Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Сын пекаря

Глава 1

Июльские календы, в год XII консульства императора Гонория и VIII консульства императора Феодосия (середина июля 418 года н.э.)

Сколько Марк себя помнил, он всегда хотел есть. Хотел есть утром, днем и вечером. И даже когда спал, видел один и тот же сон. Свежий, ароматный хлеб, кусок жареной свинины и кувшин неразбавленного вина. Он наполнял кубок рубиновой влагой, клал исходящее ароматом специй мясо на горячий еще хлеб и любовался, как прозрачный сок впитывается в воздушную мякоть. Не в ту серую дрянь, что выдают голытьбе от щедрот императора, а в нежнейшую, белоснежную выпечку, достойную епископа. Сейчас Марк возьмет эту пищу богачей двумя руками, откусит немного и будет наслаждаться неземным вкусом, не обращая внимания на сок, текущий по подбородку. Он не станет портить этот момент спешкой. Напротив, насладится каждым мгновением, пока хлеб и мясо не попадут в его тощее брюхо, а потом запьет все это выдержанным вином, привезенным из-под Неаполя.

Сон всегда заканчивался одинаково. Реальный мир врывался в его мечты ураганом и уносил их прочь без следа. Еще ни разу хлеб и мясо не были донесены до рта, а вино так и оставалось нетронутым, маня взор нежным багрянцем.

Натужное кряхтение отца, которое прерывало сновидения Марка, всегда означало одно и то же: пора вставать. Сперва отец скрипел, как старое дерево на ветру, а потом начинал поминать недобрым словом римских богов. Как будто это они виноваты, что у него поясница больная. Марк в такие моменты всегда зарывался в старое тряпье с головой, пытаясь поймать последние, самые сладкие мгновения сна, и дотянуться-таки до хлеба со свининой. Но тщетно. Обычно ему удавалось чуть-чуть понежиться, потому что следом поднималась мать. Она не ругалась, только просила всякого у святой Агнессы-мученицы. То здоровья детям, то милости писца, что будет принимать сегодняшнюю выпечку, а то и просто, чтобы руки не болели. Мамка руками сильно мучилась. Поди полторы-две сотни хлебов вымеси, наломаешься изрядно.

Римская многоэтажка всегда полна звуками. За тонкой стеной натужно кашляет сосед-красильщик. Где-то наверху плачет ребёнок. На улице ругаются возчики, застрявшие в узком проезде. Марк пытался поймать последние мгновения сна. Все, мама закончила бормотать. Теперь бодрящий пинок становился почти неизбежным, и парень открыл глаза, не поминая всуе никого из богов, ни старых, ни новых. Он искренне не понимал, на кой-богам сдалась семья нищего пекаря. Они и себе-то помочь не могут. Все эти Юпитеры, Геркулесы и Аполлоны еще стоят на площадях и таращатся каменными глазами на толпы больше не верящих в них людей. Фанатики-христиане порываются их разбить, но императоры не позволяют. И что это за боги, если их защищает закон? Сын пекаря умом обладал сугубо практическим, и на особенную милость бессмертных не рассчитывал. Дьяконы и бродячие проповедники пугали концом света и вечными муками, да только он ничего этого не боялся. После работы в пекарне те вечные муки избавлением покажутся.

– Встаю! – сонным голосом сказал он и спустил ноги с топчана.

Марк невысок и жилист. Он крепок, как и все, кому приходится с раннего детства таскать ведра с водой и месить тесто. Вытянутое лицо обрамлено отросшими иссиня-черными кудрями. Рот рвется в зевоте, но парень встает, потягиваясь до хруста. Он уже одет. Тут спят в том же, в чем ходят на улице.

Труд пекаря начинался глубокой ночью, и детей поднимали еще до света. Иначе не успеть нипочем. Пока смелешь зерно в муку, пока прогреешь печь, замесишь тесто и напечешь хлебов, уже и полдень. Нужно везти товар на склад, где его примет господин куратор, кровопийца проклятый, чтоб ему пусто было.

– Марк, Лета, Фауста! Хватить бока отлеживать!

– Ага, отлежали прямо! Заспались до полудня, как писцовы дочери.

Старшая сестра тоже отчаянно зевала, протирая глазки кулачками. Она уже девушка взрослая, тринадцать лет стукнуло, замуж вот-вот отдавать. Потому-то в ее словах и поступках чувствуется изрядная рассудительность. Не то что у Фаусты, десятилетней хохотушки и непоседы, которая так и норовит увильнуть от трудов в пекарне. Она и сейчас бессовестно дрыхнет, свернувшись калачиком под куцым одеялком, сшитым из ненужного тряпья.

– Умываться и на молитву, ленивая девка! – мать легонько хлопнула младшую по тощей попке. – Вставай, ну-ка!

– Ну ма-а-ам, – простонала Фауста, но послушно спустила босые ножки с топчана.

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum… – бездумно повторял Марк вместе со всеми, пялясь на огонек масляной лампы. – Отче наш, сущий на небесах, да святится имя твое…

Они недавние христиане, крестились всего несколько лет назад. И теперь так проходило каждое их утро. Отец всё ещё приносил жертвы Юпитеру Капитолийскому, почитал ларов, домашних богов, но мать уже уверовала крепко, то и дело поминая Христа. А Марк и вовсе понять не мог, кого ему почитать, и потому на всякий случай почитал всех. Из христианства он по малолетству не понимал ничего, но спорить опасался, предпочитая слушать. Из-за новой веры в Риме столько народу перебили, что никаким варварам не суметь.

Старый раб из пленных алеманов, которому, словно в насмешку, дали имя Спартак, уже принес дрова и вывел из стойла осла. Зерно приготовлено с вечера и взвешено до последнего модия (1). Урок на сегодня – сто пятьдесят хлебов, и для этого ой как поработать нужно. Это потом, когда время и силы останутся, пекарь может и на себя потрудиться. Потому как Рим – это не дворцы и статуи. Рим – это прежде всего хлеб. Когда нет хлеба, в городе кровь рекой льется, а люди превращаются в диких зверей, вмиг позабывших про христианские добродетели. Как-то не до них становится.

– Panem nostrum quotidianum da nobis hodie, – бормотал Марк. – Хлеб наш насущный дашь нам днесь…

Да, хлеба сейчас неплохо бы вкусить. В животе пусто, как в башке сестры Фаусты.

– Дай, господи милосердный, вечной жизни августу Гонорию, защитнику нашему, – пробормотала мама напоследок, и Марк недовольно поморщился.

Мать была женщиной на редкость простой и доверчивой, иначе нипочем бы такой глупости не ляпнула. Защитник из августа Гонория – как ученый ритор из наемника-гунна. Марк был еще мал, но прекрасно помнит, как готы Алариха в Город вошли. Словно солнце над миром в тот день погасло. Монахи по улицам бегали и конец света предвещали. Но тогда пронесло. Готы в три дня управились. Пограбили и ушли восвояси, заключив с империей мир. Варвары ушли, а ужас остался. Никто до этого и не думал, что враг в столицу мира с оружием войдет. Как будто сон дурной сбылся.

– Есть подавай, – скомандовал, наконец, глава семейства.

Мать положила на стол хлеб, поставила оливки, козий сыр, вино и воду с уксусом. Хлеб вчерашний, из неудавшегося. Хороший весь на продажу идет. Марк жадно схватил краюху, оставив непропеченную сердцевину нерасторопным сестрам, и макнул ее в подкрашенную вином водичку. Краюха закончилась мигом, и он протянул руку за добавкой. Ну вот, теперь и ему полусырое тесто жрать. Марк поморщился и забросил в рот горсть соленых оливок. Этот вкус нужно заесть.

– Пошли, – сказал отец, и семья послушно встала.

Пятый этаж инсулы в римском районе Субура – еще не христианский ад, но уже нечто очень на него похожее. Настоящий ад находится на седьмом этаже, где живет совсем уже отчаянная голытьба. Над головой у тебя черепичная крыша, и от этого летом там царит лютый зной, а зимой – не менее лютая стужа. Ночью крысы бегали по балкам так громко, будто по потолку маршировал легион. Могли упасть на спящего, могли объесть уши у пьяницы или сожрать еду на столе. Мрак, стенания и вечные муки – это и есть инфернум, как описывают его святые отцы. Думаете, не мука – добежать в отхожее место по скрипучей деревянной лестнице, держа в руках переполненное за ночь ведро. Это счастье всегда Марку достается. Сестры еще слабосилки, отец – это отец, а старший брат Тит, названный в честь родителя, помер прошлой зимой. Он долго болел, харкая кровью. У пекарей это обычное дело. Дышат ведь печной гарью и мучной взвесью. Так что деревянное ведро, куда ходили всей семьей с вечера, таскать понятно кому.

Их пекарня на первом этаже инсулы расположена. Хлебная печь – единственное достояние семьи Тита. Она от отца к сыну уже незнамо сколько лет передается. С тех самых пор, как недоброй памяти император Диоклетиан-гонитель запретил ремесленникам работу менять. То есть лет сто выходит, а то и все сто пятьдесят. А может, и больше. Их семья от роду пекари.

– Что там, Спартак? – спросил отец раба, и тот оскалил в улыбке голые десны. Хлеб он больше не жевал, не мог. Только сосал мякиш, пока тот не размокнет.

– Готово все, господин.

Раб этот им еще от деда достался. Совсем старый, а нового не на что купить. Отец всем богам молился, чтобы здоровья ему даровали. Чудо великое, что он продержался столько. Ему лет пятьдесят, не меньше. В пекарне работа хуже, чем на весле. Рабы быстро прибираются. Ну пять лет, ну семь, и все. Жара, пыль и непосильная работа любого сведут в могилу. Видно, этому алеману силушки его варварские боги отпустили с избытком. Впрочем, и двужильный Спартак уже сдает. Пальцы гнутся с трудом, а недавно его и вовсе вынесли из пекарни. Не выдержал жара, сомлел. Теперь отец бережет его. Какая-никакая, а все равно подмога.

– Марк, мешки к жернову таскай, – скомандовал отец. – Фауста, будешь осла подгонять. Лета! Печь растопи. Потом матери поможешь тесто месить.

Все, как всегда. Сто пятьдесят хлебов по одной либре (2) весом. Плотные, тяжелые, из дурного зерна, почти всегда ячменного, и почти всегда с шелухой. А потом этот хлеб пекарь, прикованный к своей печи неумолимыми цепями законов, должен сдать государственным чиновникам – писцам анноны.

– Иа-а! Иа-а! – раздался рев соседского мула с улицы, а Марк вздохнул, возвращаясь к своим невеселым мыслям.

Нет во всем Риме людей более ненавистных, чем эти писцы, принимающие работу у мастеров, а попутно вымогающие взятки, обманывающие их на каждом шагу и налагающие разорительные штрафы. Их проклинают, призывая на головы мздоимцев кару и старых, и новых богов. Да только не спешат боги карать этих негодяев. Писцы воруют. На складе воруют. В порту воруют. Только пекарь красть не может, его сразу высекут.

Марк снова вздохнул и потащил к меленке первый за сегодня мешок. Осел, который был старше него самого, покорно сунул голову в ярмо и пошел по кругу, вращая жернов. Сестренка Фауста будет присматривать за ним, иногда покалывая круп стимулом, острой палкой погонщика. Это работа младших. Еще пару лет, и она пойдет месить хлеб, а на ее место встанет мамка, у которой к тому времени совсем уже руки откажут.

Мешок уходил за мешком. Раб набирал муку мерой и носил в пекарню, где ее просеивали и засыпали в деревянный чан с закваской. Тесто должно слегка подняться. Эта работа не останавливается ни на мгновение. Пока на последнюю партию еще мелется мука, первую уже достают из печи.

– Сюда иди! Сажать будешь! – из раскаленной бездны пекарни показался отец, присыпанный мучной пылью. Его щеки багровы, а лоб покрыт крупными каплями пота, прочертившими в белой маске глубокие бороздки. Руки по локоть в тесте, он матери помогал.

– Иду, – покорно ответил Марк, высыпав последний мешок.

Он ненавидел жаркий зев фамильной пекарни, где поколение за поколением сгорали его близкие. Нет хуже участи, чем городской пекарь. Члены коллегии (3) – рабы государства. Даже в светлое воскресенье нет у них отдыха. Лишь уменьшают урок, чтобы люди сходили в церковь. В любой деревне живется лучше. Там хоть зимой можно передохнуть.

И чего я в семье писца не родился? За что мне это?

Так думал шестнадцатилетний юноша, охваченный жаром, которому позавидовала бы парная в Константиновых термах. Сейчас они с отцом напекут хлебов, потом сдадут их господину куратору, а потом займутся подготовкой к завтрашнему дню. Он будет точно таким, как сегодня. После обеда нужно получить зерно на складе, нарубить дров и натаскать воды. Сущие пустяки. К ночи управятся.

* * *

Дни ещё длинные. Лето же. Марк решил прогуляться перед сном. Тоска зеленая дома сидеть, нюхать затхлую вонь и слушать, как шлюха-соседка развлекает какого-нибудь солдата из городской когорты. Гречанка Зоя нарожала кучу детей за время промысла, а мужа у нее отродясь не бывало. Вытравить плод она, по скудоумию своему, не умела, вот и мучилась теперь, работая как проклятая. Прокормить четыре рта – непростая задача для одинокой вольноотпущенницы.

Ну его, решил Марк. Поброжу, сплетни послушаю.

Гулять по вечерней Субуре – мысль так себе, но Марк молод, крепок и быстроног. Он уже не раз и не два убегал дворами от охотников за рабами и от любителей молодых задниц. Он знает тут каждый угол, каждую бабку, греющую на камнях старые кости, и каждую инсулу, по самую крышу забитую беднотой. Над улицей висят верёвки с сохнущим тряпьём. Из окон выплёскивают помои, не особенно глядя вниз. Бабы перекрикиваются через головы идущих людей. Там, наверху, дома почти смыкаются, закрывая небо.

Тянет дерьмом. Субура – гнилое место, низина у подножия трех холмов. Дождь вчера прошел, и вода протащила все нечистоты по их улицам, и без того не благоухающих розами. Слышится разноголосый гвалт. Марк поморщился. Он римлянин из старинной плебейской семьи. Он презирал всей душой пришлую сволочь, что набилась в его город. Греки, сирийцы, иудеи, пергамцы… Большая часть этих чужаков – потомки вольноотпущенников, отбросы, не чета семейству пекаря.

А ведь совсем недалеко от Субуры раскинулись Капитолий и Палатин, где стоят храмы и дворцы, а чуть дальше – Авентин, застроенный усадьбами знати. Там живут люди, для которых выращивают фламинго на Сицилии. Они жрут паштеты из их языков, пока Марк мечтает поесть белого хлеба. Это совсем другой мир. Там золото и роскошь, а здесь голодают даже крысы.

Харчевня! Марк жадно пошевелил носом. Из дверей тянуло жареным луком, кислым вином и горелым дешёвым маслом. Обычно нормальные люди там и питаются. Кухонь у бедноты не бывает. Но у семьи Тита, как назло, целая пекарня имеется. Поэтому в брюхе у Марка ворочались мамкины тушеные бобы, которым явно не хотелось оставаться там, где они находились. Бобы каменной тяжестью давили на низ.

Острое чувство опасности царапнуло сердце. Так всегда бывает, когда уличный мальчишка видит краем глаза шайку людоловов с веревками под туникой, упившегося солдата-варвара или бродячего проповедника. Последние – хуже всех. И, к несчастью, к Марку пристал именно такой.

– Покайся, грешник! – смуглый человек лет тридцати, с горящими глазами фанатика, вцепился в парня, словно капкан. – Покайся, или не попасть тебе в царствие божье!

– Я уже, – попытался оторвать его руку Марк. – Я в церкви в воскресенье был. Проваливай, бродяга.

– Это нечистые храмы! – горячо зашептал человек, коверкая латынь африканским выговором. – Там служат предатели! Traditores! Потомки тех, кто дрогнул и отступил от истинной веры во время гонений.

– Отвали, дурень! – заорал Марк. – Я тебе рожу разобью!

– Разбей, – счастливо улыбнулся бродяга и достал из-под грубого плаща короткую дубинку. – А лучше убей вовсе. Господь примет мученика и посадит одесную. Ему угодны страдания верующих в него. Иисус сказал Петру: вложи меч в ножны. Дубинкой убей!

– Циркумцеллион (4)? – простонал Марк. – Да откуда ты тут взялся? С карфагенского корабля, что ли? Давай просто разойдемся, а? Иди своей дорогой, добрый человек. Славь Христа и апостолов его!

– Ну уж нет, – глаза бродяги опасно блеснули. – Не хочешь меня убивать? Не хочешь даровать мне блаженство вечное? Ты, наверное, молишься, как Августин из Гиппона (5) заповедал? Так он исчадие ада, блудослов поганый! Я сам тебя убью!

Марк не стал слушать дальше и припустил по улице вверх, в сторону богатых районов Эсквилина. Там живет множество клириков, есть несколько дворов, где монахи вместе читают Священное писание. Он побежит туда.

Все же в молодости есть свои преимущества. Пока африканец угрюмо сопел за спиной, Марк трусил легкой рысцой. До христианской базилики четверть часа неспешным шагом. Паренек двигался быстро, но упрямец не отставал. Он помахивал отполированной во многих боях дубинкой и изрыгал ругательства на нечистых римлян, извративших истинное учение Христа. Отвязаться от него не было никакой возможности. Проклятые сектанты с оловянными глазами лили кровь, не жалеючи. Что свою, что чужую.

– Святые отцы! – заорал Марк, увидев группу смиренных старцев, шествующих к храму. – За мной скорбный умом гонится! Поносит святого нашего епископа и отца Августина из Гиппона! Требует, чтобы я его убил!

– Циркумцеллион? – оживились святые отцы, перехватывая поудобней посохи. – Иди, паренек, своей дорогой. Мы его встретим, как подобает смиренным служителям господа нашего.

– Уф-ф! – Марк присел на камень, чтобы отдышаться. – Да что творится в христианстве этом? Ничего понять не могу! Пресвитер на проповеди говорил, что людей убивать нельзя. Я это точно запомнил.

Африканец тем временем выбежал на вершину Эсквилина и, увидев ожидающих монахов с посохами, восторженно взвыл и бросился в атаку на крепкого старца, стоявшего впереди. Размахнулся от души и ударил дубинкой, пытаясь размозжить тому голову. Старец оказался не лыком шит. Он играючи отбил удар, а его сосед сунул посох между ног еретика и свалил его на землю. Старцы окружили сектанта, длинные палки с чавканьем заходили по извивающемуся от боли телу, но это продолжалось недолго. Среди монахов немало отставных солдат, ветеранов, уставших от войны. Закаленным в боях за веру служителям господа африканский фанатик был на один зуб. Они со всем нерастраченным пылом дарили ему блаженство, о котором тот мечтал.

– Пойду-ка я лучше на гулящих девок пялиться, – пробурчал Марк, который излишней жестокости не любил. – Денег у меня все равно нет. Посмотрю немного, и спать. Завтра опять до света вставать. Ненавижу пекарню! Ненавижу такую жизнь! Так и буду, как наш осел, до конца дней жернов вращать? Не хочу! Провались оно всё!

Марк пошел к дому и, уже поворачивая за угол, увидел человека, лежащего на дороге никчемной кучей тряпья. Люди равнодушно шли мимо. Здесь никому нет дела до какого-то бродяги.

1 Модий – римская мера объема – 8.7 литра. Примерно 6.5 кг зерна.

2 Либра – римский фунт. Равнялся 327 граммам.

3 Collegium pistorum – коллегия пекарей, профессиональный цех, гильдия, профсоюз. В это время коллегии мастеров не столько защищали их права, сколько принуждали нести обязанности с помощью круговой поруки. Членство в коллегии наследовалось и было обязательным для сыновей умершего. По сути мастера были такими же крепостными-колонами, лично свободными людьми, обязанными государству службой.

4 Циркумцеллионы – радикальная христианская секта, которая в описываемое время терроризировала северную Африку и Египет. Так назывались бродячие аскеты, называвшие себя воинами Христа и считавшие своей обязанностью вести борьбу против всякой неправды, выдвигая лозунг защиты всех обиженных и угнетённых. В своей борьбе позволяли себе грабить и убивать богатых и высокопоставленных людей, ортодоксальных священников. Они нередко возглавляли крупные восстания колонов, сельской бедноты и рабов против императорских властей. Стремились к мученичеству и принятию смерти во имя Христа.

5 Августин из Гиппона – Блаженный Августин, один из отцов церкви. В описываемое время еще жив и является одним из самых авторитетных епископов, автором множества теологических трудов.

Глава 2

Следующий день был похож на предыдущий как две капли воды. Ровно до обеда, когда везение пекаря Тита закончилось. Оказывается, последние дни необыкновенно хороши выдались. Жаль, никто не сказал об этом, а то бы всей семьей порадовались.

Нагруженный хлебом осел ехал по Субуранскому спуску, прямо к подножию Виминала, за форумами. Их пекарня приписана к тамошнему складу навечно (1). Ехать туда – четверть часа, не больше, и осла даже понукать не нужно. Он дойдет сам, не пропустив ни одного поворота.

Мрамор императорских портиков резанул глаза Марка неуместным великолепием. Слишком уж он не вязался с той публикой, что пришла сюда сегодня. Да и как не прийти? Раздача хлеба – дело наиважнейшее, а с зерном в Риме постоянные перебои. У склада толпились сотни людей, жаждущих хлеба. У каждого в руках тессера – деревянный жетон. Эти люди – счастливчики, «вписанные». Они пришли за своим пайком. Впрочем, даже если ты числишься в реестре, это еще не значит, что ты получишь хлеб. Его может просто не хватить. Люди толкаются и бранятся, пытаясь пробраться к заветному входу в первых рядах. Тощая старуха с желтоватым лицом упрямо пихает соседей локтями, но ее раз за разом выталкивают назад. Марк знает ее. Это Гифия из соседнего дома. Ее сыновья умерли, но она упрямо цепляется за жизнь, сама не зная зачем. Старуха сдает. Сил, чтобы биться в очереди, у нее остается все меньше и меньше.

– Афраний, – прошептал Марк, подходя к воротам. – Отец! Сам куратор Афраний сегодня будет хлеб принимать. Я слышал, как стражники болтали.

– Влипли, – мрачно произнес Тит, сплюнув на утоптанную землю. – Афраний – из кровопийц кровопийца. Будь он проклят! Молчи и кланяйся. Понял? Можешь еще заплакать или на колени упасть. Но всеми богами заклинаю, не говори ни слова.

– Да я лучше ему брюхо жирное вскрою, чем на колени упаду, – упрямо ответил Марк, в бессилии сжимая кулаки.

– Смирение, сын, – повернулся к нему Тит. – Так святые отцы учат. Нам с тобой на том свете воздастся.

– А сами-то они смиренны? Или только нам смирение предписывают? – выпалил вдруг Марк и испугался. За такое могла и затрещина прилететь.

– Если убьешь гада, – мертвым голосом сказал отец, – то пойдешь в цирк, народу на потеху. Тебя звери сожрут, мы с матерью пекарни лишимся, а сестер твоих никто замуж не возьмет. Я подохну, работая у своей же печи, как раб. А дочери мои шлюхами станут. Или, того хуже, за колонов замуж выйдут. Будут на клочке земли горбатиться, пока не помрут. Или пока снова готы не придут и не уведут их за горы, в неволю. Ты думаешь, я сам не хочу его прикончить? Во сне иногда вижу, как в печи его жгу. Он орет от страха, выбраться хочет, а я смеюсь и ухватом его назад пихаю. А потом просыпаюсь и понимаю, что это сон. И так мне дерьмово становится, ты бы знал…

Стража равнодушно пропустила осла и двух пекарей к очереди на весы. Здесь стояли такие же мастера, как они, приехавшие, чтобы сдать назначенный урок. Крепкие мужи с покатыми плечами и узловатыми пальцами не роптали. Есть зерно – уже хорошо. Значит, есть работа. Хуже, когда зерна нет. Вон, недавно Гераклиан, комит Африки, восстал. Так всем городом едва с голоду не подохли. Нет, сейчас еще жить можно.

Марк скучал. Ленивая перебранка пекарей его не слишком интересовала. Они всегда говорят об одном и том же. О ценах на дрова и ослов. Или о том, что в Галлии родился петух о двух головах. И что это знамение к нашествию готов или ютунгов. Напугав друг друга до икоты, все дружно поворачивались в сторону Эсквилина и крестились на базилику Либерия (2), венчавшую этот холм.

А вот и их с отцом очередь подошла.

Менсор, весовщик, принял хлеб, привычно протянув ладонь. Тит скрипнул зубами и сыпанул немного потертой бронзы с ликами разных императоров. Этот еще ничего. Он поделится с писцом, который стоит рядом и старательно отводит глаза. Хлеба у Тита с небольшим недовесом. Да и как ему не быть, если зерна недодали. Этот же весовщик и зажал двадцатую часть. А не дашь, он же и доложит господину гореарию, управляющему складом, и тот заставит сдать все до последней унции. Еще и высекут ни за что.

– Иди, точно все, – сказал менсор, а писец схватил пару буханок и побежал вперед. Теперь им с отцом самое поганое предстоит.

Небольшая комнатка, где восседал господин куратор, казалась совсем крошечной. Причина тому проста: Афраний был чудовищно толст. Он едва мог сомкнуть руки на обширном брюхе, а маленькие глазки утопали в поросячьих щеках. Разожраться так в вечно голодном городе нелегко, но у Афрания как-то получалось. Впрочем, немудрено. Куратор обирал всех, до кого мог дотянуться своей загребущей лапой. Он и сейчас жевал спелый инжир, лениво забрасывая его в рот.

Марк завистливо вздохнул, оценив наряд толстяка. Господин куратор одет щегольски: в длинную, до щиколоток, белоснежную тунику из тонкой шерсти. Рукава украшены замысловатой золотой вышивкой. Брюхо стягивает черный кожаный ремень с серебряной пряжкой. На плечах – темно-синяя лацерна (3), заколотая массивной золотой фибулой. На подобных столбам ножищах – мягкие красные башмаки. На жирном пальце – золотое кольцо с геммой. Марк покосился на отца, на его сероватую тунику до колен, подпоясанную кожаным шнурком, и даже зубами скрипнул от злости. Они выглядят оборванцами на фоне этого писца.

– Сиятельный господин, – пекарь и его сын согнулись в униженном поклоне. – Мы ваши слуги. Просим милости сиятельного господина.

– Пекарь Тит, – глубоким басом пророкотал тот, обнюхивая принесенный хлеб и разламывая его на две части. – Пахнет гарью, пропечен плохо. И на вкус дрянь. Ты совсем разучился печь, негодяй? Да и легковат хлеб твой. Я сейчас не приму всю партию и наложу двойной штраф. Триста хлебов за свой счет привезешь.

– Не губите, господин, – взвыл пекарь. – Имейте милосердие! Я честный мастер! Нет за мной вины.

Марк, ненавидя себя, упал на колени и пополз к длинному одеянию, пахнущему аравийскими смолами. Он целовал край одежды, пока отец стенал, как наемная плакальщица на похоронах. Кровь прилила к лицу парня и молотками стучала в висках. Хотелось вскочить на ноги и бить, бить, бить кулаками по этой ненавистной роже.

– Ты знаешь правила, пекарь, – лениво процедил Афраний. – Ты должен сдать товар установленного качества и веса. Иначе быть тебе с битой шкурой и со штрафом в казну. Так было и при отцах наших. Не тебе порядок менять.

– Я большой хлеб из лучшей муки привезу доброму господину, – вымолвил все же Тит. Это была обычная цена за милость писца.

– Два хлеба, – высокомерно ответил Афраний. – Твой товар сегодня особенно плох, пекарь. Привезешь завтра к ужину. Проваливай.

– Но всегда был один, сиятельный господин, – робко произнес Тит, но его не удостоили ответа. Пятясь, они с сыном вышли из комнаты и прикрыли за собой дверь.

– Пошли зерно получать, – обреченно выдохнул Тит. – Беда, сын. Я не знаю, что будет, когда придут за налогом. Я не могу концы с концами свести. Будем от комнаты отказываться. В пекарне поживем.

– Рядом с ослом и рабом? – попробовал возмутиться Марк, но осекся. Могучие плечи отца опустились и задрожали. Пекарь смотрел в сторону, чтобы сын не видел его слез.

* * *

Хрисаргир (4) – налог, взимаемый раз в год. Его все платили. И пекари, и возчики, и даже проститутки. Он вроде бы небольшой, да только где одновременно всю сумму взять? И взимают его золотом и серебром. А кто тут в Субуре такую роскошь видел? Тут и бронзовые нуммии нечасто в руках держат.

– Придется к меняле идти, – мрачно сказал отец. – А он четвертую часть за размен возьмет, не меньше.

– В прошлый раз Крисп из харчевни осла продал, – вздохнула мама.

– Мы не можем осла продать, – недоуменно уставился на нее отец. – А где серебро взять, я и не представляю даже.

Марк вышел из комнаты, оставив отца с матерью обсуждать невеселые дела. Он уже взрослый, знает, каково это, когда сборщик налогов приходит. Вой на всю Субуру стоит. Лучше к живодеру в лапы попасть, чем к нему.

Марк закрыл за собой дверь и услышал:

– Привет, малыш!

Соседка Зоя перекрыла путь, выставив на обозрение обвисшие прелести. Потасканное лицо с сеточкой морщин, грудь много рожавшей женщины и фальшивая улыбка. Марк когда-то забавлялся с ней, но сегодня от одного вида Зои его бросало в дрожь. Бабе и тридцати нет, а она уже почти старуха. Слева двух зубов нет. Когда улыбается, это хорошо видно. Пьяный ухажер так заплатил ей за ласки.

– Чего не заходишь? – Зоя искательно заглядывала парню в глаза. – Принеси хлеба, и я тебя порадую. Или нашел кого?

– Я пойду, пожалуй, – пугливо отступил Марк, стыдясь сам себя. Взрослый мужик, а теряется. Не знает, что шлюхе сказать.

– Ну хоть мучного отсева принеси, – взмолилась Зоя, ухватив его за руку. – А лучше муки! Я детям пульс (5) замешаю. Не везет мне в последнее время. На той неделе немочь женская приключилась, не работала совсем. Помоги, Марк! Буду за тебя Исиду молить!

– Посмотрю, что можно сделать, – равнодушно ответил парень, отстранился и пошел по темному коридору.

За спиной раздался протяжный всхлип.

– Ты думаешь, я грязь, блудница? – в голосе Зои дрожала обида. – Наслушался попов и брезгуешь мной теперь?

Марк повернулся. Зоя стояла, прислонившись к дверному косяку. Ее губы тряслись, а по лицу бежали слезы.

– Я уважаемого корзинщика дочь. Да если бы не пираты, я бы так и жила в своей Ахайе. Честной женщиной была бы, замуж вышла. А меня продали, как скот. А потом, когда голодно стало, на волю отпустили. А я просила ее, волю? На кой-она мне? Я в богатом доме служила, сыта была, крышу имела над головой. А как заболела лихорадкой, так сразу свободной стала. Господин мой и добродетель свою потешил, и лишний рот из дома выгнал. А я выздоровела ему назло. Так лучше бы сдохла, чем так жить! А ты, говнюк, не смей на меня, как на ослиное дерьмо, смотреть! Ты обо мне не знаешь ничего! Ты моей жизнью не жил!

Марк разглядывал Зою и не узнавал ее. Блудница – это ведь и впрямь грязь, отхожее место, куда излишек семени сливают. Никто ее за человека не считает. Тем более, если рабыня бывшая.

– Я принесу, – кротко сказал он.

– Да пошел ты! – крикнула Зоя, захлебываясь слезами. Осеклась на полуслове, вскинула голову. – Что ты сейчас сказал?

– Принесу что-нибудь, – повторил Марк. – Просто так принесу. Не будешь мне должна ничего. Не тебе даю, детям твоим.

– Ты не шутишь? Исида пусть благословит тебя! – торопливо зашептала Зоя и потянулась к нему, но Марк уже шел вниз, балансируя на крутой скрипучей лестнице. За спиной затихал плач бесконечно уставшей женщины. Ей ведь тоже платить проклятый налог. Но она об этом еще не думает. Ей бы с детьми от голода не помереть.

Вечер на улице – то самое время, когда все выползают из своих нор. В инсуле тесно, грязно и темно. А в начале лета на улице диво как хорошо. Ушла дневная жара, можно посидеть на камушке и почесать язык с соседями. Можно поиграть во что-нибудь. А можно и просто помолчать, слушая всякий вздор и ругань баб через улицу. Тут такие затейницы живут, со скорпионьим жалом вместо языка. Заслушаешься! Вот и сейчас…