332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Дорис Лессинг » Шикаста » Текст книги (страница 15)
Шикаста
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:09

Текст книги "Шикаста"


Автор книги: Дорис Лессинг






сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Что делать? Уже поздно, у меня сил не осталось, но надо идти, искать.

Далеко идти не пришлось. Дойдя до кустов, я увидел несколько танцующих в воздухе шариков разного цвета; как будто играли в какую-то групповую игру, вроде пятнашек, живые существа, сталкиваясь и разлетаясь, гоняясь друг за другом и ускользая. Я вдруг понял, что некоторое время стою неподвижно, следя за полетом этих дразнящих друг друга пузырей. Я заставил себя сдвинуться с места и скоро обнаружил сидящих среди кустов на теплом белом песке Бена и Рилу. Они счастливо улыбались, следя за шарами.

– Рила, Бен! – крикнул я. Пришлось повторить зов, ибо они меня не услышали.

Приблизившись, я оказался непосредственно под шариками: Они оказались прозрачными или полупрозрачными, сверкающими сквозь оболочки живыми искорками всех цветов радуги. Оторвать внимание парочки зрителей от феерической игры было делом нелегким. Я заметил, что Рила что-то сжимает в кулаке, заставил ее разжать руку. Она умудрилась поймать один из летающих шариков, в ее руке он потерял форму, цвет и сияние. Бесформенная вещица в ее ладони медленно восстановила шарообразность, подпрыгнула и снова смешалась с носящимися в воздухе собратьями. Рила и Бен на меня по-прежнему реагировали весьма слабо и заторможенно. Я подхватил обоих под руки и потащил прочь. Они спотыкались, оглядывались – как тогда, в кипящих песках. Опомнившись наконец, Рила накинулась на меня, обвиняя в том, что я их бросил. Я не выдержал, рассмеялся. Засмеялся и Бен, но Рила продолжала ругаться.

Я снова нашел Рани, поручил Рилу ее заботам. Под непрекращающееся причитание Рилы взял Бена под руку и повел мимо очереди. Он осознав, что время пришло, и явно испугался, посерьезнел.

– Надо, Бен. Ты должен. Время пришло.

Он вздохнул, закрыл глаза, вцепился в меня обеими руками. За нами извивались длинные очереди ожидающих. Когда – то никаких очередей здесь не было, но войны, болезни сжирали людей, появлялись новые возможности. Некоторые в этих очередях маялись еще со времени моего входа в Зону 6 в ходе этого посещения, перешли на Шикасту, пали жертвой войны, несчастного случая, болезни и снова появились здесь. Мы с Беном шагали вперед, к клубящейся впереди дымке, оставляя очередь позади. Вот мы встали перед пульсирующим туманом и пульсирующей тишиной. Пришла пора собраться, сосредоточиться. Ничто не поддерживало нас, кроме отпечатка Сигнатуры, проявляющегося как клеймо на коже при нагревании или под давлением. Мы как будто доверялись чему – то непостижимому, добровольно уничтожали себя.

Ощущалось в нас какое-то сходство с теми храбрыми душами на Шикасте, которые, веря в правоту своих устремлений, бросали вызов жестоким правителям, полностью сознавая, что идут на гибель, на пытки духовные и физические, на лишения. Но они верили в свои возможности.

Перед нами материализовались два сгустка бродящей смеси, и я скользнул в один, а Бен в соседний, отказываясь от себя. Наши души обрастали плотью; умы, суть жили ни на миг не замирающей жизнью; но память уже ускользала.

Должен признать, что момент этот в высшей степени неприятен. Вплоть до паники. Кошмарные миазмы Шикасты сомкнулись вокруг меня, и последним напряжением воли я послал это сообщение.

ДОКУМЕНТЫ, ОТНОСЯЩИЕСЯ К ДЖОРДЖУ ШЕРБАНУ (ДЖОХОРУ)
Из дневника Рэчел Шербан

Время приспело. Чем больше думаю, тем больше я в этом убеждена. Сообщила Джорджу, и он велел сначала разобраться с фактами. Так вот, фактов у меня предостаточно.

У меня двое старших братьев, Джордж и Бенджамин, оба на два года старше меня. Они близнецы. Не настоящие, разнояйцевые. Меня зовут Рэчел. Мне четырнадцать.

Отца нашего зовут Симон, а мать – Ольга. Наша фамилия Шербан. На самом деле – Щербаньски. Но это, видишь ли, здешним не по уму. Дедушка сменил фамилию, прибыв из Польши во время войны. Второй мировой. Они с бабушкой смеялись, вспоминая, как здешние ломали языки на нашей фамилии. А я злилась, когда это слышала. Ничего смешного в этих дураках англичанах я не вижу. Дедушка был еврей. Но бабушка не еврейка.

Наше образование явно отличается от обычного. Для того, чтобы это написать, мне пришлось многим поинтересоваться. В том-то все и дело.

Для начала, родились мы все в Англии. Родители наши работали в большой лондонской больнице. Мать врач, отец администратор. Но потом они решили переехать в Америку, потому что Англия – непролазное бюрократическое болото. Они, правда, не говорили, что, мол, ноги их больше не будет в Англии, что там невозможно жить и все такое. Нет, в Англии просто невозможно работать. Из Америки мы переехали в Нигерию, потом в Кению, а оттуда в Марокко. Где и сейчас находимся. Обычно родители работают вместе в больнице, в экспедиции и все такое. Мы все знаем об их работе. Они нам все подробно, не спеша растолковывают, что к чему и почему. Взявшись за перо, я поняла, что мало в каких семьях так принято. В том-то все и дело. Иногда мать моя, Ольга, направляется куда-то и берет меня с собой. С малых лет. Смешно, но мне это нравится. Мне захотелось спросить ее почему. Я спросила. Она ответила:

– В странах, где они еще не обюрократились, такое возможно. – И добавила: – Это не Англия, здесь детей любят.

Родителям нашим в Англии многое не нравится. Но все же они нас туда то и дело посылали.

Учились мы много и много чему, но школу толком не посещали. Я знаю французский, русский, арабский, испанский. Ну и, само собой, английский. Отец обучал меня математике. Мать подсказывает, что прочитать. В музыке я тоже разбираюсь, потому что родители играют и все такое.

Братья тоже иногда с матерью, но сейчас чаще с Симоном. Он берет их на семинары, на лекции, на конференции. Иногда мы ходим в школу по году, а то и по два.

В Кении так и было. Директор школы наш знакомый. Он нас переводил из класса в класс, вроде, чтобы подобрать условия, и все такое. На самом деле, чтобы мы больше выучили. Он и с другими такое проделывал, с приезжими и со своими, кенийскими тоже. Он сам кикуйю. Мы там основательно поднаторели в мировой истории, в международной экономике. Ну, и отдельно с нами учителя все время занимались и все такое. Большое дело, что по такой сумасшедшей системе тебе не надоедает учиться. Иногда, правда, до чертиков хотелось осесть на одном месте, подруг завести и все такое. Друзья-то у нас были, да все время в других странах.

На каникулы нас в Англию посылали три раза. Жили мы в Лондоне и на ферме в Уэльсе. Научились там ухаживать за животными и узнали, как что растет. Джордж провел в Англии целый год, с декабря по декабрь, чтобы познакомиться с временами года. Бенджамин отнесся к этой идее скептически и не захотел присоединиться к брату. На него тогда хандра напала, и все такое.

Мне жалко было, что Джордж на целый год уехал.

Правду сказать, я очень ревнивая. В том-то все и дело. Маленькой ревновала к близнецам. Они-то вместе, а я одна. А когда они вместе, они меня не замечали. Джордж хоть иногда обращал внимание.

Бенджамин, когда был помладше, всегда к Джорджу льнул. Все думали, что Бенджамин младше брата. Они очень разные, Бен чаще такая бука. Джордж всегда его подбадривал, а тот дулся и сматывался куда-нибудь в угол. Но потом возвращался и старался, чтобы Джордж его заметил. И Джордж его замечал. А я ревновала.

И сейчас ревную.

Когда Джорджа не было целый год, я думала, Бенджамин обратит на меня внимание. Но ошиблась. Мне, вообще-то не очень-то и хотелось, мне Джордж нужен был.

А теперь я перейду к тому, что помню из детства.

Я собираюсь изложить свои теперешние мысли о том, что случилось тогда. Не тогдашние свои мысли.

Когда мы жили в Нью-Йорке, квартирка у нас была маленькая, все дети спали в одной комнате. Однажды ночью я проснулась и увидела, что Джордж стоит у окна, смотрит наружу. Двенадцатый этаж. Как будто он с кем-то разговаривал. Я думала, он играет, хотела присоединиться. Но он велел мне замолкнуть.

Утром за завтраком я наябедничала, что Джордж дежурил ночью у окошка. Мать обеспокоилась.

После завтрака Джордж велел мне никому ничего не говорить. И потом, когда отец или мать об этом спрашивали, я отвечала, что наврала, пошутила. Но и после этого сколько раз было, что я проснусь, а он не спит. И обычно стоит у окна. Я не притворялась, что сплю. Знала, что он не будет сердиться. Раз я спросила, с кем он там разговаривает. Он сказал, что не знает. С другом. Выглядел он обеспокоенным. Но не несчастным.

Бывало и с ним такое. Но не так, как с Беном. Тот, если не в духе, то все должны это замечать, ахать, охать и вокруг него на цыпочках бегать. А Джордж просто молча отходил в уголок, делал вид, что книжку читает, журнал просматривает. Иногда я видела, что он плачет. Или сдерживает слезы. Он знал, что я это вижу, и молча тряс головой. Не так, как Бен. Тот иной раз даже драться лез, и все такое.

А вот что случилось в Нигерии. У мальчиков там была своя комната, а у меня своя. Мне это страшно не нравилось, не хватало Джорджа. Если в одной комнате, то он все же рядом, а тут… Но однажды ночью он ко мне пришел. Я проснулась. Он сидел на полу на соломенной циновке, склонившись к моей москитной сетке. Я высунула голову из-под сетки. В комнату заглядывала луна, и я увидела, что лицо его блестит от слез. Плакал он, впрочем, бесшумно.

– Какой ужас, Рэчел, – сказал он мне и повторил: – Какой ужас, какой ужас…

Я, когда поняла, что он бормочет, принялась его утешать, что скоро мы из Нигерии уедем в Кению, что там лучше. Но он не Нигерию имел в виду. Он пришел ко мне, потому что чувствовал себя одиноким, это я поняла сразу. Но чем я могла ему помочь? Еще я вскоре догадалась, почему Бен частенько такой вздорный. Джордж хотел, чтобы брат его понял, но Бенджамин не был на это способен и злился.

В Кению мы переехали, когда мне исполнилось восемь.

Джордж спал на веранде. Климат в Кении здоровый, завидный климат, не то что в Нигерии. Джордж любил оставаться наедине со звездами. Конечно, он часто не спал ночью, но не хотел беспокоить родителей. Я иногда вылезала на веранду из своего окошка и заставала его сидящим на балюстраде. Дом наш стоял на возвышенности, на окраине Найроби. Прекрасный дом, прекрасный вид. Мы сидели, смотрели в небо, оглядывали освещенный луной пейзаж. Чаще всего молчали. Однажды мимо шел африканец. Увидев нас, он задержался.

– Хо-хо, молодые люди, смотрю, не спится вам, – сказал он, засмеялся и зашагал своей дорогой.

Джорджу этот эпизод понравился.

Я вскоре начала клевать носом.

– Хо-хо, молодая леди, засыпаете, – пробормотал Джордж, поднял меня на руки и понес к окну, делая вид, что надрывается от тяжести.

На самом деле мы оба надрывались от усилий сдержать смех. Мне нравилось сидеть с ним ночью на веранде.

Мне запомнилось, что Джордж сказал однажды. Накануне родители принимали гостей. Важная публика всех цветов кожи: черные, белые, коричневые. На меня это не произвело никакого впечатления, потому что я с раннего возраста привыкла к тому, что все люди разные. Иногда мы оказывались единственной белой семьей в округе.

Они что-то праздновали, а мы, дети, помогали с напитками и едой. Родители всегда привлекали нас в таких случаях. Бенджамину это очень не нравилось. Он все время ворчал, что на то у нас слуги есть.

Во время той вечеринки Джордж угадывал мои мысли и улыбался. Его улыбка означала, что он со мной согласен. А думала я, что все эти взрослые, кроме наших родителей, дураки и задаваки.

Этой ночью на веранде Джордж вдруг сказал:

– Тридцать человек было.

По его тону я поняла, что он имел в виду. Как обычно, я думала, что в точности понимаю его, отличаясь в этом от Бена. Но тут он сказал нечто, чего я не ожидала. Я эту ночь запомнила, потому что много плакала. По двум причинам. Первое – потому что я не всегда его понимаю, а лишь чаще, чем Бенджамин. Второе – что Джорджу так одиноко.

Джордж сказал:

– Чашечки, бокальчики, стопочки, стаканчики, и прошу вас, и пожалуйста, и будьте так добры…

Я улыбалась, видя то же, что видел он.

Но тут брат продолжил:

– Тридцать лопающихся мочевых пузырей, тридцать жоп с дерьмом, тридцать носов с соплями, тысячи потовых и сальных протоков выделяют липкую слизь…

Он произнес это резко, зло, и я расстроилась, так как решила, что он сердится на меня.

Джордж продолжил расписывать комнату, полную мочи, дерьма, соплей, пота, сала, раков, инфарктов, бронхитов, пневмоний. Добавил триста пинт крови, сдобрил их формулами вежливости, перешел на личности:

– Да-да, миссис Амальди, благодарю, мистер Волбек, прекра-а-асно, миссис Шербан… Ах, как я рада, дорогой министр Моботе, а я все же важнее, чем ваше толстомордие…

Я видела, что брат злится, что он расстраивается, что он чем-то обеспокоен. Джордж кусал губы, заламывал руки. Наконец заплакал.

– Какой ужас… Ужасный мир… Ужасный…

Я совсем пала духом и, улегшись в постель, заплакала в подушку.

На следующий день Джордж проявлял ко мне повышенное внимание, играл, но мне это не очень понравилось, потому что он обходился со мной, как с маленьким ребенком.

Я еще не описала, как мы выглядим. А выглядим мы по – разному. Друг на друга совсем не похожи. Родители говорят, так гены смешиваются.

Прежде всего, Джордж. Он худой и длинный. Глаза темные, волосы черные, прямые. Кожа белая, но не такая, как в Европе, скорее слоновой кости. В Египте и здесь, в Марокко, много народу с такой кожей. У Джорджа сказываются индийские предки.

Теперь Бенджамин. На Симона смахивает. Тяжеловат. Вырастет – разжиреет и все такое. Волосы каштановые, глаза серо-голубые. Кудрявый, как девчонка. Загар на лету хватает, красновато-коричневый.

А я больше похожа на Джорджа. К сожалению, не такая стройная, но волосы темные. Глаза карие, как у матери. Кожа оливковая, даже без загара. В Англии никто не обращает на меня внимания, потому что во мне нет ничего необычного. Думают, я испанка или португалка. И здесь на меня никто не глазеет, потому что не видят во мне ничего особенного. Все пялят глаза на Бенджамина.

Все для нас изменилось после того, как Джордж провел год на ферме в Уэльсе. Ольга и Симон все время тормошили меня, чтобы я не чахла по Джорджу, занимали меня французским, испанским и гитарой. Я не чахла, но мне было одиноко. И когда Джордж вернулся, я так и осталась одинокой. В Уэльс он отправился в тринадцать, а вернулся уже четырнадцатилетним. Он вырос. Я этого тогда не понимала, сообразила уже потом.

И Бенджамин тоже хандрил, в школе валял дурака, учился плохо. Вернувшись, Джордж восстановил отношения с Бенджамином, у него получилось. Но я-то видела, что Джордж вырос, а Бен этого не замечал. Он всегда из кожи лез, чтобы Джордж его похвалил, выделил. Родители всего не видели. Не потому, что не обращали внимания. Конечно, дел-то у них всегда было по горло, но и нами они занимались много, нашим воспитанием и все такое. Но сестра видит больше, чем родители. От этого никуда не денешься. Мелочи от них ускользали.

Теперь я понимаю, что родители отправили Джорджа на год в Уэльс не только для того, чтобы изучать времена года, но и с целью оторвать Бенджамина от Джорджа. Но мне кажется, что от этого лучше не стало. Бенджамин завидовал Джорджу, которому дали что-то такое, что не дали ему. Хотя он и отказался ехать, сам не хотел и Джорджа демонстративно презирал как батрака на ферме. Бенджамин у нас сноб. Любит задаваться.

Теперь я вижу, что раньше много не замечала, не понимала. Всю жизнь, что ли, будет это теперь до меня доходить? А раньше казалось, что и замечать-то нечего, все, как на ладони.

Вернувшись, Джордж все спрашивал меня: что здесь произошло? Расскажи, что здесь без меня происходило. Я рассказала ему о своих занятиях испанским и французским, сыграла на гитаре.

Брат с трудом сдерживал раздражение. Нет, сказал он, я имею в виду не только тебя. Тогда я рассказала ему о Бенджамине, хотя о Бенджамине-то Джордж и сам все знал, они ведь все время вместе. Брат молча глядел в сторону, и я поняла, что опять он услышал не то, что хотел. Я рассказала о матери, которая как раз работала над организацией новой большой больницы, а отец ей в этом активно помогал. Это уже ближе, однако все равно его не удовлетворило. Джордж сказал, что наша семья еще не весь свет, есть вещи и поважнее. Я смутилась, запаниковала. Со мной всегда так, когда Джордж мной недоволен. Я принялась бормотать о том, что слышала от отца с матерью, но он уже утратил ко мне интерес. Брат, конечно, не грубил мне, обращался ласково, но думал уже о другом. Он сошелся с группой парней из колледжа, они много шумели, и он тоже; даже не верилось, что это брат мой Джордж. Но толковали они о том, что меня не интересовало.

Я стала прислушиваться к разговорам родителей об обстановке в мире, записалась в школе в кружок текущих событий, обращала внимание на информационные программы и выпуски новостей.

Наша семья в этом отношении отличается от других. Куда ни глянь, все сейчас страстные приверженцы какой-нибудь партии. Или притворяются. Это тоже сразу видно. Родители часто повторяют, что винить этих людей нельзя. Вопрос выживания. Людям не всегда нравится, когда они такое слышат. Однако Симон с Ольгой к политике относятся с неприязнью. Они заняты конкретными делами, своими больницами. Они об этом нечасто говорят, только с близкими знакомыми.

Но и когда они молчат, тоже все понятно. А все вокруг с головой ушли в политику, и родители чувствуют себя не в своей тарелке. Все равно, как атеист в Средние века.

Англия. Первые два раза мы, дети, ездили туда еще до установления диктатуры. Ничего особенного в глаза не бросалось, разве что все шло вкривь и вкось. Но в третий раз уже не хватало продуктов. Даже на ферме мистер Джонс и миссис Джонс беспокоились. Я расспрашивала Симона и Ольгу, и они сказали, что многих арестовывают, что арестованные пропадают бесследно. Ну, об этом я уже слышала. И безработные, особенно молодые, бушуют, хулиганят. Пока их не заберут в армию или не посадят. В Уэльсе и в Шотландии то же самое, хотя они вроде и независимы. Диктатор попытался выгнать из Англии всех иностранцев. Родители столкнулись с трудностями, отправляя Джорджа туда на год. Мать говорит, что пробить поездку помогли лишь «особые отношения». Хотя мы все считаемся англичанами. Я узнала, сколь важная штука эти «особые отношения».

Америка. Ольга и Симон утверждают, что эта страна богатая, кризис в ней замаскирован. Но я помню очереди за хлебом. И, как Ольга говорила, там точно так же буянят безработные, бьют витрины, поджигают автомобили. И когда мы там были, видели военных и лагеря. В Нигерии все иначе, потому что страна бедная. Может, это лучше, чем сначала быть богатым, а потом обеднеть. В Нигерии на каждом шагу голодные и больные. Тогда мать как раз начала брать меня с собой. Мы посещали больницы и лагеря беженцев. Я тогда впервые видела эпидемию. Конечно, у меня были сделаны необходимые прививки и все такое. Но никто не знал, что за болезнь свирепствовала в то время, и, между прочим, так с ней толком и не определились по сей день. Задним числом я дивлюсь храбрости Ольги, тому, что она везде брала нас с собой. Сейчас мама говорит, что приучала нас быть готовыми ко всяким неприятностям.

В Нигерии безработных встречалось меньше, здесь люди так или иначе сохраняли связь с землей. В Кении примерно то же самое. Ольга и Симон работали с большими коллективами медиков в лагерях беженцев из районов, пострадавших от неурожаев. И здесь много молодежи, и на этих молодых людей тоже напяливали военную форму. Армии росли повсюду, просто потому, что куда-то надо было девать безработных. В Египте есть кое-какие местные особенности. Бедность вопиющая. Болезни, как же без них. Лагеря беженцев, гуманитарная помощь. Парни бегут по улицам, поджигают дома, машины, грабят лавки. Я боялась, что сожгут наш дом. Два дома на нашей улице сгорели. Везде горели дома. Вводятся войска… Теперь мы в Марокко. Снова местные отличия, но по сути-то… Слова другие, вещи те же. Бедняки, солдаты, дефицит…

Что-то не тянет меня писать о политике. Вообще-то я собиралась. Партии, правительства, все такое. Но, похоже, что, по сути-то, везде все одинаково. Хотя в Америке – демократия, Британия – социалистическое государство, Нигерия – «гуманная диктатура», как выразилась Ольга. Кения – свободная развивающаяся страна или же «гуманная олигархия», опять по выражению моей матери. Марокко – «исламское свободное социалистическое развивающееся государство», тоже очень гуманное, что бы это ни означало. Воспитали нас не без странностей. Почти все сейчас повсюду одержимы политикой. Приходят гости, начинают что-то страстно, увлеченно рассказывать, а мы с Джорджем едва сдерживаемся, чтобы не захохотать, а то и из комнаты выскакиваем. И так в каждой стране, какое бы правительство в ней ни правило. Мать и отец, конечно, к политике непричастны, но они всегда на службе правительства. То есть, вроде бы, должны это правительство поддерживать, и посетители хвалят правительство, чтобы польстить моим родителям. Скука смертная.

Особые отношения. Вижу, как они важны. Раньше я этого не понимала. «Раньше» засасывает меня, я пишу сейчас, но продолжаю сползать в это «раньше», в свои тогдашние настроения, воззрения и все такое.

Прежде всего, вспоминается Хасан. Он появился в доме вскоре после того, как Джордж вернулся из Уэльса. Мой брат сразу тесно подружился с Хасаном. Это кажется странным, хотя ничего странного и не произошло. Хасан – один из многих наших посетителей, он из Медицинской ассоциации. Но он сразу стал другом Джорджа. Мы об этом не слишком задумывались. То есть я не слишком задумывалась, потому что такое уже однажды было.

Первый раз – в Нью-Йорке. Джорджу было всего семь. Нас часто навещала женщина, гуляла с Джорджем, многое показывала и рассказывала ему. Бенджамин разок с ними тоже вышел, но больше не захотел. Она ему не понравилась. Я спросила Джорджа, что они делали, и он ответил: «Да, так, говорили о разном». Тогда я об этом не задумывалась, а теперь вспоминается. Потом каникулы в Уэльсе, мы втроем. И человек из Шотландии, какой-то специалист по фермерскому хозяйству. Он Джорджа брал на рыбалку и еще куда-то. Тогда я на это не обращала внимания, а теперь жалею. Бенджамин раз увязался с ними, но больше не захотел. Ему всегда все казалось скучным. Манера поведения, мимикрия. Я пытаюсь припомнить, приглашали ли меня. Почему я не ездила с ними? Хорошо помню, что мне так нравилось на ферме, что не хотелось никуда отлучаться, не хотелось выходить за территорию. Но помню прогулку с Джорджем и этим человеком. В нем было что-то особенное. Джорджу он нравился. Звали его Мартин. Потом Нигерия, эпидемия, родители заняты, но нас с собой не берут. С нами занимаются домашние учителя. Один, из Кано, учил нас математике, истории и арабскому. И еще он тренировал нашу наблюдательность. Этому он уделял особое внимание. Он занимался со всеми нами, но Джордж часто с ним гулял. В Кении с нами после школы тоже занимались учителя. И здесь Джордж тоже как-то всегда выделялся.

Я спрашивала мать. Еще чуть ли не вчера спрашивала. Она сразу понимала мои вопросы, чуть ли не с первого слова, ожидала их и заранее обдумывала ответы. Она очень внимательно относилась к моим вопросам. Я сравнивала ее отношение с отношением других матерей к вопросам своих детей. Моя мать всегда считала, что вопросы детей следует принимать всерьез.

Я сказала ей, что все записываю. Она не удивилась. Конечно же, она знала. Я сказала, что по мере записи лучше понимаю факты. Она рассказала о Мартине, о других учителях, о той женщине в Нью-Йорке. Однако, закончив подробный рассказ о них, Ольга подытожила его ответом на вопрос, который я не задавала: «Не знаю. Рэчел».

Дело происходило в маленьком домике с плоской крышей. Этот дом нам нравился гораздо больше, чем квартира в многоэтажке. Находилось наше жилье в квартале, где проживало местное население, «туземцы», приятные люди, со многими из которых мы подружились. Ночью часто спали на крыше. Лежали на матрасах, глядели на звезды, разговаривали. Лучшее время для нас всех. К тому же вся семья вместе, нечасто такое случается. Отец, к примеру, вот-вот опять уедет, где-то открывается новая больница с докторами «всех сортов», как выражается Бенджамин, имея в виду все цвета кожи. Отец постоянно в работе.

Несколько комнат первого этажа нашего дома, с земляным полом, выходят во двор. Дом не для «нашего уровня», другие белые называют нас «эксцентричными», но уж лучше я буду эксцентричной, только бы лежать ночью, глядя на звезды.

Мать сидит во дворе, пишет отчет в ВОЗ. Двор общий на несколько семей. Шумно, рядом играют дети, но мать работает, шум ей не помеха. Она сидит на подушке на краю довольно невзрачного водоема рядом с керамическим горшком, в котором бушуют пышным цветом лилии. Я сижу рядом, на мостике возле того же пруда.

Я не нарушала молчания после этого ее «Не знаю, Рэчел». Сижу, жду. На всякий случай. Может быть, она больше ничего и не скажет. Это я тоже пойму. Мы хорошо понимаем друг друга, «читаем мысли».

– Что ты об этом думаешь? – вдруг спросила она, не поднимая головы, не отрывая взгляда от бумаги.

Надо признать, я удивилась. Она спросила тихо, голосом не испуганным, но как будто растерянным, как будто ища у меня разъяснения. Похоже, она не удивилась бы, если бы я ее просветила.

– Ну, Ольга, тут что-то, по-моему, очень занятное. Смех, да и только, – ответила я, не раздумывая долго.

– Да, – кивнула она. – Да. да.

Мы замолчали. Она оторвалась от своей писанины. Время не казалось подходящим для серьезного разговора. Из-за детей. Какой-то карапуз сиганул в пруд, я едва его успела поймать на краю водоема.

– До меня только сейчас дошло, совершенно внезапно, как будто озарило, что что-то уже давно как-то не так. – сказала я наконец.

– Да, это началось, когда ему было семь.

– С той женщины в Нью-Йорке?

– Ее звали Мириам.

– Она еврейка? – Да.

– Это, конечно, неважно, какого они все рода-племени.

– Неважно.

В тон матери, тихо, осторожно, но немного испуганно я спросила:

– Значит, Джордж… какой-то не такой?

– Да.

– А… Симон что по этому поводу думает?

– Он первым заметил. Я страшно перепугалась, но отец посоветовал не пугаться, а думать. И я думала. Никогда так напряженно не думала за всю свою жизнь. И до сих пор думаю, Рэчел.

На этом наш разговор завершился. Я отвела мелкого хулигана к матери. Уж в том, что мы избегаем коренного мусульманского населения, нас никто обвинить бы не смог. Я тоже погрузилась в размышления. Уселась в своей спальне, больше похожей на конуру, чем на комнату. Хотя она была уютной и мне нравилась. Прохладно, кругом глина.

Запах земляной, приятный. Влажный, потому что я спрыскивала пол по утрам. И перед дверью двор поливала утром и вечером, чтобы прибить пыль.

Я выглянула наружу. Небо. Голубое небо. Жара.

Две мысли в моей голове.

Одна из них – Бенджамин. Одна из причин дурного настроя Бенджамина – ревность. Джордж все время с Хасаном. Хасан, правда, не упускает случая пригласить Бенджамина присоединиться к ним, в кафе посидеть и тому подобное, но Бенджамин горд и неприступен. Он видит в этом уловку. Я, к сожалению, его слишком хорошо понимаю, ибо и сама такая. Общение Джорджа с Хасаном сидением в кафе не ограничивается, в этом мы с Бенджамином уверены оба. Джорджа я спросила напрямик как-то ночью, под звездным небом.

– Мы беседуем, только и всего, – ответил он.

Его обычный ответ. И о других он сообщал так же лаконично: «Говорим… Он мне много рассказывает…»

Бенджамин сам отказался от «особых отношений», еще в Нью-Йорке, семилетним, с Мириам. Не понравилась ему Мириам. И впоследствии всегда отказывался. От этого никуда не денешься. Можно об этом думать, просто ужас сколько думать… Я и думаю. От чего я отказалась? Мне тоже много чего предлагалось, но я… предпочитала сидеть в кухне с миссис Джонс и кормить ее цыплят.

Бенджамин. Он хотел больше, чем ему предлагали. Он не желал быть попутчиком, ему хотелось, чтобы Мириам, Хасан или кто там еще, чтобы они его звали. Не думаю, что он стал бы хаять Мириам, если бы она пригласила его лично, собственной персоной. Ни с одним из наших домашних учителей Бенджамин не ходил гулять, потому что приглашали в первую очередь Джорджа, а его лишь так, заодно. «Дубина черная тупая», – пробормотал он как-то в адрес одного из наставников. Интереснее всего, что он вовсе не думает, что черные непременно тупы. Просто подобное высказывание лучше соответствует принятому им стилю поведения. И это меня пугает. Такая маска прилипает, и потом ее очень трудно отодрать. Бенджамину не нравится наше жилье. Он отпускает шуточки насчет «туземного стойбища», однако спать на крыше обожает, с местными дружит и с малышами охотно возится. Но я вижу, что в скучной современной квартире ему было бы уютнее. Со скучными современными соседями. В общем, Бенджамина заедает то, что он не особенный. Но и Джорджа никто не выделял, как особенного. Он обходился тем, что оказывалось в наличии. Он видел, что перед ним, а Бенджамин – нет.

Да ничего особенного в наличии, вроде, и не оказывалось. Так можно было бы подумать в то время. И не случалось ничего особенного. Ну, Джордж куда-то ходил или ездил, на рыбалку, в кафе там, в музей, и все такое. В парк, в мечеть… или просто сидели они с учителем под деревом и беседовали. В Нигерии, помню, с Ибрагимом сидели они в тени дерева на земле. Джорджу тогда лет девять было или десять. Просто говорили. Помню, мне тоже хотелось там с ними сидеть, но, пригласи они меня, я бы наверняка отказалась. Так мне теперь кажется.

Все дело в том, что из себя человек представляет. Приходят они в дом раз, другой, третий… Начинаешь задумываться, кто же он такой, и все такое.

И что?

Хасан мне сразу понравился, с первого взгляда, хотя он был и старый. Так я тогда думала. Мать сказала, что ему сорок пять. Ровесник Симона.

Беседовали Хасан и Джордж подолгу. Ни с кем он так много времени не проводил. Почти каждый день они общались. Они съездили на неделю в Священный город. И было это лишь в прошлом месяце. Когда брат вернулся, я обратила внимание, что родители не спрашивали его ни о чем. Джорджу шестнадцать, он для них как будто взрослый. Боятся они его, что ли? Нет, это, конечно дурацкая постановка вопроса, дурацкая формулировка. Надо как-то иначе, но мне почему-то ничего не лезет в голову.

В общем, похоже, что чем больше об этом думаешь, тем удивительнее. Но не в том смысле, что ты прыгаешь от восторга: ах-ах, как удивительно, как потрясающе! А в том смысле, что задумываешься серьезнее, вникаешь глубже и глубже. Каждый день приносит что-то, о чем стоит подумать. Я и записки эти свои сочиняю ежедневно понемногу. И думаю каждый день, и к матери пристаю с вопросами. С Джорджем тоже разговариваю, но тут каждый день не получается. Он парень понятливый, не дразнится, как в детстве.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю