Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 7

Огромный город напоминал море перед бурей. Моряки знают, как это бывает. Еще ничего не началось, но оно уже неспокойно. Свежий ветер рвет паруса. Птицы спешно летят к берегу, а на горизонте чернеет небо и сверкают росчерки молний. Любой моряк в такие моменты понимает, что нужно уходить к берегу, а римлянин знает точно, что на улицах вот-вот польется кровь. Те, кто поумней, крепят запоры на воротах домов, завозят припасы и молятся богам, чтобы отвели беду. А те, кому нечего есть и нечего терять, начинают стекаться к складам, распаляясь все сильнее с каждым новым часом ожидания. В город лезет всякая сволочь из предместий, надеясь поживиться в грядущем хаосе.

Марк с отцом были из первых. Они укрепили дверь таберны, проделав в ней крошечное окошко, а на складе с зерном вместо одного бруса поставили три. Вынести его теперь будет ой как непросто. Пекарь приготовил короткие дубинки, вырезанные из крепкого дерева. Марк взвесил свою в руке и невольно поежился. Если такой по башке врезать, мозги из ушей брызнут. Знающий человек это оружие делал, изготовив ухватистую рукоять и тяжелое навершие.

– Дедовская, – хмыкнул Тит, заметив, как Марк машет дубинкой, как будто примеряясь к удару. – Не один бунт прошла. Твоя теперь.

Вот такая она, работа пекаря. Мирная и безопасная.

Чего Марк не мог понять, так это пристрастия римлян именно к хлебу. В городе есть бобы, хватает рыбы и мяса, но нехватка хлеба неизменно приводила к волнениям. Потому что без него римляне своей жизни не представляли. В их понимании приличные люди едят хлеб, а бобами питаются всякие отбросы и рабы. Более того, даже сыр здесь считался пищей бедняков. Марк, со слезой вспоминавший съеденных раков, понять этого так и не смог. Чечевичную кашу он ел с удовольствием, а кислый, тяжелый, словно камень хлеб у него уже колом в глотке стоял.

Субура волновалась. Прибежище мелких мастеровых, поденщиков и проституток всегда жило на грани голода, а теперь немалый район напоминал дикого зверя перед прыжком. Марк ходил по узким улочкам, впитывая звуки и чужие эмоции. Люди перекрикивались, и в их голосах слышалась тревога. Тут и там стучали молотки. Это торговцы заколачивали двери в своих лавках. Капризничали дети, которых гнали домой, в затхлую темноту.

Конечно, Субура уже не та, что даже полсотни лет назад, когда Рим был втрое больше. То и дело попадались горелые остовы домов, а то и пустыри с кучами битого кирпича. Их не застраивают, незачем (1). Кучи мусора заросли сорной травой. В этих руинах пряталась совсем уж нищая братия. Именно она упорно лезла на улицы, быстрыми взглядами оценивая обстановку. Все это Марк увидел за одно утро.

Фьюить! Позади раздался пронзительный свист.

– Старший! Эй!

Марк обернулся. Прим махал рукой и бежал к нему.

– Чего там?

– Выдачу хлеба начали! – задыхаясь, выпалил Прим.

– Да ладно! – неприятно удивился Марк. – Неужели мы ошиблись? Тогда плохо будет. Мы с отцом дорогого зерна набрали. Как бы нам не разориться от императорской милости. Надо посмотреть, что там творится.

Они быстрым шагом пошли к Хлебному дому, где распаленная толпа, сжимающая в руках тессеры, штурмовала ворота склада. Из соседей Марка «вписанных» едва ли половина, остальные еду за свои кровные покупают. Или услугами расплачиваются, как Зоя.

– А у нас вот отродясь тессер этих не было, – завистливо протянул Прим. – Мать пришла как-то к писцам, нас показала. Одна, говорит, четверых детей кормлю. Вдова я. А те посмеялись только и в шею прогнали.

– Надо было денег дать, – удивленно посмотрел на него Марк. – За деньги в списки внесут.

– Да откуда у нас столько? – передернул плечами Прим.

– А у нас недавно Габий-возчик помер, – вспомнил Марк. – Он вдовец был. Чего у него тессеру не попросили? Можно ведь так.

– Мать умоляла, чтобы он нам ее завещал, – обиженно шмыгнул носом Прим. – А его попы охмурили. У них теперь тессера его. Знаешь, сколько господа дьяконы (2) хлебных пайков получают? В обморок упадешь!

– А тебе-то это откуда известно? – повернулся к нему Марк.

– Неважно, – зло ответил Прим и побагровел, вспоминая что-то. – Своими глазами видел…

– Ясно, – тактично сказал Марк, переведя внимание на происходящее у склада. Он слышал, что Зоя пыталась приобщить сына к своему ремеслу, но Прим оказался не таков.

А у Хлебного дома все только начиналось. Небольшое, привычное для таких дней волнение усилилось, когда из склада вышли первые счастливчики. Им и половины положенного не дали. Люди в очереди заволновались, загалдели и начали сильнее работать локтями, пытаясь пробиться к заветному окну.

– Дураки! – выдохнул Марк. – Жадные дураки! Если они сейчас прекратят раздачу, надо к большой крови готовиться. Народ уже до последнего предела дошел.

Жуткая давка понемногу перерастала в драку. Из очереди выталкивали стариков и женщин, а вперед пробивались молодые и крепкие мужчины. Но и им приходилось несладко. То и дело вспыхивали потасовки. Не из-за чего, на ровном месте: из-за обидного слова, косого взгляда или отдавленной ноги. Старуху Гифию, их соседку, выбросили безо всякой жалости, разбив на прощание лицо. Она отошла в сторону, покачиваясь, присела на ступени и прислонилась к потемневшему мрамору колонны. Помпезный портик и голодная старуха с разбитым в кровь лицом, – Марк только сейчас осознал, что именно это и есть сегодняшний Рим. Великолепное прошлое и убогое настоящее…

– А-а-а! – то и дело слышались истошные крики.

– Отдай!

– Моё!

– Сука! Убью!

Вот из толпы вырвался счастливчик с тощим мешком, и тут же попал в переделку. Четверо босяков налетели на него, ударили и вырвали с таким трудом добытый хлеб. Подоспевшая стража только руками развела. Налетчики уже скрылись в толпе, двигаясь в сторону переулков Субуры. А лезть туда страже охоты нет. Даже если они и найдут, куда побежали злодеи, то их встретит только град кирпичей из развалин. Поймать в Субуре кого-то из местных ничуть не проще, чем крысу в городской клоаке. Множество переулков и проходных дворов делают это занятие почти безнадежным.

– Наши сработали, – одобрительно хмыкнул Прим. – Я их знаю. Вчера у нас на Спуске крутились. Я их предупредил, если к пекарне подойдут, им кровь пустят.

– Пустим, – рассеянно кивнул Марк и процитировал на память. – «Подобает, чтобы все лица пользовались неограниченным правом защищать себя… Если кто-либо отразит нападение разбойников мечом, пусть это будет считаться законной защитой.»

– Кто это у нас разрешил налево и направо мечами махать? – насторожился Прим.

– Покойный август Феодосий эдикт издал, – пояснил Марк. – Лет тридцать тому назад. Отец часто эти слова произносит, вот я и запомнил.

– Все, нет больше хлеба, – констатировал Прим, увидев, как закрывают ворота склада, оттесняя людей. – Сейчас кровь польется. Вон, смотри, стражу вывели из казарм. Пошли домой быстрее!

Марк повернул голову вправо. Городские когорты стояли на Марсовом поле, в собственном лагере. Служили в них только свободные италики, и попасть туда – заветная мечта любого мальчишки. Он и сам когда-то этим грезил. Да только нельзя. Он пекарь потомственный. Его дети тоже пекарями будут.

– Эх! – завистливо протянул Прим. – Вот бы таким воином стать! Служба всего двадцать лет, а жалование чуть не вдвое выше, чем в легионе. Ходи себе по улицам с важным видом и юбки горожанкам задирай. Не жизнь, а медовый пирог!

– Но как пожар, хоть увольняйся, – вспомнил Марк старую присказку и начал пробиваться в сторону Субуры. – Уходим отсюда!

Воины в шлемах с алым плюмажем, с копьями и овальными щитами уже перекрыли улицу, строясь в шеренги. Если толпа не успокоится, стража ударит. Это против гуннов городские когорты и получаса не продержатся, а горожан они разгонят тумаками и короткими дубинками. Копья в дело только в крайнем случае шли.

– Хлеба дайте! – орала разъяренная толпа, которая хлынула к страже, закрутив Марка и Прима в своем хороводе.

– Хлеб где?

– Префекта зовите сюда!

– Дети голодные! Где хлеб наш!

Вперед вышел центурион, щеголявший серебром пояса и нарядным плащом. Здоровенный, с красной мордой мужик лет тридцати пяти, из ветеранов. Рваный шрам на щеке зашит неровно, отчего угол рта немного приподнят, напоминая глумливую полуулыбку. Центурион заорал:

– По домам идите, люди! Когда будет хлеб, вам его дадут!

– Да есть хлеб на складах! – заорали в ответ. – Знаем мы!

– Хлеб дайте! – бесновалась толпа. – Префекта анноны зовите!

– Да что префект! Пусть сиятельный Волузиан (3) выйдет к нам! Пусть он свое слово скажет!

Солдаты начали стучать по щитам, и этот стук пробирал до печенок. Напряжение на площади стало таким, что Марк почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Он пробирался через толпу, пытаясь уйти в сторону, но людские волны отбрасывали его. Жуткая давка превратила это место в ловушку. Вонь лука, чеснока, дыма и пота. Так обычно пахнет римская толпа. А теперь она пахнет еще и животным страхом.

– Назад! – занервничал Марк, понимая, что вот-вот начнется.

Для беспокойства у него есть все основания. Слишком много в толпе подозрительных бродяг, совершенно непохожих на добросовестных граждан, вписанных в реестр. Кое у кого зажившие мозоли на запястьях и шеях. Они радостно скалятся, сжимая в кулаке камни и острые колья. Этим терять нечего.

– Босяки с окраин беспорядки устроят, а нам страдать, – Прим тоже понял все сразу.

– Проклятье! – выдохнул Марк, увидев, как оборванец в драной тунике размахнулся и бросил камень в сторону солдат.

Булыжник с глухим стуком ударился о щит, и это как будто прорвало плотину. В сторону воинов градом полетели камни, а в руках многих появились палки, короткие дубинки, колья и ножи, спрятанные до этих пор под одеждой.

– Ходу! – заорал Прим и поволок Марка в сторону, противоположную надвигающемуся пехотному строю.

Парни увидели, как блеснули наконечники копий, опущенных книзу. Солдаты подперли друг друга щитами и сделали шаг вперед. Люди хотели было побежать, но бежать здесь некуда. Они увязли в тесноте улицы. Огромная толпа зарычала и ударилась о солдатский строй, отбросив воинов на несколько шагов. Заорали раненые, повисли на копьях первые тела убитых, а огромный многоголовый зверь взревел и бросился в атаку. Застучали по шлемам камни, а мозолистые руки горожан начали хватать копья.

– Лезь на крышу! – орали в толпе.

– Черепицей забьем!

– А-а-а!

Это завыл молоденький воин, в глаз которому попал острый кол. Он схватился за лицо и опустил щит. Тут же в прореху строя влетел воющий крепыш, изо рта которого брызгала слюна. Его не достать копьем, слишком тесно, и на помощь ему полезли другие, едва не разорвав строй.

– В сторону пробирайся! – орал Марк, вцепившись в руку Прима.

Толпа неудержимо несла их на солдатские копья. Крепыша воины прирезали, а остальных выдавили наружу, кое-как сомкнув щиты.

– Держать! – ревел центурион. – Строй держать, олухи!

Он достал спату и развалил плечо ближнего к нему оборванца с колом. Толпа понемногу теряла напор. Все больше и больше людей бросали свое немудреное оружие и поднимали руки. Передние ряды качнулись назад, и общий ужас опрокинул людскую массу. Разъяренные еще недавно горожане потекли подальше от солдатских копий, сбивая с ног слабых и топча тех, кто упал. Раздались вопли и страшный, пробирающий до дрожи хруст костей.

– А-а-а!

– Спасите!

– Всеми богами-и-и…

Марка и Прима протащило по телу какого-то бедолаги, закрывавшего голову руками. Он только орал, но встать не мог. Едва лишь поднимался, как по его спине и плечам снова шли люди. Парней неудержимой людской волной несло прямо к форуму Августа. Марк услышал знакомый голос. Гифию, старуху-соседку сбили с ног и топтали почем зря. Она выла от боли, но подняться не уже не имела сил. Марк попробовал пробиться к ней, почти дотянулся до ее руки, но толпа вновь закружила его в своем водовороте.

– К стене! – рявкнул Марк и втиснулся в какую-то нишу, где стояла статуя императора.

Он притянул Прима и крепко прижал его к себе. Марк сжал руки сильнее, чтобы не так дрожали. Он чувствовал, как колотится сердце мальчишки за острыми, выпирающими ребрами. Хриплое дыхание вырывалось изо рта, а ноги едва держали. Липкий, лишающий сил страх сковал сына пекаря. Толпа схлынула, а шедшие мимо солдаты подозрительно уставились на двух ребят. Один даже руку занес, чтобы ударить.

– Не трогай нас, славный воин! – заголосил Марк. – Дай тебе Бог здоровья и денег побольше! Бей бунтовщиков! Мы честные люди! За хлебом пришли!

– Денег побольше? – оскалил воин щербатый рот. – Хорошо бы. Бегите отсюда, щенки! Кого поймаем, под палки определим. Кого с оружием возьмем, в рудники отправим.

– Н-нет у нас оружия, – поднял руки Марк, с ужасом глядя на обагренное кровью копье. – Мастера мы, пекари. Откуда?

– Проваливайте! – рыкнул воин, и ребята припустили бегом, перепрыгивая через тела раненых и убитых. Старуха Гифия так и осталась лежать на камнях площади, глядя в небо стекленеющими глазами. Прим подбежал к ней и вырвал тессеру из холодеющих пальцев.

* * *

На следующий день хлеб вздорожал. То, что стоило пять нуммиев, стало стоить десять. За фунт дрянного плебейского хлеба просили теперь столько же, сколько раньше за «второй», испеченный из честной африканской пшеницы, без ячменя, отрубей и мышиного дерьма. Хороший хлеб печь почти перестали. Марк понемногу вычеркивал из списка счастливчиков, получавших в их лавке оплаченное. Они гордо несли покупку домой, не обращая внимания на ненавидящие взгляды соседей. Впрочем, опасность исходила не только от них.

– Старший! – к лавке безбоязненно подбежал Гунн. Им здесь теперь уши не драли. Пекарь Тит скрепя сердце, признал их.

– Значит, так, – Марк втащил его в лавку. – Никогда не ори на улице. Приходи незаметно, говори тихо. Старшим называешь меня только при своих. Понял?

– Понял, – шмыгнул носом Гунн. – Скажу братьям. Орфей пекарней интересуется. Ребята из горелого дома говорят.

– Орфей? – напрягся Марк. – Беглый раб? У которого шайка?

– Он, – кивнул Гунн.

– Братьев приведи, – нахмурился Марк.

Он слышал об этом человеке. Гекторами, Персеями и Ахиллами обычно звали рабов. Ни одного Гая Марк среди них не встречал. То, что вожака шайки назвали благородным именем, не значило ничего. Орфей по праву считался отъявленной сволочью, просто раньше такие ничтожества, как Марк и его отец, были ему неинтересны. А вот теперь все изменилось. Их склад забит зерном по крышу, и нет в голодающем городе добычи более желанной.

– Старший?

Прим, Секунд, Терций и Квартус зашли в пекарню и уставились на Марка преданным взглядом. Марк молча выдал каждому по два фунтовых хлеба и еще два сверху, для матери.

– Жалование за сегодня, – сказал Марк, и мальчишки гордо выпятили грудь. – Гунн плохую весть принес. Вроде бы сам Орфей нашей пекарней интересуется. Найдите тех, кто с ним. Узнайте все, что сможете. Но не задавайте вопросов, просто слушайте. Если поймут, что вы делаете, зарежут.

– А как же тогда узнать? – непонимающе посмотрел Прим.

– Разговаривайте с людьми, – пояснил Марк. – У них есть дети, жены и родители. Жалуйтесь, просите хлеба. Возможно, кто-то из шайки пообещал своим детям, что завтра они сытно поедят. Пусть мать идет на улицу, поболтает с другими… женщинами. Эти… женщины много знают. Их никто не стесняется. Встреча здесь, на закате. А теперь зовите сюда всех, кто заранее оплатил хлеб. Скажите, что пекарь их кличет. Если будут упрямиться, скажите, что иначе хлеба не получат. Я им верну деньги.

Соседи собрались быстро. Крепкие мужики, не раз бывавшие в переделках, хмуро молчали. Не все были дома, но двадцать пар глаз уставились на Марка с немалой опаской и неприязнью. Они пока не понимали, что происходит.

– Слухи пошли, почтенные, – сказал им Марк, за спиной которого молча стоял Тит. – Разбойный люд заинтересовался пекарней. Ждем гостей. Если зерно украдут, мы с отцом просто отдадим вам деньги. Что будем делать?

– Во им! – вперед вышел Никита, показав известный жест в полруки. – Я за свой хлеб любого зарежу.

– Дело как бы не наше, – подергал себя за бороду Зенон, кладовщик из порта, – но дешевого хлеба лишаться неохота. День-другой, и еще вдвое подорожает.

Зенон могуч, как Геркулес. Он трудится кладовщиком в речном порту, перетаскивая на спине несметное количество груза. Он заплатил меньше всех, но как ударной силе ему цены нет. Необыкновенно здоровый мужик.

– Тогда ночуем в пекарне, – сказал Марк. – Никита, Зенон, Петр. Вы первые. Остальные спят вполглаза и выходят, когда начнется драка. Кто не придет, хлеба не получит. Без обид, соседи!

– Да уж какие тут обиды, – хмыкнули мужики. – Нам тоже без хлеба оставаться неохота. Придем мы.

Соседи разошлись, а Марк присел на табурет в лавке, утирая пот. Тит присел рядом, впившись в него испытующим взглядом.

– Да как ты это сделал? Ты же сопляк еще. Почему они слушали тебя?

– Потому что я правильные вещи говорил, отец, – вымученно улыбнулся Марк. Он и впрямь до последнего не верил, что получится.

– На все-то у тебя ответ есть, – пробурчал Тит. – Умный очень стал. И когда только успел! Великие боги, дайте сил! Собственного сына не узнаю. Здравствуй, Зоя!

Соседка стояла в дверях, одетая без обычного вызова. Она не накрашена, на ней нет ярких дурацких бус, множества дешевых браслетов и цветастого платка. И одежда ее скромна. Не короткая туника, обнажающая голени, а длинное платье, как у приличной женщины.

– Здравствуй, Тит, – сказала Зоя. – И ты, Марк, здравствуй. Одной из моих подружек предложили переспать сегодня, и за это пообещали завтра дать зерна. Ночью к вам придут.

1 Рим на пике, в начале III века, имел около 1 млн. человек населения. В нем числилось чуть менее 1800 домусов, индивидуальных домов, и более 43000 многоэтажных инсул. Абсолютное их большинство было построено из рук вон плохо. Они регулярно горели из-за отопления жаровнями и просто рушились вместе со спящими людьми. К 418 году население Италии сократилось как минимум вдвое. По реалистичным оценкам в Риме описываемого периода жило порядка 300 тыс. человек, но некоторые исследователи дают цифру до 400–500 тыс. В Субуре могло проживать около 25 тысяч.

2 В это время в Риме было семь дьяконов-регионариев (по два городских района на каждого). Они подчинялись лично епископу Рима и ведали всеми финансовыми потоками. Дьяконы-регионарии находились в острой конфронтации с пресвитерами – настоятелями церквей. Наследование хлебных тессер в описываемое время было обычным делом. Церковь стала крупнейшим получателем хлеба, усиливая этим свою власть. Позже регионарии образовали коллегию кардиналов. Diaconi ecclesiae – дьяконы церкви, служители на ступень ниже пресвитера.

3 В 418 году должность городского префекта Рима последовательно занимали два человека: сначала Руфий Антоний Агрипний Волузиан, занимавший пост в 417–418 годах, а с 24 декабря 418 года – Аврелий Аниций Симмах, остававшийся префектом до начала 420 года.

Глава 8

– Хозяин! Хозяин! Шум на улице!

Солнце только окрасило небо розовым, когда Марка разбудил толчок в плечо. Парня толкал Спартак, по-стариковски страдавший бессонницей. Его потому сторожить и оставили. Дремавший Тит уже проснулся. Проснулись и остальные соседи, ночевавшие в пекарне. После слов Зои все решили ждать на улице, перегородив Субуранский спуск телегами, столами и лавками. Пекарня теперь оказалась прикрыта с двух сторон. Соседи сначала удивились предложению мальчишки, но потом его мысль признали разумной. Все же биться за грудой деревянного хлама куда безопасней, чем в тесной свалке. Там проще простого получить удар ножом от голодного бродяги.

– Ого! – удивился Марк, разглядывая знакомых с самого детства людей.

Немало у римлян оружия по домам скоплено. Все же сказывается неспокойная жизнь. Два старых меча, несколько копий, германские кинжалы в локоть длиной, и даже один шлем. У кого не было настоящего оружия, пришли с кухонными ножами, дубинками и заточенными кольями. Тит выдал сыну крышку от бочки. Она, если ухватиться за деревянную скобу, слегка похожа на щит, с которым воюют наемники-германцы. Все лучше, чем ничего.

Людская волна катилась с горы вниз, из совсем уж нищих кварталов Субуры сюда, где жил народ поприличней. Шелест босых ног и удивленный шепот сменились руганью и криками ярости. Налетчики хотели просто растащить склад с зерном. Биться за него насмерть они не рассчитывали.

Четверка Зоиных сыновей торчала в окне пятого этажа. У них особая задача. Они запоминали лица. Марк кивнул им, и они махнули в ответ. Все, даже маленький Франк, протиравший кулачком глазки.

Сюда пришло не меньше полусотни человек. Всю грязь Субуры выплеснуло в эту ночь. Налетчики, воры и убийцы стояли перед баррикадой, вытащив из-за пояса ножи и дубинки. Крепкий мужик лет тридцати вышел вперед из толпы. Он смуглый и горбоносый, и говорит на латыни нечисто, с гортанным восточным акцентом. У него шее золотой обруч, символ власти уличного вожака. Это Орфей.

– Отдайте зерно и живите. Мне до вас дела нет, – сказал он, сверля стоящих перед ним людей взглядом черных глаз.

Марк даже похолодел, когда этот взгляд упал на него. Глаза мертвые и равнодушные, словно два камня. Орфею человека зарезать, что высморкаться. У него после этого даже аппетит не испортится.

– А может, ну его, это зерно, – раздался позади несмелый голос.

– Да, пойдем по домам, люди. Жизнь дороже, – а это сказал здоровяк Зенон.

Вот те раз, подумал Марк. Над улицей повисла нехорошая тишина. Толпа дрогнула. Сначала один шаг назад, потом второй. Марк понял: стоит кому-то сейчас шмыгнуть в подъезд, и вся его «армия» попросту разбежится.

– Не получишь ты ничего! – Марк вышел вперед, когда молчание совсем уж затянулось. Он рубанул ладонью по сгибу локтя. – Во тебе, а не зерно!

Возчики, грузчики, плотники и прочие мастеровые заробели. Никто не захотел выйти против этого зверя. Одно дело, подраться, то привычно. Совсем другое – когда тот, кого боится вся Субура, запомнил твое лицо.

– Ты кто? – с тупым недоумением посмотрел на него бывший раб.

– Кто спрашивает? – в тон ему ответил Марк.

– Я Орфей, – усмехнулся разбойник. – Слышал обо мне, мальчик?

– Я Марк, – сказал пекарь. – Я про тебя слышал, раб, и мне на тебя насрать. Или нападай, или проваливай. Зерна не получишь.

– Ты будешь жрать собственные глаза, – спокойно ответил грабитель и поднял руку.

Толпа налетчиков пришла в движение, но первую кровь в этой битве пролил не доблестный муж. Отнюдь. Заспанная Евфимия высунулась в окно и завизжала:

– Вы чего, негодяи, людей до света будите! Лопни ваши глаза! Никита, чего смотришь? Где яйца свои потерял? Да пустите уже кровь этим оборванцам! Ишь, хлеба нашего захотели! Чтоб вас псы на кладбище жрали! На, получи!

И она швырнула из окна глиняный горшок, который тяжелым дном рассек кожу на голове какого-то бродяги. Тот застонал и осел на землю, пытаясь протереть залитые кровью глаза. А остальные взвыли и полезли на баррикаду, сложенную из немудреной обстановки здешних квартир. Налетчики пробирались через столы и лавки, спотыкаясь и проклиная тех, кто не хочет драться честно. Их заминкой воспользовались жители домов, защищающие свой хлеб.

– На!

Это Никита распорол мечом бедро тому, кто первым залез на баррикаду. Ударил алый фонтан, и босяк упал, с воем зажимая рану, из которой толчками текла кровь. Зенон здоровенной дубиной сбил второго, лезшего на него с ножом, а перевитый жилами кузнец Петр размозжил голову бродяги молотом. Марка едва не вывернуло наизнанку, когда череп треснул, как орех, и на камни выпали белесые, студенистые мозги. Но страдать было некогда. На него самого лез какой-то тощий оборванец в дырявой тунике, размахивая ножом. Марк отбил выпад крышкой и ударил дубинкой, целя в голову.

Прикрылся! Вот черт! – подумал он, но все оказалось не так уж плохо. Предплечье хрустнуло, и бродяга полез назад, баюкая сломанную руку. Не ушел. Острый кол вонзился ему в поясницу, и он упал прямо под ноги своим товарищам.

Разбуженные соседи тоже не дремали. Из окон градом летели горшки и расколотые на куски тарелки. Разъяренные женщины едва ли не больше бродяг побили, чем их мужья. Визжащие от восторга Зоины отпрыски были в первых рядах. Они собрали посуду со всего этажа и отправили ее на головы нападавших.

– Назад! – заорал Орфей, и налетчики отхлынули.

– Своих заберите! – крикнул ему Марк. – Мы не будем вас бить.

– Глазами ты теперь не обойдешься, паренек, – не меняясь в лице, ответил ему Орфей.

Бродяги, испуганно оглядываясь, забрали убитых и раненых, а потом покатились вверх по улице, растворившись в утренней дымке. Соседи ревели, хлопали друг друга по плечам, хвастаясь подвигами, и только Тит сидел на телеге, закрыв лицо руками. Марк сел рядом и обнял его за плечи.

– Так было нужно, отец, – сказал он.

– Да что же ты натворил? – с горечью произнес пекарь. – Боги помутили твой разум, сын? Он же убьет тебя. Такие не прощают.

– Иногда нужно рисковать, – сказал Марк.

– А ты отчаянный, сын пекаря, – рядом присел Зенон и прогудел. – Уважение тебе от нас.

Ага, – подумал Марк. – Отличная речь для похорон. Все эти люди придут на мой поминальный пир, пожрут, выпьют и разойдутся, забыв меня к вечеру. Но пока они меня уважают. И это хорошо.

Марк встал и пошел в пекарню, где его уже ждали сыновья Зои. Мальчишки смотрели на него с восхищением и опаской, как на безумца, идущего по улице с ножом. А ну как ударит?

– Тебе конец, старший, – уверенно сказал Прим. – Или нам Орфея нужно кончить.

Марк был с ним полностью согласен. Ведь иначе он проживет свою жизнь так, как прожили свою отец, дед и прадед. Работа до седьмого пота, а в награду – полунищее существование, вечное унижение и страх.

– В гробу я такую жизнь видел! – прошептал Марк.

* * *

Следующие дни прошли подозрительно благостно. Марк превратился в местную достопримечательность. Мужчины приветствовали его первыми, женщины от пяти до пятидесяти напропалую строили глазки, а подростки бежали выполнять любое его распоряжение, каким бы странным оно ни казалось.

– Триумфатор на час, – невесело усмехался Марк, пережевывая утренний хлеб вместе с семьей. Теперь, когда зерна не давали, они могли немного выспаться.

– Мам, почему нам на форум нельзя? – капризно спросила Лета. – Отец запретил!

– Отец знает, что делает, – поджала губы мама, укоризненно глядя на сына. – Опасно сейчас в городе.

– У-у-у! – заныли девчонки. – Скука у дома все время торчать! Всем можно, а нам нельзя!

– А ты хочешь получить по голове и очнуться где-нибудь в лупанарии для матросов? – будничным тоном спросил Марк. – Слушай родителей, сестра.

– Да что с тобой⁈ – вскочила Лета, уставив руки в тощие бока. – Как подменили тебя! Говоришь не так. Выглядишь не так. Даже ходишь не так! У тебя грудь выпячена, будто ты воин из дворцовых схол (1)! А ты сын пекаря! Почему ведешь себя, будто что-то значишь?

– Твой брат стал взрослым мужем, – ответил Тит. – Он силен, и люди чувствуют это. Он поссорился с опасными людьми, поэтому не нужно рисковать, дочь. Ты посидишь дома, пока все не уляжется.

– Люди говорят, Марка зарежут, – из глаз Леты брызнули слезы. – Они вроде бы с сочувствием говорят, только нет в них никакого сочувствия. Злорадствуют они! В их словах яд. Почему, отец?

– Люди думают, мы наживаемся на их беде, – неохотно ответил Тит. – И это правда. Сегодня мне в коллегию идти. Сердце чует – кто-то донес, что у меня неучтенное зерно есть.

– Так чего ты раньше не сказал? – Марк даже подавился краюхой, которую до этого безучастно жевал. – Что с нами могут за это сделать?

– Все, – мертвым голосом произнес Тит. – Могут заставить понизить цены. Могут обвинить в лихоимстве и наложить штраф. А могут и просто забрать зерно. Так уже бывало.

– Так чего сидим? – заорал Марк и замолотил кулаком в стену.

– Да, старший, – в дверях возник Гунн.

– Собирайте соседей, кому хлеба положены, – скомандовал Марк. – Скажи, писцы хотят зерно отнять. Чтоб через четверть часа все у пекарни были. Жены пусть приходят, дети, старики. Кто не успеет свое забрать, останется голодным, с кучей бесполезных медяшек!

– Быстро ты, – с уважением посмотрел на него Тит. – Я бы не додумался. Куда остальное денем?

– К Лукию, – произнес Марк. – У него тележный сарай есть. Дрова раскидаем, зерно перетащим, и опять дрова сложим. Хоть до потолка зерном все забьем, но этим сволочам ни модия не отдадим.

– Пошли, – Тит встал из-за стола, забрав недоеденный кусок хлеба. – Мне в коллегию только в полдень. Надо успеть.

Четверти часа не прошло, а улица суетилась, как разворошенный муравейник. Марк отмечал на вощеной табличке, сколько и кому отдал, а отец отмерял зерно мешками и ведрами. Соседи не роптали. Марк сделал то, чему научился в прошлой жизни. Тогда это называлось «погнать жуть». Насмерть перепуганные люди не сомневались в его словах ни мгновения. От властей они видели только поборы и обиды. Они покорно встали в затылок и лишь довольно кряхтели, когда на спины падал очередной мешок с зерном. Своя ноша не тянет.

– Принесете сами, почтенные, – успокаивал их Марк. – Мы и смелем, и испечем. А пока не взыщите, о вас же заботимся. Не хотим обманщиками выглядеть.

– Да мы не жалуемся, сосед, – отвечали ему. – Понимаем все. Лучше уж кашей детей накормим, чем и вовсе еды лишиться.

Соседи ушли, а Марк разглядывал наполовину опустевший складик.

– Теперь свое перетащить нужно.

Они с отцом вышли на задний двор, злорадно усмехаясь. И для этого у них были все основания. Если фасады домов выглядели относительно прилично, то задний двор в Субуре – это целый лабиринт. Слепленные на скорую руку пристройки, тележные сараи, стойла для ослов, склады дров и угля – дело обычное. А если в доме имеется термополия или питейное заведение, то позади него непременно будет еще и загон с козами, и курятник, и небольшая скотобойня. Свои мясные припасы содержатели харчевен хранили исключительно в живом виде, используя по мере надобности. Это великолепие непрерывно блеяло, кукарекало и гадило, обдавая окрестности облаком чудесных ароматов. Ответственные хозяева чистили свои загоны. Они вывозили отходы в Клоаку, откуда те шли прямиком в Тибр. А вот хозяева нерадивые оставляли все как есть или тайком выбрасывали навоз на дорогу. Дивное место Субура! Марк уже успел полюбить его.

Подсобки и сараи построены как бог на душу положит, из каких-то камней, досок и веток. Здесь нет ни малейшего плана и порядка. Порядок тут в последний раз наводили аккурат при императоре Нероне. Тогда Субура выгорела дотла.

– Они здесь заблудятся, – хохотнул Марк.

– И в ослином дерьме утонут, – согласился с ним Тит, палкой счищая с подошвы сандалии означенную субстанцию.