вместе с Максимилианом под алтарем собора в Триере раскрыл тайну цельного плаща Иисуса, умолял Лютера «не рвать цельный плащ христианства».
Но Лютер зашел уже слишком далеко, чтобы вернуться обратно. В конце концов, папский легат, кардинал Алеандр, издал указ об объявлении Лютера вне закона империи, обвиняющий его в осквернении святого причастия, супружества, отрицании свободы воли, «мятеже, измене, войне, убийстве, грабеже, поджоге и разрушении христианства».
В конце месяца Лютер снова покинул Вормс на своей двуколке. Он был взят в плен по дороге в Виттенберг людьми курфюрста Саксонии и заключен в замок в Вартбурге, для его собственной безопасности.
Немного позже, после окончания заседания Рейхстага, Карл отправился в Нидерланды, в места своего детства.
Он находился в положении, которое стало ему довольно знакомым в течение всей его жизни: в положении человека, который только что преодолел пропасть и замечает, что у его ног разверзается еще большая. В том самом месяце апреле, в котором он повстречался с Лютером, он столкнулся с проблемами, которые были намного страшнее, чем твердолобый еретический монах.
В его испанском королевстве вспыхнула гражданская война, вызванная враждебностью испанцев по отношению к бургундцам, которые правили в отсутствие Карла. В том же месяце апреле королевские войска в Испании выиграли решающую битву против восставших испанцев и добились победы, хотя Карл получил эту весть только недели спустя.
Карл, с момента своего избрания, непрерывно пытался избежать войны с Францией. На той самой неделе, когда Лютер прибыл в Вормс, французский посол покинул город, задыхаясь от ярости, и король Франциск объявил Карлу войну – первую в длинной череде войн, которые во времена правления Карла вспыхивали снова и снова.
Но гражданская война в Испании и война против заклятого врага Габсбургов были не единственной его заботой: были еще и турки. Новый, могущественный, молодой султан Сулейман[121], который позднее был назван «великим», тоже взошел на трон. Турки, полные воодушевления и энергии, продвигались на Балканы. Они должны были еще до конца лета 1521 года завоевать Белград – ворота к равнине Дуная и к сердцу Европы. Габсбургские кронные земли должны были под конец правления Карла стать щитом Европы против османского нашествия.
В Вормсе, вдобавок, умер от чумы Шевре, ближайший друг и советчик Карла. С этого момента он должен был один принимать все решения.
Нужно было еще урегулировать семейные дела. Карл переписал центральные австрийские кронные земли на своего брата Фердинанда, еще на той неделе, когда он встретился с Лютером. Фердинанд должен был в отсутствие Карла исполнять обязанности правящего монарха империи – важный шаг в семейной истории Габсбургов, потому что это братское деление образовало ростки для последующей, разделенной надвое империи Габсбургов. Фердинанд поскакал из Вормса в Линц на Дунае, где должна была состояться его свадьба с принцессой Венгрии Анной, и где он впервые в жизни должен был увидеть свою юную сестру Марию.
Карл вначале хотел присутствовать на свадьбе у обоих – у Фердинанда и Марии – и принять участие в сопровождающих свадьбы праздничных торжествах, но вновь государственные дела были важнее удовольствий, и он возвратился в Нидерланды.
Возможно, не случайно сдержанный, замкнутый Карл как раз этой осенью бросился в короткую, но страстную любовную связь.
Может быть, здесь был замешан кто-то? Кто знает? Венецианский посол сообщил о курьезном происшествии, которое произошло в сентябре в Брюсселе за столом у Карла. Молодому императору принесли блюдо с мясом, приготовленным точно на его вкус, но он не притронулся к кушанью и его отнесли на один из нижестоящих столов, как было принято. Когда мясо разрезали, внутри нашли «небольшой пузырь, наполненный пудрой, волосами и другими микстурами…» Волнение и замешательство во дворце и в городе. Повар Карла и трое его слуг сразу же были схвачены по подозрению в попытке отравления. Но те, кто знали о таких вещах, среди них личный врач Карла, заявили, что это не яд, а любовные чары.
Вскоре после этого, Карл впутался в приключение с фламандской девушкой, о которой ничего не известно, кроме имени – Иоханна ван дер Гейнст[122] из Ауденарда. От этой связи родилась дочь[123], ее крестили в честь тети Карла, правящей королевы Маргариты, и передали верным слугам, которые воспитали ее как ребенка княжеского рода.
Иоханна ван дер Гейнст
Из Нидерландов Карл поплыл домой, в свое измученное беспорядками королевство Испанию, где он оставался в течение семи лет.
5. Годы триумфа
Карл поднимался шаг за шагом на блестящую вершину обновления мира, за то десятилетие, которое последовало за его коронацией в Аахене: это были двадцатые годы столетия, и ему было двадцать лет.
За эти десять лет он имел счастье победить всех своих врагов, кроме одного. Даже сам Макиавелли не мог сказать ему, как покончить с Лютером.
Он бился с французами за контроль над Италией и выиграл. В сражении у Павии в двадцать пятый день рождения Карла, французы были побеждены, а их король был взят в плен.
Франциск почти на год был заключен в тюрьму в Мадриде, пока шли переговоры о выкупе. Карл настаивал на условиях мира, при которых возвращалась та часть бургундских земель его бабушки, которыми французский король Людовик XI овладел в 1477 году: старое ядро Бурбонов со столицей Дижон, где были похоронены герцоги Бургундские. Франциск I долго отказывался, потом заболел, ему давно уже надоело находиться в заключении и он, наконец, согласился и поставил в январе 1526 года свое имя под договором в Мадриде. Кроме того, он был готов принять участие вместе с Карлом в крестовом походе против турок и, в знак верности договору, жениться на сестре Карла, Элеоноре, вдове португальского короля.
Конный портрет Карла V
Карл сопровождал короля Франции часть его пути до побережья. Когда Карл протянул ему на прощание руку, он спросил:
«Вы знаете, что Вы обещали?»
«Будьте спокойны, брат мой, – отвечал Франциск, – я намерен все сдержать и, если вы услышите обо мне что-то другое, можете считать меня трусом и негодяем!»
Но через несколько недель Франциск отказался от договора и заявил, что он был вынужден его подписать под давлением. Уже из своего мадридского заточения Франциск тайно отправил письмо султану, в котором он просил помощи у турок. К тому же, он уговорил нового папу, Климента VII[124], объединиться с герцогом Милана, республикой Венеция, Швейцарией и Англией и образовать лигу против императора.
Возмущенный Карл объявил, что Франциск не джентльмен и предложил ему уладить разногласия в личном поединке. Он писал с упреком в послании папе: «Некоторые говорят, что Ваша Светлость освободила короля Франции от клятвы, в которой он обещал Нам соблюдать договоренности. Мы не хотим этому верить, потому что это нечто такое, что викарий Христа не сделал бы никогда».
Викарий Христа все же сделал это.
Карл, между тем, как всегда нуждаясь в деньгах, не мог оплачивать свою армию в Италии. Зима 1526—27 года была ужасной в северной Италии. Ледяные дожди ливнями лились с неба; война и оккупация разорили страну. Войска, которые долго не получали жалования, рыскали там и сям, были голодны, оборваны и босы.
Недалеко от Болоньи императорская армия взбунтовалась и, когда генерал Фрундсберг[125], который привел немецкое наемное войско в Италию, предложил солдатам все деньги, которые он смог наскрести, обещая скоро добавить еще, люди взбесились, угрожали ему пиками и кричали: «Деньги! Деньги!». Старый генерал упал в обморок с барабана и умирающим был доставлен обратно в Германию. Командование взял на себя кронный полководец Шарль де Бурбон[126], кузен французского короля. Он перешел на сторону императора и попытался занять денег у Папы для оплаты войска. Папа Римский неблагоразумно отказал.
Императорские наемные войска, пополнившись всяким сбродом с итальянского полуострова, продвигались с юга к Риму, гонимые голодом, гневом, жадностью и суевериями. Немецкие сторонники Лютера считали Рим настоящим врагом религии: «Вавилонская проститутка», как сам Лютер называл город, «резиденция Антихриста».
Вечером 5 мая 1527 года наступающие императорские войска увидели на горизонте Вечный город, как раз, когда заходящее солнце погрузило в сверкающее золото тысячи куполов и башен – достаточно золота, чтобы заплатить тысячам армий.
В предрассветных сумерках следующего дня императорские наемные солдаты бешено помчались, как стая голодных волков, на валы города, преодолели их и обрушились на самый цивилизованный город мира. Коннетабль Бурбон был одним из первых, кто штурмовал стены. Его белый плащ представлял собой хорошую мишень. Выстрел из аркебузы – скульптор Бенвенуто Челлини[127] приписал себе честь этого выстрела – сразил его наповал. Императорская армия оказалась полностью неуправляемой.
