Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

– Хочешь, докажу? – улыбнулся Марк. – Напиши число девяносто тысяч четыреста семьдесят три.

– Хорошо, – кивнул Север, сбегал за дощечкой, а потом нацарапал на ней: «nonaginta milia quadringenti septuaginta tres».

Он с гордостью посмотрел на Марка, который почему-то ехидно улыбался.

– Я просил число, – сказал пекарь.

– А? Число? – почесал Север заросший затылок и погрузился в глубочайшую задумчивость. Через пару минут он гордо заявил. – Вот!

X̅C̅CDLXXIII

– А теперь умножь это число на само себя, – попросил Марк, и Север постучал ему пальцем по лбу. Крутить у виска тут пока не умели, и Марк планировал исправить это досадное упущение.

– Ты лишился рассудка? – недоуменно спросил африканец. – Да сам Пифагор потратил бы на это целый день. Мне говорил наставник, что у него какие-то лесенки были и таблицы. Но это великое знание, недоступное непосвященным.

– Хочешь, я тебя посвящу, – вздохнул Марк. – Начнем с малого. С тех чисел, которые ты сможешь проверить.

– Помоги мне, господи, – простонал Север, когда в пятый раз проверил результат, умножив двадцать семь на четырнадцать с помощью разложенных камушков. – Глазам своим не верю. Давай еще раз! Ты жульничаешь. Теперь я сам задачу придумаю…

* * *

– Итак, отроки, таблица умножения! – хлопнул в ладоши Север, и вверх взлетели две ручонки.

– Так, Лета у нас и так все знает, – одобрительно посмотрел на девчонку Север. – Ты, юный Квартус.

– Я Франк, – шмыгнул мальчишка носом. – Я на Квартуса не отзываюсь. Я что, поп?

– Рассказывай таблицу на семь, – поморщился Север, который язычества Зои и ее сыновей не одобрял.

Франк отбарабанил числа от начала и до конца и сел, гордо поглядывая на люто завидующих ему братьев. Малыш оказался самым толковым из всех, схватывая и грамоту, и математику на лету.

– Молодец, пять! – сказал Север и дал мальчишке деревянную дощечку, заменяющую дневник. На ней он выжег затейливый вензель и букву V.

Дощечки тоже придумал Марк, и это вызвало эффект взрыва сверхновой. Пятерками хвалились родителям, их показывали малознакомым людям. Их ставили на кон, когда играли в орехи. Их даже стали подделывать. А уж какая тяга к учебе появилась, Север головой крутил в изумлении. Не было в здешних школах системы оценок. Не было, и все тут. А поскольку народ в Риме безумно азартен, но за эти пятерки дети готовы были наизнанку вывернуться.

– Все, отроки, расходимся! – хлопнул в ладоши Север, недоуменно поглядывая на толпу родителей означенных отроков, смущенно мявшихся в сторонке.

Их человек десять. Зенон, Петр-кузнец, Крисп из термополии, Евтихий-зеленщик…

– Господин учитель, – коротко поклонился грузчик Зенон. – Мы тут решили дар вам сделать. Вы ведь наших детей бесплатно учите. Не откажите…

И он протянул Северу длинную шерстяную тунику. Марк даже позавидовал немного. Дорогая вещь, потому-то и сбросились всеми. Север не стал жеманничать, бережно принял подарок и молча поклонился.

– Сын! – из лавки высунулся Тит. – Иди-ка сюда! Дело есть.

– Иду, – Марк оторвался от зрелища и пошел в пекарню.

– Тут у нас неприятность на днях намечается, – поморщился Тит. – Заказов на белый хлеб набрали столько, что не справимся мы. Слава Иисусу, нам урок пополам убавили из-за службы твоей. Но печи все равно не хватит. Я уже и так и этак прикидывал.

– А если плебейский хлеб в другой пекарне печь? – прищурился Марк. – Тогда справимся?

– Тогда справимся, – решительно кивнул Тит. – Можно зерно дважды смолоть и потом через тонкое сито просеять. А то, что в ситах останется, во вторую пекарню отдать. Все в дело пойдет. Так и дешевле выйдет. Тяжко разные хлеба в одной пекарне делать. Можно и вовсе жернова поменять, под тонкую-то муку… Погоди…

Тит смотрел на сына, приоткрыв рот. На его лице удивление сменилось пониманием, а то – священным ужасом.

– Только не говори, что у нас теперь вторая пекарня появилась!

– Я еще не сказал? – невинно посмотрел на него Марк. – Прости, отец, я просто не успел.

1 Стипендией в Риме называли денежное жалование. Помимо него существовало жалование натуральное: зерном, солью, тканями, готовой одеждой, маслом и т.д.

Глава 17

Октябрь и здесь называли октябрем, что не могло не радовать. Месяц этот по счету десятый, но само слово в переводе означает «восьмой». Новый год еще в незапамятные времена перенесли на январь, а названия менять не стали. Никого не смущало, что октябрь давно перестал быть восьмым месяцем. К подобным нелепостям в Риме привыкли давным-давно.

Крупные торговцы и чиновники заканчивали свой трудовой день к полудню. После этого они изволили обедать и шли в термы, где общались с другими уважаемыми людьми, спорили, сплетничали и обсуждали скачки. Стоило посещение бани каких-то смехотворных денег, а потому даже самая отпетая голытьба ходила мыться в сверкающие немыслимой роскошью дворцы, где важно восседала на полированном мраморе. Термы Каракаллы, Диоклетиана, Траяна и Константина – самые крупные и роскошные из всех. Они ветшали понемногу, росписи кое-где облупились, но их недосягаемое великолепие поражало до сих пор. Бань в Риме несколько десятков, и Марк только затылок чесал, когда видел бесконечные вереницы телег, везущих туда дрова. Бревна гнали сюда плотами, нещадно вырубая горные леса в верховьях Тибра.

Каждый день ходили в баню и сыновья Зои, все так же получавшие жалование хлебом. Они держали уши открытыми, особенно Франк. Кто будет стесняться шестилетнего малыша, который к тому же и выглядел младше своих лет?

– Разбежались, – скомандовал Прим братьям, когда они вошли в ворота. – Старший велел за зерно и хлеб слушать. Ну и по денежным делам, если что будет.

– Знаем, – кивнули мальчишки. – Не глухие. Мы же рядом с тобой стояли.

– Жирный уже здесь, – сказал Прим. – Сегодня мы с мелким его пасем. Ты, Секунд, бери Гунна и слушайте, чего люди говорят. Гунн, старайся жирному на глаза не попадаться. А то еще запомнит твою косоглазую рожу.

– На свою посмотри, урод, – скривился Терций, но его шпилька цели не достигла.

Прим, единственный из братьев, походил на свою мать, а она еще недавно была весьма хороша собой. Потому и пошла телом торговать, а не в красильню, где ядом дышат. И если Гунн и впрямь напоминал степняка плоским лицом и раскосыми глазами, то его старший брат, когда малость отожрался и расчесал кудри, стал пленять окрестных девчонок какой-то утонченной, изысканной красотой. И кое-кого из мужиков стал пленять тоже. В Риме такое случалось сплошь и рядом, хоть и порицали святые отцы. Ни одного церковного собора не обходилось, чтобы они не проклинали мужеложцев в собственных рядах. А это как бы намекало, что напасть, появившаяся в Городе в незапамятные времена, никуда не делась. Иначе зачем бы о ней каждый раз вспоминать.

Мальчишки вошли в высокий сводчатый зал. Пол здесь выложен мозаикой из черных и белых камешков. На ней переплетались морские чудовища, дельфины и трезубцы. Большая часть рисунка сохранилась, хотя кое-где недоставало отдельных кусочков, и тогда хвост дельфина внезапно обрывался, а у Нептуна исчезала половина колесницы. Ремонтировать мозаику бросили уже давным-давно, а потому дельфиний хвост становился короче с каждым годом.

Аподитерий, раздевалка. По сторонам тянулись ряды колонн из красноватого египетского гранита. Между ними стояли мраморные скамьи, отполированные тысячами посетителей. Воздух здесь гудел голосами. Люди переодевались, складывали одежду в ниши и спорили о ценах на хлеб. Стены облицованы разноцветным мрамором, но и он местами обрушился. Некоторые плиты заменили более дешевым камнем, а то и просто замазали известкой, стараясь, чтобы это не слишком бросалось в глаза. Не получалось.

Дальше начинались теплые помещения. На сводах еще виднелись росписи – гирлянды листьев, птицы, тонкие красные линии орнамента. Краски потускнели, но различить рисунок пока нетрудно.

В тепидарии, теплом зале, горожане сидели на широких ступенях вдоль стен и лениво беседовали. В бане нет места бурным спорам, на которые римляне мастера. Здесь народ благодушен и расслаблен. Сквозь высокие окна проникал солнечный свет. Он ложился на пол длинными прямоугольниками, не слепя глаз. Великие строители прошлого предусмотрели даже это. Здесь жирного писца Афрания нет. Прим сделал знак, и малыш Франк понятливо кивнул. Они идут дальше.

– Гля, на тебя похож! – ткнул Франк в статую.

Прим остановился, критически разглядывая кусок резного камня. Краска на нем давно облупилась, обнажив потемневший мрамор. Курчавый юноша с отбитой рукой загадочно улыбался, повернув голову вполоборота.Антиной, прочитал Прим.

– Что ещё за Антиной такой? – наморщил мальчишка лоб. – И ничего он на меня не похож! Не видишь, дурень, у него руки нет. А у меня есть! Пошли дальше.

Горячий зал, кальдарий, оказался самым людным. Огромный бассейн занимал почти весь центр зала. Над водой клубился пар, сквозь который проступали массивные колонны и полукруглые ниши со статуями. Кое-где статуй не было. Благословенный император Константин вывез множество их, когда строил новую столицу на востоке. Не пощадил он и Антониновы термы, прекраснейшие из всех. Хорошо, что чудовищно огромный купол кальдария он не смог увезти с собой. Купол этот в поперечнике семьдесят шагов. Его за несколько миль от Рима видно.

Прим задержался, вглядываясь в людей за струями пара. Тут невыносимо жарко, потому что где-то под полом вовсю работали печи. Люди натирались маслами. Специально обученные рабы-алипты счищали это масло вместе с потом и грязью. Железные скребки промывали и снова пускали в дело. Снизу доносился приглушенный гул, потрескивание дров и брань дуреющих от жара истопников. Прим поежился вспоминая. Когда с едой становилось совсем тяжко, мать заводила разговор, чтобы отдать его сюда в работу.

– Лучше вены себе перережу, – буркнул мальчишка и незаметно показал подбородком на подобного бегемоту человека, старательно потевшего в углу. Это и был Афраний.

Господин куратор сегодня один, и ребята незаметно уселись позади него, шагах в семи друг от друга. Так слушать удобней. В здешнем гуле можно пропустить что-то, когда человек повернет голову. А тут нельзя прозевать ни слова. Они с Франком потом сверят то, что услышали. Так их Марк научил.

Скука. Прим скосил глаза на брата. Тот уже почти сомлел, а писец все еще сидел один. Только кряхтел, когда раб скоблил его тушу. Прим нахмурился. Неужто еще день зря пройдет. Обидно. Ему не нравилось сидеть в термах часами. Он слишком непоседлив для этого. Он показал брату одними глазами. Иди, мол, охолонись. Тот встал и пошел в соседний фригадарий, где немедленно бухнулся в холодный бассейн. К величайшему облегчению Прима, туда же направился и Афраний, который тоже полез в воду.

Теперь небольшой отдых, а после этого писец пойдет жрать в закусочную, которых здесь имеется несколько. Так он делал каждый день.

– Господин куратор? – услышал Прим.

Он сделал стойку, словно охотничья собака, и начал незаметно подвигаться к чиновнику. Кто это пришел? Прим не знал этого человека. Гость сел рядом с писцом, выражая всем своим видом почтительность, близкую к раболепию. Пухлый мужчина даже скрючился, стараясь выглядеть ниже ростом.

Прим, сидевший чуть позади, насторожился и показал брату: слушай, мол. Тот кивнул. Франк по малости лет из сказанного не понимал ничего, но память имел прекрасную, повторяя услышанное почти дословно. Не чета Гунну, напоминавшему по сообразительности мясницкую колоду.

– Когда ты принесешь положенное, Либерий? – недовольно пророкотал писец.

– Пару недель прошу, господин, – ответил гость.

– Почему? – брюзгливо выпятил нижнюю губу Афраний. – Ты всегда отдавал вовремя. Что случилось?

– Не до того мне сейчас, – поморщился Либерий. – Разоряются людишки, едва держу их в узде. Сиятельный префект подать нам увеличил, а с кого ее брать? Крепких пекарен на пальцах пересчитать. Остальные еле живы. Сделайте милость, обождите. Чуть дышу от забот.

– Промедление недопустимо, – брюзжал писец. – Я ведь тоже, любезный магистр, перед вышестоящими ответ держу. Что им сказать? Что у тебя времени нет? Из своих отдай. Возместишь, когда продашь хлеб.

– Помилуйте, господин, – заскулил магистр. – Да у меня и денег таких нет. Я ведь маленький человек, вашими щедротами кормлюсь.

– Не лги мне, пекарь, – рыкнул Афраний. – Ты изрядно заработал за это лето. Иди! Завтра жду тебя!

– Неделю дайте, господин! – облизал внезапно пересохшие губы Либерий.

– Три дня, – ответил тот. – Все, уходи. Не заставляй светлейшего думать, что он в тебе ошибся.

Гость ушел, а Прим показал брату: уходим, мы все уже услышали. Он из сказанного не понял ничего, но уверен, что старшему будет интересно услышать об этой встрече. Ведь этот Либерий – пекарь. Вдруг Марк его знает.

* * *

То, что Афраний собирает дань с коллегии пекарей, для Марка неожиданностью не стало. Римская империя коррумпирована насквозь. Брали все – от стражников на городских воротах до префектов. За деньги в Риме можно купить хоть должность, хоть приговор для врага. Вопрос лишь в цене. Из нового Марк узнал только то, что и здесь дела решаются в бане. Он принял информацию к сведению и отложил ее в дальний уголок памяти за ненадобностью.

Большую часть дня Марк проводил сейчас в коллегии, занимавшей кусочек огромной пекарни. Пекарня эта принадлежит императору, но ее отдали в откуп Либерию. Марк только вздохнул завистливо. Тут и большой склад, и мельница, и даже тестомес здоровенный, рычаг которого крутит осел. Три тысячи хлебов в день – это о-го-го!

Постепенно Марк свалил маловажную беготню на Зоиных сыновей, а сам изо всех сил начал втираться в доверие к казначею Дионисию. Невысокий, худенький дядька был без ума от горячих булочек с маком, которые ему приносил прямо из печи какой-нибудь истекающий слюной мальчишка. Истекал, но мужественно нес вкуснятину, завернутую в чистое полотно.

– Отведайте, почтенный, – радушно угощал начальство Марк, и начальство угощалось, все больше и больше проникаясь симпатией к услужливому виатору.

– Хороший ты парень, Марк, – лицо казначея лучилось добрыми морщинками. – Справляешься со всем, и толков на редкость. Ты ведь раскусил тогда Порфирия. Да любой раб в каменоломнях считает лучше него. Лентяй, пьяница и бездельник. А он у нас писцом трудится. Век бы его не видеть!

– Так чего вы его держите? – удивился Марк, подвигая к разговорившемуся казначею тарелку с выпечкой. – Гоните его в шею!

– Как его погнать-то? – пугливо оглянулся Дионисий. – Порфирий магистру нашему племянник по жене. У нас куда ни кинь, в коллегии или племянник, или зять сидит. И как на грех, один другого дурнее. А этот бездельник все напрочь запутал. Голова его подобна ослиной заднице. Только в заднице хотя бы дерьмо имеется, а у Порфирия и того нет. Поможешь мне архив разобрать? Нет моей мочи на это безобразие смотреть.

– Помогу, – кивнул Марк, еще не понимая, какую обузу на себя вешает. Сейчас он готов грызть зубами любую работу. Он хотел выскочить из того проклятого беличьего колеса, в которое императоры посадили весь римский народ.

– Ну, пойдем, я тебе свое хозяйство покажу, – заявил казначей. – Ты разложишь свитки по месяцам и складам. Там такая путаница! Такая путаница! Когда наш магистр привел сюда этого олуха, все превратилось в первозданный хаос. Меня давно не допускают к учету, оставили только деньги считать. А ведь за порядок здесь отвечаю я, а не бестолковый пьяница Порфирий!

– Однако! – присвистнул Марк, оглядев стеллажи, на которых кучами лежали папирусные свитки и вощеные таблички, покрытые записями. – Тут работы не на один день.

– Ну а ты как думал, – горестно воздохнул казначей. – Просто разложи их по складам и месяцам. Иначе сам Пифагор не сможет разобраться в этом всем.

А может, так и задумано? – мелькнула в голове Марка здравая мысль. Пьяница Порфирий может оказаться не так уж и глуп. Он просто делает ровно то, что ему говорят. Хаос в учете – лучшая защита от внезапной проверки. Марк в прошлой жизни поступал так не раз. Метод рабочий.

* * *

Следующие две недели Марк провел в пыльной комнатушке, заваленной до потолка свитками. Если и была на этом свете адская работа, то именно ее он на себя и взвалил. Ну нет здесь бухгалтерии в привычном понимании. И учета как такового нет. Есть лишь записи в свитках, лежащие кучей на стеллажах. Теперь они разложены по месяцам, потому что это он это сделал.

– Убей меня гром! – шептал Марк, когда не смог сдержать любопытства и прочел парочку свитков. Нестыковки вылезли тут же. – Ерунда какая-то… Не понимаю…

Десяток имен оказался Марку совершенно незнаком. Нет в этом ничего необычного, пекарей сотни, всех не упомнить. Только вот эти получали зерно редко и помногу. Для такого нужно большой склад иметь и целое стадо ослов. Богатых пекарей Марк знал. Не было среди них этих людей. Он поспрашивал осторожно, никто таких мастеров не знал. Получается, несуществующие люди исправно вывозили зерно со склада, но хлеб почему-то не сдавали. Их норму разбрасывали на других.

– Да они же это зерно украли! – присвистнул Марк. – У нас тут мертвые души есть, оказывается. Проверяющий на подобные мелочи внимания не обратит. Чтобы такие тонкости понимать, самому надо пекарем быть. Хитро…

Марк продолжил читать записи. И, чем дальше, тем больше он наливался злостью. В висках застучали гневные молоточки. Оказывается, его отец все это время получал первосортную африканскую пшеницу нового урожая.

– Да мы в глаза ее не видели, – шептал Марк, медленно зверея. – Нам прошлогоднее зерно всегда подсовывали, да еще и подмоченное, и в смеси с ячменем! Да что же тут происходит! Воруют? Да еще как! А не покопать ли мне дальше…

Марк снова погрузился в работу, но теперь соблюдал осторожность. Он брал в руки свитки после обеда, когда в коллегии уже не оставалось ни души. Он даже недешевый свиток папируса купил. Марк расчертил его в виде таблицы, куда занес имена пекарей. Двести пятьдесят человек! Двести пятьдесят! Он даже за голову схватился. А потом началась муторная, безумно скучная и невероятно сложная работа. Марку пришлось разбирать чужую скоропись, сокращения, пометки на полях и даже клички пекарей. Одних Титов оказалось шесть человек. И Марков четверо.

– И ведь не сверишься ни с кем, – обхватил он голову в отчаянии. – Какой может быть учет в мелкой пекарне! В лучшем случае на глиняных черепках засечки делают. А мой отец не делает и этого.

Тем не менее работа понемногу двигалась. Гора свитков слева уменьшалась, а справа – росла. Он выписывал из каждого цифры и ставил напротив имени. Дебет и кредит, хотя здесь еще нет такого понятия. В дебете – поступление зерна в коллегию, а в кредите – выдача его пекарям.

– Остаток на начало, – бормотал Марк, – плюс приход, минус расход равно остаток на конец. Баланс… Нет, ни хрена не равно. Отрицательное сальдо вылезает.

Как он ни бился, цифры категорически не желали сходиться. Не сходились они, хоть убей! Десятки тысяч модиев зерна просто повисли в воздухе. Пятьдесят семь тысяч, если быть точным. Это зерно украдено и превращено в хлеб.

– Получается, на украденном зерне заработали, – прикинул Марк. – Да еще и на том, что простым пекарям плохое зерно отдали. Лучший белый хлеб из бесплатного зерна пекут. Да это же какие деньги!

Марк откинулся на стену, представляя сумму в золоте. Получалось что-то невообразимое. Около миллиона хлебов из белого хлеба. Это больше двух тысяч солидов. Две тысячи двести, если быть точным.

– Ну, Либерий, – прошептал Марк, закончив свой труд. – А ведь теперь я держу тебя за яйца.

Он пребывал на седьмом небе от счастья, ему хотелось орать во всю глотку. Но потом радость схлынула. Он задумался и спросил сам себя:

– А так ли это? Может, всё строго наоборот? Я ведь узнал то, за что мне оторвут башку. Либерий, Афраний, какой-то светлейший. Магистр делится с кем-то, это ясно. Ну что же… Я не буду делать глупости. Свиток припрячу в надежное место и продолжу наблюдение. Вдруг еще что-нибудь нарою.

Глава 18

Тит сидел на скамеечке, впервые за много лет не понимая, что ему делать. Утоптанный в камень дворик за инсулой, аккурат между складом зерна и меленкой, местом был тихим. Тут и посидеть, и подумать, и на солнышко посмотреть можно. Осень на дворе, а потому мало его, солнышка. Скрежещет жернов, а тянет его новый молодой осел. Старого Марк Курцию-пропойце отдал.

– А чего Север ушел? – спросила Марцелла, сидящая рядом. Ей тоже особенно делать нечего. В лавке сейчас Фауста, а она сама попивает винцо и любуется на облака.

– Марк его к Курцию на время отправил, – ответил Тит. – Сказал, надо пекаря на путь истинный наставить. Пьет много.

– Несчастный он, – вздохнула Марция. – Бога молю за него.

– Раз несчастный, значит, боги отвернулись, – важно поднял палец Тит. – Зря Марк с неудачником связался. Фортуна не любит больше Курция, раз столько несчастий у него случилось.

– Грех тебе, старый, – поджала губы Марцелла. – Святые отцы велят несчастных жалеть, помогать им. А ты сторонишься их, словно прокаженные они. Это потому, что старые боги тебя смущают. Выбрось из дурной башки Фортуну эту. Грех тебе эллинских демонов поминать! Правильно Марк делает.

– Да правильно, сам знаю, – кивнул Тит и взял у жены глиняный кубок. – Я хлебну.

– Эй! Мне оставь! – возмутилась Марцелла. – Себе несла.

– Да, правильно Марк поступил, – сказал Тит, сделав богатырский глоток. – Весь плебейский хлеб на Курция сбросил. Он теперь урок и за нас, и за себя выполняет. Мы ему белый и «второй» хлеб везем, а он нам крестьянский. И ему хорошо, и нам.

– И откуда у сына нашего мудрость такая взялась? – утерла набежавшую слезу Марцелла. – Не зря я святую Агнессу за него каждое утро молила. Ты же теперь почти что силигинарий, пекарь белого хлеба. Может, возьмут туда, а?

– Да-а… – протянул Тит задумавшись. – Предки и без того гордятся нами.

Сколько он себя помнил, трудился с ночи до ночи, не разгибая спины. Трудился, едва выживая. А теперь вот на него работают люди, а он сам только следит за ними. Ну, еще лично команду дает хлеба из печи вынимать. Разве такое важное дело можно наемному человеку поручить? Испортит выпечку без хозяйского глаза!

В последнее время у Тита даже спина меньше болеть стала. Марк погнал его в термы, к искусному массажисту. Тот еще грудь ему простучал. Да так, что после пятого раза Тит едва ли не ведро густой зеленой мокроты выплюнул. Кашель еще оставался, но задыхаться пекарь перестал, когда мучной пылью вместо него начали дышать младшие сыновья бедных мастеров. Сплошь и рядом отдавали их в работу. Нет для них еды в отчем доме, а менять профессию нельзя. Они по рождению пекари.

– Слышишь, мать, – толкнул он локтем жену, недовольно разглядывавшую пустой кубок. – Ты прямо такая стала… Ух! Бусы новые прикупила. Может, того… Пойдем наверх, помилуемся. Там еще вино есть.

– Да ты чего это удумал? – приятно удивилась Марцелла. – Только вот миловались.

Она тоже, переехав из жара пекарни в таберну, внезапно помолодела лет на десять. Лицо посвежело, а морщинки у глаз стали едва заметны. Ей ведь не то тридцать три, не то тридцать пять. Она и сама точно не знает. Но в последнее время они с мужем как молодые. То и дело, нагрузив детей заботами, шли наверх и предавались супружеским утехам.

– Ну а чего! – выпятил грудь Тит. – Глядишь, мы с тобой еще дитя заделаем.

– Да чтоб тебя, окаянный! – замахала руками Марцелла, едва не поперхнувшись. – Все желание сразу пропало. К блудным девкам сходи, старый пень! Туда семя слей, если в чреслах лишнее скопилось. Не хочу я дитя! Мне и так хорошо.

– Тебе лишь бы деньги тратить, – насупился Тит. – Убудет от тебя, что ли?

Соседский мальчишка Прим вынырнул из мешанины кособоких сараев и преданно уставился на чету пекарей. До чего хорош стал, удивленно отметил Тит. Отъелся, помылся, волосы расчесал, и хоть жени его. Как будто не шлюхин сын.

– Хозяева, – выпалил Прим. – Мы воды натаскали и там, и тут. Месить мастеру Курцию помогли, хлеба с ним лепили. Эти… как их… флаеры на улицах раздали. Нам бы пожрать.

– Вот ненасытные вы, – вздохнул Тит, который так и не понял, на кой Марк кормит целую семью. – Пойдем со мной, денег дам. Купи свинины пять фунтов. Да смотри, чтобы без костей. Как принесешь, получишь хлеба на всех.

– Давай, мастер, – протянул ладонь Прим. – Я мигом до Эсквилина сбегаю.

* * *

Рынок Ливии император Цезарь Август построил в честь своей жены лет четыреста назад. Как и весь Рим, рынок изрядно потускнел и потерял былой лоск. Мраморные портики потемнели от времени, штукатурка облупилась, а по стенам поползли трещины. Рим порой трясли подземные боги, и старые здания рушились. Но рынок еще стоял. И даже фонтан в его центре бил веселой струей, падающей в нечищенный много лет бассейн. Прямоугольник длиной сто пятьдесят на семьдесят шагов занят по периметру лавками, товар в которые подавался сзади, с улиц. А в центре рынка толпились покупатели и торговцы помельче. Они продавали товар с лотков и с рук. Прим хорошо знал это место. Он тут и покупал, и воровал, и сбывал ворованное.

– Бр-р-р, – передернул он плечами, вспомнив первый и последний опыт кражи в этом месте. – Ох и отдубасили меня тогда! И угораздило же здесь хлеб украсть. Отсюда ведь и убежать нельзя. Двое ворот, и на обоих стража. Совсем, видать, разум помутился от голода.

Мясники стояли справа от входа. Крепкие, сытые, с луженой глоткой. Они поколениями тут лавки арендуют. Прим завистливо вздохнул. Эти мясо с малых лет жрут, вот и здоровые такие. Парень подошел к одному из них. К тому самому… Который матери зубы выбил.

– Пять фунтов свинины без костей, – сказал он.

– Покажи деньги, – подозрительно уставился мясник, и Прим вытащил из-под туники тугой кошель.

– Мне с задка срежь, – сказал мальчишка, и мясник согласно проворчал, махнув толстой мохнатой лапой. На весы шлепнулся кусок парной вырезки, а на другую чашу упали гирьки.

– Пять фунтов, – сказал мясник. – Триста нуммиев с тебя. Лучше силикву дай.

– Нет у меня серебра. И пяти фунтов здесь тоже нет, – прикинул вес Прим. – Мне как, писца позвать? Давно не секли тебя, мясник?

– А ну, пошел вон, щенок, – налился кровью мясник. – У меня гири честные!

– Гири честные, – не стал спорить Прим, – да палец у тебя тяжеловат. Перевесь-ка еще раз, но держи руки при себе.

Мясник свирепо засопел, но спорить не стал. За обвес такой штраф наложат, что взвоешь. Поставил четыре гири по фунту, а потом помельче.

– Четыре и три четверти, – сказал он, пощелкав костяшками абака. – Двести девяносто нуммиев с тебя.

– Да с чего бы? – удивился Прим. – Фунт шестьдесят нуммиев, половина фунта – тридцать. Четверть – пятнадцать. Двести восемьдесят пять с меня. На, получи. Тут ровно. Что, мясник? Обсчитать решил? На пучок укропа денег не хватает?

Мясник поморгал глубоко утопленными глазками, но спорить не стал. Вокруг уже люди собираться начали. Они в голос смеялись над незадачливым торговцем, которого мальчишкой при всех выставили. Мясник принял гору меди и начал считать ее нарочито медленно, тщательно разглядывая каждую монету.

– Эту не возьму, – отодвинул он какой-то медяк. – Тертый очень.

– Да ты не то лик августа Константина не узнал? – ахнул Прим и заголосил. – Люди! Он святого императора поносит! Говорит, лик его тертый.

– Да заткнись ты уже! – зарычал мясник. – Откуда свалился на мою голову? Давай сюда монету и убирайся с глаз моих!

Он сгреб остальное, не глядя, а Прим, незаметно приклеив к ладони пять медяков, удовлетворенно махнул. Бывай, мол. Он повесил корзинку на руку и пошел через толпу, впитывая в себя ее запахи и звуки. Толпа в Риме всегда пахнет одинаково: дымом, чесноком и трудовым потом. Сиятельных патрициев на этом рынке не встретить, а потому и аравийских ароматов не встретить тоже. Тут простые люди, и мысли у них простые. Так и слышится вокруг:

– Скоро море закроется…

– А что слуги анноны говорят? Хватит зерна на зиму?

– Я слышал, хватит. В Остии много, и в Путеолах тоже.

– Хвала Юпитеру Капитолийскому. Не оставил детей своих.

– Даст Христос, дотянем до весны.

– Слышали, люди, учение отца Пелагия в Карфагене осудили?

– Аколита (1) Льва послали. На диво разумен, говорят. Не по годам.

– Ах! Святого отца Пелагия! Да как могли!

– Блудослов Пелагий твой. Правильно судили его.

Прим потолкался еще немного и вышел на улицу. Он приметил, какая лавка по счету у того мясника. Зашел сзади, полюбовался на дверь, через которую поставляют туши, и поморщился. Улица здесь уж очень людная. День и ночь толпится народ. Прим вздохнул и пошел к дому. Купленное им мясо покрошат мелко-мелко и положат в лепешки. Если к матушке Марцелле подлизаться, то она даст такую. И Прим, проглотив слюну, ускорил шаг.

* * *

Марк сидел в пекарне, читая вощеные таблички. Напротив него расположился откупщик Ремигий, с которым они сверяли каждое имя и каждую сумму. Откупщик пыхтел, гоняя туда-сюда костяшки абака, и только дивился, как быстро молодой пекарь считает в уме или покрывая табличку странными закорючками. Сколько раз проверял за ним Ремигий, пекарь неизменно оказывался прав. Уже и лихву срезал зеленщику, и долг пекарю-пьянице уменьшил…

– Тяжело с тобой дела вести, – манцепс промокнул обширную лысину. – Откуда ты взялся такой?

– Родился тут, – ответил Марк. – Вот смотри, почтенный. У нас с тобой всего три имени осталось. Они каждый месяц понемногу отдавать будут. Своими богами поклялись в том.

– Добро, – ответил откупщик и сложил дощечки, сухо щелкнув деревом оправы. – И вроде тяжелый ты человек, пекарь, неприятный очень, дерзкий не по годам. Но дела с тобой вести можно. Не виляешь, как шлюха задницей, слово держишь.

– А я не золотой солид, чтобы всем нравиться, – резко ответил Марк, и откупщик гулко захохотал, утирая слезы.

– Хорошо сказал, парень. Ох и язык у тебя!

– Лепешкой моей угостишься? – намекнул Марк, показав еще и на кувшин с вином.

– Можно, – одобрительно кивнул откупщик. – Наслышан я, как ты развернулся. Вкушшно как! – еле выговорил он, набив рот. – Мясо! Сыр! О-о-о!

– Рад, что тебе понравилось, почтенный, – кивал Марк улыбаясь. Он весьма доволен этим знакомством. Откупщик – государственный человек. Он куда выше простого мастера стоит.

– Теперь-то я понял, почему на тебя другие пекари жаловаться ходили, – сыто рыгнул откупщик, съев три куска и как следует запив их вином.

– Кто ходил? К кому? – сузил глаза Марк.

– Не знаю, – равнодушно ответил тот. – Злобятся на тебя. Говорят, чужих покупателей к себе переманиваешь, дела нечестно ведешь. Ты богатеешь, они беднеют.

– Так пусть работают лучше, – Марк сжал кулаки в бессилии. Он и сам знал, что нет здесь свободной конкуренции.