Текст книги "Но ты не станешь королём (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Распопов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Глава 26

23 июля 1464 A . D ., Венеция, Венецианская республика

Утро выдалось тяжёлым и душным, поскольку над Венецией висел густой серый туман, а у дальних причалов уже готовилась к отплытию на остров Родос галера, которая должна была увезти молодого патриция подальше от Светлейшей, пока город не забудет хотя бы часть того позора, которым последние недели жила вся Венеция.

Сам Альвизе почти не спал с того самого дня, когда у него произошла схватка с маркизом у стен Арсенала. Сначала он пил, потом пытался читать, затем просто сидел, обхватив голову руками и смотря в одну точку, но голоса в голове не унимались и ничего не помогало ему их заглушить. Смех корабелов, лодочников, молодых нобилей и даже служанок, весь город друг другу пересказывал, как его раз за разом швыряли на мостовую возле Арсенала, но хуже всего были даже не сами насмешки, а имя маркиза, которое теперь звучало отовсюду: в тавернах, на пристанях, в домах патрициев. Особенно Альвизе сводили с ума разговоры о картине, о том, как все трое Беллини лично стояли за спиной у маркиза, когда тот рисовал Анну, как она каждый день любуется на Мадонну со своим лицом и как весь город уже успел услышать про этот подарок, а некоторые даже и увидеть его.

За несколько часов до отъезда, внутри Альвизе осталось только одно желание, хоть что-нибудь, да уничтожить, прежде чем покинуть, внезапно ставший ему ненавистным город. В какой-то момент, сидя в полной темноте своей комнаты, он даже подумал сначала убить Анну, за её измену, за то, что предала его. Мысль эта вспыхнула в голове коротко и страшно, но настолько ярко, что он сам испугался её. Перед глазами сразу возникло её лицо, её голос, её взгляд в тот момент, когда она говорила ему «да», уславливаясь о помолвке. Альвизе несколько секунд сидел неподвижно, тяжело дыша, затем медленно покачал головой.

«Нет, это было бы уже слишком. даже после всего случившегося, – испугался он собственных мыслей».

Но оставить всё просто так он тоже больше не мог, и тогда Альвизе понял, что именно причинит ей настоящую боль. Не сам маркиз, не очередной вызов на бой, а именно картина, то, что у неё осталось от краткой связи с этим чужеземцем.

«Картина! – наконец впервые за эти дни улыбнулся он, понимая, что наконец-то нашёл нужное решение, – не будет картины, не будет никаких физических доказательств того, что Анна ему изменила».

Он резко поднялся со своего места, вышел из комнаты и приказал позвать слуг. Те появились почти сразу, испуганно глядя на молодого патриция, который за последние дни словно постарел на несколько лет.

– Лодку, – коротко приказал он.

Никто не рискнул задавать ему вопросов и уже через несколько минут Альвизе сидел в длинной узкой лодке, закутавшись в тёмный плащ. Гондольер осторожно вёл судёнышко по ещё полупустым каналам, а молодой Барбариго всё это время молчал, глядя на тёмную воду. Иногда ему казалось, что он сейчас развернётся и всё же просто уедет на галере, как приказали отец и дож, а иногда он снова вспоминал лицо маркиза во время поединка и ощущал, как внутри поднимается удушающая его ярость. Но раз, за разом мысли возвращались к проклятой картине и принятому решению, заставляя Альвизе ещё сильнее стискивать рукоять кинжала.

Когда он вошёл в дом Морозини, слуги попытались его остановить, но одного взгляда молодого патриция хватило, чтобы они растерянно отступили: они знали кто он, из какого дома, и без приказа хозяина дома никто не решился тронуть молодого патриция из рода Барбариго. Альвизе был бледен, небрит, глаза его лихорадочно блестели, а рука так сильно сжимала рукоятку кинжала, что побелели пальцы.

– Где Анна? – хрипло спросил он у слуг.

Один попытался что-то ответить, но Альвизе, понимая, что счёт идёт на минуты, уже шёл вперёд сам, прекрасно зная дорогу. Тут же один из слуг бросился искать хозяина дома, другой, не решаясь силой остановить наследника Барбариго, поспешил следом, но дверь перед его носом закрылась и её подпёрли чем-то изнутри.

Анна, несмотря на раннее утро, уже сидела у окна с книгой в руках, но ещё не переодетая, в одной ночной рубашке с накинутыми на плечи пледом, так что когда двери её комнаты резко распахнулись, она вздрогнула от неожиданности и почти сразу побледнела, увидев его лицо.

– Альвизе? – растерянно произнесла девушка, поднимаясь с кресла, – ты же должен был уехать из Венеции!

Он даже не дал ей договорить, поскольку его взгляд сразу нашёл картину.

Мадонна стояла у стены в мягком утреннем свете, и тонкие полоски венецианского стекла едва заметно сияли, подсвечивая её изнутри мягким тёплым светом.

Альвизе замер, поскольку здесь была точка невозврата, именно здесь его жизнь разделится на до, и после. Анна увидела, как дёрнулось его лицо, увидела, куда направлен его взгляд и неожиданно всё поняла.

Она побледнела, книга выпала у неё из рук, и она бросилась к картине, вставая между нею и тяжело дышащим молодым мужчиной, которого, всего пару месяцев назад, а уже казалось, что давным-давно, лет может быть двадцать назад, она была готова назвать своим мужем.

– Нет, – тихо сказала она, – даже не смей!

Он отрешённо посмотрел на неё так, словно не слыша этих слов.

– Ты любила его? – глухо спросил он.

– Альвизе, уходи! – уже твёрже сказала Анна, чувствуя, как внутри неё всё холодеет от страха, – сейчас же!

Он вдруг коротко усмехнулся.

– Весь город смеётся надо мной, Анна.

– Потому что ты сам устроил этот цирк! – не выдержала она, – тебя никто не заставлял вызывать его на поединок!

Лицо молодого Барбариго исказилось от гнева.

– А что мне было делать⁈ Смотреть, как вся Венеция обсуждает вас⁈ Как ты, словно одна из тех женщин, что встречают моряков у пристаней, продаёшь себя чужеземцу за пригоршню флоринов для своей семьи?

– Я люблю его самого, а не его деньги! – сказала она спокойным и холодным голосом, так как всегда общалась только с теми, кто был её неинтересен, – ты же, после утроенного тобой позора, стал мне безразличен.

Именно эти её послание слова что-то сломали в нём и решение стало окончательным. Альвизе резко шагнул вперёд и с силой оттолкнул невесомую для него девушку в сторону. Анна вскрикнула и попыталась снова встать между ним и картиной, но он уже выхватил кинжал.

Первый удар пришёлся в стекло и тонкие пластины разлетелись по комнате с оглушительным треском, осыпав пол сверкающими осколками.

– Нет! – закричала Анна, испытывая такую боль, словно кинжал ударил не по картине, а прямо в её сердце, но Альвизе больше уже не слышал ничего.

Кинжал снова и снова вонзался в доску, а громкий треск дерева, рвущегося грунта и скрежет металла по краске слились в один страшный для Анны звук.

Каждый новый удар будто наконец давал выход всей той ярости, что душила Альвизе последние недели: лицо Мадонны, плащ, руки, свет, он уничтожал всё, что ещё оставалось между Анной, ним, проклятым маркизом де Мендосой и этой историей.

Анна пыталась схватить его за руку, ударила его, закричала зовя слуг, но молодой патриций словно обезумел, казалось, что это ни закончится никогда.

Наконец кинжал так глубоко вошёл в расколотую доску, что застрял, подёргав его за рукоятку и тяжело дыша, Альвизе замер.

В комнате царил полный погром, на полу блестели осколки стекла, куски краски и дерева, и Мадонны больше не существовало.

Анна медленно опустилась на колени перед тем, что было отколото от картины. Она даже больше не смотрела на Альвизе, только осторожно касалась пальцами полосок изрезанного лица, одежд Мадонны, щепок с телом младенца, словно ещё надеялась спасти хоть что-то. Острые края стекла впивались ей в ладони, но она будто не замечала боли, продолжая дрожащими руками собирать обломки расколотой доски.

Именно в этот момент дверь снаружи выбили и откидывая обломки стула, которым Альвизе подпёр дверь в комнату вбежал Сильвестро Морозини, а за ним тяжело дышали перепуганные слуги и привратники, кто-то пытался что-то объяснять, но глава дома Морозини, увидев комнату, понял всё сам. Он увидел разбитое стекло, изрезанную картину, свою дочь на коленях среди остатков того, что сейчас обсуждали все, кровь на её руках и стоящего рядом Альвизе с кинжалом в руке.

Несколько секунд Сильвестро просто молчал, пытаясь осознать, что произошло. Мысли метались в голове словно безумные, но одна была хуже другой.

Анна подняла на отца взгляд, и он почувствовал, как внутри у него всё холодеет. Глаза дочери были сухими, но Сильвестро вдруг понял, что никогда ещё не видел её настолько сломленной. Ладони и пальцы девушки были все в мелких порезах, из которых тонкими струйками стекала кровь, пачкая остатки картины.

Альвизе обернулся, увидел хозяина дома, его лицо, затем медленно упираясь локтем, вытащил кинжал из расколотой доски, посмотрев на свои руки, испачканные краской и древесной пылью. Не говоря больше ни слова, он развернулся и вышел из комнаты. Ему никто не стал мешать, поскольку это было уже бессмысленно.

Сильвестро Морозини очень медленно перевёл взгляд на остатки Мадонны и впервые за последние годы на его лице появилось выражение настоящего ужаса. Он наконец понял, что именно сейчас произошло. Уничтожили не просто дорогую картину, подарок маркиза, но и работу всех трёх мастеров Беллини, а также символ всей этой истории и последнее, что связывало Анну с человеком, которого она любила.

Сильвестро стал задыхаться от охвативших его чувств, но кровь на пальцах дочери охладила его разум, нобиль подошёл к дочери, взял её окровавленные ладони в свои руки и приказал слугам.

– Позовите врача! Быстро!

Когда те бросились за их личным врачом, Сильвестро повернулся к другому слуге.

– Езжай к Беллини, – глухо приказал он, – скажи, что пострадала картина.

Когда спустя некоторое время в дом Морозини прибыли мастера Беллини, все трое, задыхаясь от быстрого бега, в комнате снова стало тихо.

Якопо Беллини кинул всего один взгляд на остатки картины, чтобы понять о непоправимости случившегося, затем медленно снял шапочку и тяжело провёл рукой по лицу, вытирая выступившие на глазах слёзы.

Джентиле громко выругался сквозь зубы, а Джованни, увидев изрезанное лицо Мадонны, сильно побледнел.

– Господи… – едва слышно произнёс он, чувствуя, как силы покидают его.

Анна сидела уже на стуле, с перевязанными руками, а рядом с ней на столе лежало всё, что осталось от расколотой доски.

Якопо осторожно взял самый крупный обломок, долго рассматривал трещины, затем перевёл взгляд на Сильвестро Морозини.

– Её можно спасти? – тихо поинтересовался у него хозяин дома.

Старый мастер очень долго молчал.

– Вы умеете воскрешать мёртвых, синьор Морозини? – наконец медленно ответил он, – я – нет.

После этих слов мастера, Анна заплакала уже вслух, и громкий надрывный девичий плач, услышали даже на улице, люди поднимали головы, пытаясь найти взглядом окно комнаты, где явно умер кто-то очень близкий плачущей девушке.

Через полчаса галера семьи Барбариго покинула Венецию, а стоя на корме корабля, пока лагуна медленно исчезала в утреннем тумане, Альвизе думал только об одном, о мести.

Глава 27

Дож сидел за столом, задумчиво глядя на дымящуюся чашу с травяным настоем, когда в зал вошёл один из самых его доверенных людей. Он низко поклонился дожу и нобилям, но несколько секунд не решался заговорить, явно подбирая слова, отчего сидевшие за столом мужчины сразу напряглись, слишком хорошо понимая, что с таким лицом, хорошие новости не приносят.

– Ну же, Андреа! – Кристофоро Моро посмотрел на слугу суровым взглядом.

Тот побледнел, но всё же ответил, стараясь преподнести новость не так ужасно, как она выглядела на самом деле.

– Ваша светлость, как вы уже знаете…этим утром…синьор Альвизе Барбариго явился в дом семьи Морозини.

После этих слов в зале мгновенно стало тихо. Несколько нобилей медленно подняли головы, а один из стариков раздражённо отложил нож, уже понимая, что ничего хорошего дальше они не услышат.

– Андреа, ты испытываешь наше терпение, – холодно сказал дож, торопя слугу и тот понял, как ни подбирай слова, но о новости всё же придётся сказать, как она есть.

– Он уничтожил картину, ваша светлость.

Кристофоро Моро несколько секунд смотрел на слугу неподвижно, словно не сразу понял смысл услышанного.

– Андреа, подбирай пожалуйста свои слова правильно, что значит уничтожил? – медленно переспросил он, – повреждена рама? Часть изображения? Сама доска?

– Боюсь, что он разломал кинжалом доску на мелкие щепки, ваша светлость, – едва слышно ответил тот, – синьорина Анна пыталась его остановить, у неё сильно порезаны руки, но её жизни это не угрожает. Что касается картины, синьор Морозини сразу послал за мастерами Беллини, чтобы попытаться спаси то, что осталось, они сразу пришли, все трое, но лишь подтвердили, что картина мертва и восстановлению не подлежит.

После этих слов кто-то из старых патрициев тихо выругался себе под нос, другой же тяжело закрыл глаза, а сам дож очень медленно провёл рукой по лицу.

– Идиот! – едва слышно произнёс он, – какой же он идиот!

Ни у кого из сидящих за столом не было сомнений в сторону кого предназначались эти слова, поскольку все опытные политики и интриганы мгновенно поняли, что произошло сегодня для Венеции. Это был уже не просто скандал, не просто ревность и даже не история о несчастной любви, теперь в Венеции появился публично уничтоженный образ Мадонны, кровь на руках дочери Морозини и молодой патриций, который в припадке ярости кинжалом изрубил работу целых трёх мастеров Беллини. Отлично начался день!

– Альвизе уехал? – наконец спросил слугу один из нобилей.

– Его галера вышла из лагуны двадцать минут назад, – ответил слуга.

– И слава Богу, – мрачно пробормотал один из стариков, – иначе я даже не знаю, что произошло даже не с ним, а со всем городом.

– Ещё, ваша светлость, – продолжил Андреа, – следом за мастерами, прибыл глава дома Барбариго, он пытается договориться с синьором Сильвестро Морозини, оставить этот случай между двумя домами, не доводя его до разбора на Совете Десяти. Я слышал из разговоров, сопровождающих синьора Джованни Барбариго, речь идёт о большой компенсации и любой помощи синьорине Анне, какую она только захочет.

Сам дож молчал, задумчиво глядя в свой бокал с уже остывшем травяным настоем, пытаясь охватить весь масштаб катастрофы, произошедшей за совсем небольшой по меркам города, временной отрезок.

– Ваша светлость? – слуга, видя, что дож молчит, подумал, что он не расслышал его последних слов.

– Я слышал тебя Андреа, – Кристофоро Моро поднял взгляд на взволнованного слугу, – возвращайся и узнай, принял ли синьор Сильвестро Морозини эти извинения и компенсацию, нам ещё не хватало публично судить дом Барбариго из-за одного их идиота.

– Слушаюсь, ваша светлость, – Андреа поклонился и повернувшись, отправился обратно к дому семьи Морозини.

Один из нобилей осторожно кашлянул и повернулся к слугам, которые обслуживали их стол.

– А синьор Иньиго-то уже знает?

Вопрос был настолько хорош, что даже дожа вывел из раздумий, Кристофоро Моро поднял взгляд на слуг, обычного источника дворцовых сплетен и слухов.

– Нет, – ответил нобилю дворецкий, – о случившемся в доме Морозини мы сказали его слугам, когда это только стало известно, но поскольку других подробностей не было, они ответили, что не осмелятся подойти к нему с этим.

Дож тяжело выдохнул.

– И правильно сделали, – негромко произнёс он, – я не хочу, чтобы подобные новости он услышал не из тех губ.

В этот момент двери зала открылись и словно сама судьба выбрала именно эту секунду, чтобы он появился. Маркиз вошёл внутрь привычным уверенным шагом, а рядом с ним, после расставания с Анной, шёл привычно уже Лоренцо Медичи, что-то оживлённо рассказывающий своему наставнику. Позади них молчаливой тенью шёл огромный швейцарец и неизменная охрана, которая сопровождала маркиза везде, даже при перемещениях внутри дворца дожа.

Оба вошедших были в хорошем настроении, и совершенно очевидно, что они ещё ничего не знали.

– Доброе утро, синьоры, – спокойно поклонился маркиз присутствующим.

Лоренцо, заметив лица сидящих за столом нобилей, сразу замолчал, поскольку совсем недавно он это уже видел, и подобная тишина не сулила ничего хорошего. Почувствовал неладное и маркиз, его взгляд быстро пробежался по лицам присутствующих в зале людей: бледный слуга у стены, напряжённый дож, старые патриции, которые почему-то избегали смотреть ему в глаза.

Он едва заметно нахмурился.

– Мы в этом городе когда-нибудь сможем спокойно позавтракать?

Никто не хотел первым произносить эти слова, все косились на дожа, который понимая, что отдуваться за всё ему, наконец тяжело вздохнул.

– Иньиго, – медленно начал он, – сегодня утром синьор Альвизе Барбариго ворвался в дом семьи Морозини.

Маркиз спокойно слушал, будто это были все незнакомые ему люди.

– Он уничтожил картину, – закончил лаконично своё предложение, Кристофоро Моро.

Лоренцо Медичи резко побледнел и изумлённо посмотрел сначала на дожа, затем на маркиза де Мендосу.

Тот несколько секунд вообще никак не отреагировал на услышанное, только очень медленно перевёл взгляд в сторону окна.

Один из старых нобилей кашлянул и осторожно добавил.

– Синьорина Анна пыталась его остановить, у неё порезаны руки, но угрозы жизни нет.

После уже и этих слов все сидящие за столом смотрели только на маркиза, ожидая от него всего чего угодно: ярости, угроз, мести, или хотя бы хоть каких-то эмоций.

Но маркиз де Мендоса молча подошёл к столу, спокойно отодвинул стул и сел на своё обычное место.

– Лоренцо, ты будешь завтракать? – спокойно поинтересовался он у парня, который смотрел на него с таким потрясением, словно видел его впервые.

Пока Медичи садился рядом, маркиз невозмутимо отрезал себе кусок сыра, затем налил себе немного травяного настоя и показав ножом на тарелку с хлебом, в полной тишине сказал.

– Надеюсь, синьоры, сегодня хлеб будет горячим, а то вчера я не успел попробовать его, пока он не остыл.

Несколько старых нобилей переглянулись, а Кристофоро Моро внимательно посмотрел на маркиза.

– Иньиго, – осторожно произнёс дож, – ты понимаешь, что произошло?

– Разумеется, ваша светлость, – спокойно ответил тот, беря хлеб и намазывая масло на него.

– О, надо же, и правда горячий, – обрадовался он, теплому куску хлеба у себя в руке.

– И что ты намерен делать? – дож не мог оставить ситуацию как есть, поскольку на Иньиго сейчас были возложены слишком большие надежды и планы. Его срыв – это проблемы не только у него самого, но и у всей Республики. Заказы на постройку предоплаченных городом кораблей уже были размещены в Арсенале, под это начались закупки всего того, что Арсенал потратит из своих запасов.

Маркиз поднял на дожа спокойный взгляд.

– Сегодня должны впервые спустить на воду первую пробную фусту, сделанную по моим эскизам, ваша светлость, – ровным голосом ответил он, – я хочу участвовать в её испытаниях, чтобы всё прошло гладко. Ведь от этого будет зависеть, как мы будем дальше строить корабли: по моему проекту, или как привыкли корабелы, так мы с ними по итогу договорились, чтобы не поубивать друг друга.

После этих слов он продолжил спокойно завтракать, не сказав ни слова, ни о картине, ни об Анне, ни об Альвизе и именно это спокойствие напугало старых нобилей сильнее всего.

Сидящий перед ними человек выглядел так, словно только что услышал не о разрушении самой дорогой для него вещи в этом городе, а о случайном ливне над лагуной.

Кристофоро Моро, глядя на спокойно завтракающего молодого человека, впервые за всё время их знакомства почувствовал, что он оказывается многого не знает о маркизе Иньиго де Мендоса.

* * *

После завтрака, я, как и планировал до разговора с дожем, отправился в Арсенал. Не стало удивлением, что там уже обо всём знали, поскольку со мной впервые никто не спорил и отводили при разговоре глаза. Все главные корабелы, которые отвечали каждый за своё направление, по сути, местного аналога конвейера будущего, так строили в Арсенале корабли, подошли ко мне.

– Синьор Иньиго, может по чашечке травяного настоя? Перед самим спуском? – поинтересовался у меня внезапно, мастер Донато ди Сильвестро.

Я изумлённо посмотрел на него.

– Мастер Донато, вас утром подменили? – иронично поинтересовался я у него, – а как же предложение мне заняться нетрадиционными способами любовных отношений с определёнными портовыми женщинами, используя при этом предметы, не предназначенные к этому в обычной жизни?

На лицах корабелов показались лёгкие улыбки, это была самая лёгкая форма оскорблений, которой мы ещё совсем недавно обменивались с мастером, отвечающим за вёсла. Он стушевался, но я спокойно заметил.

– Но я не против, если только расскажите мне за чашкой, что за лодырей дал нам в качестве гребцов синьор Сильвестро, они вообще вёсла-то в руках держали?

Мастер Донато, обрадованный тем, что я согласился, повёл меня и всех остальных в их святая святых, бурча при этом.

– Ах, синьор Иньиго, и не говорите, все какие-то хилые, болезненные, как бы не померли по пути.

– Скинем их за борт и сядем за вёсла сами, – хмыкнул я, – я хочу так разогнать фусту, чтобы попробовать разбить её о волны.

Корабелы переглянулись.

– Но тогда вы проиграете наш спор, синьор Иньиго, – заметил мастер плотников, отвечающий за обшивку корпуса.

– Мастер Бортоломио, – я повернулся к нему, – зачем мне дерьмовый корабль, если он развалится уже на испытаниях? Меня впереди ждут серьёзные битвы с османами, так что мне нужен корабль, который не затонет сразу при выходе из Лагуны. Если это будет ваш вариант, что же, я смиренно приму своё поражение.

Корабелы переглянулись, мы вошли в домик, в который меня никогда не пускали, мастер Донато разлил по маленьким глиняным стопкам травяной настой и мы, обжигая губы и дуя на напиток, стали пить, косясь друг на друга.

Когда этот почти священный ритуал был выполнен, мы все вместе отправились к водяным воротам Арсенала.

Там уже стояло столько народа, словно сама Светлейшая собралась сегодня смотреть не на испытание нового корабля, а на массовые казни. Люди толпились на мостах, сидели на причалах, свешивались из окон ближайших домов, а кое-кто даже забрался на крыши складов и мастерских, лишь бы увидеть собственными глазами, ради чего последние недели весь Арсенал едва не переругался между собой насмерть.

Сама фуста уже ждала нас на воде, покачиваясь у широкого выхода из внутреннего канала, и даже среди десятков кораблей вокруг выглядела настолько непривычно, что многие невольно замолкали, когда впервые переводили на неё взгляд. Длинная, узкая, почти хищная, она казалась не творением венецианских мастеров, а каким-то морским зверем, случайно заплывшим в лагуну. У неё не было тяжёлых резных украшений, ярко раскрашенных надстроек и привычной для богатых судов вычурности. Низкий вытянутый нос уходил вперёд почти над самой водой, длинный корпус казался слишком тонким для своей длины, а большой латинский парус, пока ещё свёрнутый вдоль реи, только усиливал ощущение, что это судно строили не для красоты, а исключительно ради скорости и войны.

Я слышал, как за спиной у толпы кто-то негромко пробормотал.

– Да она перевернётся на первой же волне.

– Или переломится посередине, – тут же ответил второй голос.

Стоявшие рядом корабелы зло покосились на говоривших, поскольку фуста за этот месяц уже перестала быть только моим проектом. Они слишком долго с ней мучились, слишком много спорили, слишком часто орали друг на друга, чтобы теперь спокойно слушать подобные слова.

Сильвестро Морозини уже был там, несмотря на случившееся в его доме утром, но правда тоже старался не смотреть мне в глаза.

– Синьор Сильвестро! – позвал я его, показывая на гребцов, – мы с мастерами думаем, что они помрут в дороге. Вы точно уверены, что они хороши?

Венецианец изумлённо на меня посмотрел, словно не веря, что я говорю с ним так спокойно, но взяв себя в руки, ответил.

– Синьор Иньиго, если помрёт хоть один, я оплачу попойку всего плотницкого цеха Арсенала.

– Вы синьор Сильвестро, не разбрасывайтесь так легко подобными обещаниями, – улыбнулся я, – а то под шумок кого-то могут и скинуть за борт, чтобы получить бесплатную выпивку. Давайте остановимся на трёх? Ну потерю-то трёх гребцов мы точно заметим!

Он через силу улыбнулся.

– Хорошо, пусть будет три, синьор Иньиго.

Я повернулся к корабелам.

– Ну что? Вперёд?

– После вас, синьор Иньиго, – меня все пропустили вперёд, а мастер Донато не выдержал и съехидничал, – может она сразу и потонет, как только вы взойдёте на борт, и плыть тогда никуда не нужно будет.

– Ставлю больше на то, мастер Донато, – хмыкнул я, – что вы будете строить для меня ещё тридцать девять таких кораблей, все по моим эскизам.

Он обречённо вздохнул, не сильно торопясь последовать за мной.

Когда мы поднялись на палубу, я впервые смог посмотреть на фусту уже не с причала, а изнутри, ощущая под ногами лёгкое покачивание длинного корпуса. Даже сейчас, стоя неподвижно неподалёку от водяных ворот Арсенала, она ощущалась совсем иначе, чем привычные венецианские галеры или галиоты, на которых я плавал неоднократно: уже, легче, словно вся её конструкция только и ждала мгновения, когда сможет наконец сорваться с места.

Лоренцо, ступив следом за мной на палубу, сразу завертел головой по сторонам, стараясь рассмотреть всё одновременно: длинную центральную дорожку, непривычно низкий нос, новые крепления вдоль бортов и длинные еловые вёсла, которые сейчас ровными рядами лежали над водой.

– Господи, синьор Иньиго, – тихо пробормотал он, – она внутри ещё уже, чем кажется снаружи.

Я хмыкнул и пожал плечами, поскольку любые слова тут были уже излишни, фуста должна была показать себя в деле.

Мастера Арсенала поднимались на борт уже не с тем настроением, какое у них было ещё месяц назад, когда они только получили мои эскизы и чертежи. Тогда они смотрели на будущий корабль, как на дурость богатого чужеземца, который решил учить Венецию строить корабли. Теперь же, мастер, отвечавший за корпус, почти сразу опустился на колено и приложил ладонь к шпангоуту, будто врач, слушающий сердце пациента, другой подошёл к рулю и проверил железные крепления, третий же начал дёргать натянутые канаты так яростно, словно надеялся, что один из них лопнет и тем самым он докажет мою неправоту.

И даже мастер Донато, поднявшись на борт последним, вместо привычной ругани, молча прошёлся вдоль длинного корпуса.

– Не нравится мне это, – наконец проворчал он, – ощущение такое, будто стоишь не на корабле, а на арбалетном болте.

– Это же отлично, – спокойно ответил я, – значит, лететь будет очень быстро.

Несколько корабелов нервно усмехнулись, но по их лицам было видно, что сегодня им уже не до привычных шуток.

Когда последний матрос поднялся на борт и барабанщик занял своё место ближе к центру корпуса, он вопросительно посмотрел сначала на мастеров, потом на меня.

Я медленно обвёл взглядом палубу, гребцов, положивших руки на вёсла, натянутые снасти и стоявших вдоль каналов людей, которых снаружи становилось всё больше и больше.

Казалось, вся Венеция сегодня собралась посмотреть, утонет ли моя безумная фуста прямо при выходе из Арсенала или всё-таки сумеет идти по морю.

– Отдать канаты, – спокойно приказал я.

Канаты с тяжёлым всплеском упали в воду, и пока их втягивали на берег, барабанщик коротко ударил в барабан.

Глухой звук раскатился под сводами Арсенала, гребцы одновременно взялись за длинные еловые вёсла, сделали первое движение и фуста медленно двинулась вперёд.

Первые мгновения она словно осторожничала, будто сама ещё не понимала, чем именно ей предстоит стать. Длинный корпус плавно вышел из тени причалов и начал скользить по каналу к воротам, а вёсла входили в воду почти без всплесков.

– Ровнее! – почти сразу заорал один из мастеров на гребцов, – не дёргайте её! Вы не шлюху в переулке лапаете!

Я хмыкнул, мастера улыбнулись, а барабан снова ударил.

– Раз.

– Раз-два.

– Раз-два.

Постепенно дыхание людей на вёслах слилось в единый ритм с ударами барабана и тяжёлым шипением пенящейся воды вдоль длинного корпуса фусты.

Мы всё ближе подходили к воротам Арсенала и вместе с этим впереди становилось видно всё больше людей. Причалы, мосты, склады, окна ближайших домов, всё было забито народом настолько плотно, что местами люди буквально висели друг над другом, лишь бы увидеть новый корабль, о котором было столько слухов.

Именно в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой я невольно улыбнулся, а поскольку Сергио рядом не было, то и остановить меня было некому.

– Быстрее, – спокойно приказал я барабанщику.

Тот сначала даже не понял, что я сказал.

– Синьор Иньиго? – недоумённо повторил он.

– Быстрее, – холодно приказал я, глядя вперёд на раскрывающиеся перед нами ворота Арсенала, – хочу, чтобы Светлейшая хорошо нас запомнила.

Барабанщик изумлённо посмотрел на мастеров. Те сначала тоже не поняли, что именно я задумал, но затем один за другим начали бледнеть.

– Синьор Иньиго, – осторожно произнёс мастер Бортоломио, – в канале?

– А где ещё? – спокойно поинтересовался я у него.

– Вы с ума сошли⁈ – не выдержал другой корабел, – а если что-то пойдёт не так? А если гребцы дёрнут корабль и фуста зацепит бортом стену? Нас же всех размажет по этим воротам!

Я пожал плечами.

– Значит, вы плохо её построили, – ещё более спокойным тоном ответил я.

После этих слов я перевёл холодный взгляд на барабанщика.

– Я. Сказал. Быстрее.

Тот сглотнул, затем глубоко вдохнул и ударил.

– Раз-два.

– Раз-два.

– Раз-два.

Ритм сразу стал тяжелее и быстрее.

Гребцы навалились на длинные вёсла и фуста начала стремительно разгоняться прямо внутри канала Арсенала. Теперь уже даже люди на берегу начали понимать, что происходит что-то странное. По толпе прокатился тревожный шёпот, кто-то закричал от страха, кто-то, наоборот, замолчал, а длинный узкий корпус уже нёсся вперёд по каменному коридору между стенами Арсенала так быстро, что вода белой пеной расходилась вдоль бортов.

– Господи…

– Да он убьёт их всех…

– Они же сейчас врежутся!

Даже стоя на палубе, я слышал оглушительные вопли людей, стоящих вдоль канала, а мастера вцепились побелевшими руками в борта и снасти, одновременно прислушиваясь к каждому звуку корпуса. Один смотрел на руль, второй на шпангоуты, третий не сводил взгляда с носовой части, которая сейчас буквально летела к выходу из Арсенала, а я один стоял совершенно спокойно, смотря только вперёд.

Ветер начинал тянуть запах моря сквозь всё ещё открывающиеся ворота, а барабан бил всё быстрее и быстрее.

– Раз-два.

– Раз-два.

– Раз-два.

Когда фуста вырвалась из ворот Арсенала, которые, казалось, открылись полностью только прямо перед её носом, это произошло настолько стремительно, что толпа на мгновение просто онемела. Длинный узкий корабль буквально выстрелил из каменного прохода в лагуну, взрезая воду острым носом, а белые брызги взлетели вдоль бортов почти до самой середины палубы, окатив гребцов и нас всех солёной водой.