Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

Труды в коллегии начинались с рассветом. Первым приходил казначей Дионисий, по старости страдавший бессонницей. Вторым обычно заявлялся Порфирий, живший неподалеку. Потом подтягивались остальные, в меру своего понимания порядка. Либерий приходил последним. Он жил ближе всех, на Целии, в огромной квартире над собственной пекарней с лавкой. По слухам, дом тоже принадлежал ему, но доказательств не было. Пекарю, даже очень богатому, ни к чему показывать свое благосостояние. Магистр в коллегию не спешил. Около его дома расположены торговые ряды, и дела его шли прекрасно. Ведь народ суетился рядом с пекарней целый день.

Пока начальства нет, можно и дурака повалять. Писцы принимали просителей, разбирали почту и сверяли документы с поставками за вчерашний день. Марк же в это время смотрел на небо или чесал языком с казначеем, помогая разбирать ему документы. Настоящая работа начиналась у него только с приходом Либерия. А пока его нет, двор постепенно наполнялся народом.

– Да стой ты, глупая скотина! – злился возчик, запрягавший в телегу мула. Мул увидел пучок жухлой травки, чудом уцелевший на вытоптанном в камень дворе, и потянулся к нему губами.

Первая телега зерна приехала со складов Гальбы. Заорал пекарь, и рабы нехотя пошли к ней, хватая мешки. Это не первая телега за сегодня и не последняя. Голые тела блестят потом. У двоих – клейма на плече. Видимо, смотрели дерзко или донесли на них, что хотят бежать. У остальных – просто коротко остриженная голова. С такой прической ни в одной толпе не скрыться. Волосы и драная одежда, которую не наденет на себя свободный человек – верный признак раба.

Марк усмехнулся. Писец Порфирий, гений математики, считал мешки, щелкая костяшками абака и ставя черточки на табличке. Он раз десять сверится с той, что привез с собой возчик. Так и будет сидеть, шевеля губами и высунув от усердия язык. И только потом поставит свою печать на воск накладной.

Пожилая женщина со скорбным лицом пришла, за ней еще одна, молодая совсем, с красными от слез глазами, но у этой ребенок лет двух. Он держит мать за руку, с любопытством оглядываясь по сторонам. Марк знал их, это вдовы. Старый пекарь умер прямо у печи, схватившись за сердце. А у молодухи забрала мужа болотная лихорадка. Марк часто видит повозки, в которых лежат тела в саване. Обычное дело. Эта женщина тоже в Субуре живет. Осенью там от малярии спасу нет. Низина ведь, гнилое место.

Пришли мастера со своими бедами. Их пять человек, и они толпятся отдельной кучкой. Шушукаются между собой, не пуская никого в свой круг. Крепкие мужики в возрасте, лет тридцать-сорок каждому. У всех бороды с густой проседью. Трое из Субуры. Они смотрят на Марка с неприязнью. Еще у двоих пекарни далеко. Им на Марка плевать. Эти поглядывают с любопытством.

Либерий вплыл во двор, распространяя вокруг себя аромат дорогих масел. Этот запах бил по обонянию своей непривычной роскошью. Пекари в первую очередь пахли дымом, во вторую и в третью они пахли дымом тоже. Ароматы свежего хлеба и пота не могли пробиться через едкий дух родной печи. Казалось, он саму кожу пропитывал насквозь.

– По одному, – бросил Либерий. – Бабы последними заходят.

Он недовольно посмотрел на Марка.

– Почему бездельничаешь? Работы нет?

– Жду распоряжений, господин магистр! – гаркнул Марк, преданно поедая начальство глазами. Пекари скривились, а один даже сплюнул презрительно. Марк прочитал ругательство по его губам.

– Тут сиди, позову, – важно кивнул Либерий и прошел в рабочий кабинет.

Марк примостился на ступеньках, прислушиваясь к тому, что происходило за дверью. Толстячок Либерий мужиком был дельным, и скрепя сердце Марк начал признавать, что место свое он занимает по праву. Не дурак, соображает быстро, к людям подход имеет. Немало для руководителя.

– Что у тебя?

– Жернов вконец износился, господин.

– Так пойди и купи.

– Денег нет, господин. Только налог отдал, пропади он…

– Рассрочку получишь. Три месяца. Скажешь, я велел.

– Век бога…

– Следующего давай! – послышался раздраженный голос Либерия.

Пожилой мастер с пегой бородой зашел в кабинет, окинув Марка уничтожающим взглядом.

– Доброго утречка, господин.

– И тебе, Аника, не хворать. Дочь замуж выдал?

– Слава богам, господин, за хорошего человека, из наших.

– Чего пришел?

– На мальчишку Марка жалоба у меня. Со Спуска который.

– В этот раз что?

– Да то же самое! Работает нечестно. Не по-людски. Покупатели наши к нему уходят.

– Я что сделать могу? Казнить его?

– Да хорошо бы, господин. Житья от него нет.

– Да ты, Аника, совсем умом тронулся? – Либерий повысил голос. – Человека казнить за то, что он вкусные пироги печет? Я тебя уважаю, конечно, но ты уже… Может, пора сыновьям дела передать, а? На покой не хочешь, почтенный?

– Мы бы подношение собрали… – пискнул Аника, – с небес его на землю спустить, господин. Ну, никакого житья… По миру пойдем скоро.

– Работайте лучше! – закончил разговор Либерий, а Марк ощутил всю крепость крыши куратора Афрания.

Жирный обжора пока отрабатывает свои пироги. Ведь Либерий любого пекаря в бараний рог согнет. Разорит штрафами, поборами и уроками. А тут не смеет.

Нужды других пекарей у Марка особенного интереса не вызвали. Обычные дрязги. За ними прошли возчики, писцы и прочий люд. И только потом впустили пожилую вдову. Она стояла долго, хотя пришла едва ли не первая. Такая у нее теперь судьба. Не нужна она никому, если нет мужа и сыновей. Из милости на этом свете живет.

– Здоровья вам, господин.

– И тебе не хворать, Фульвия. Я свое слово держу. Коллегия твоего мужа похоронит. И погребальный пир проведет. Святого отца пригласим. Он свое слово скажет.

– Спасибо, господин. Век бога молить за вас буду! А что со мной теперь? Нет у меня сыновей, только дочери. А те далеко.

– Печь твою другому пекарю отдадим, – ответил Либерий. – Он тебя кормить будет. Коллегия не бросит, Фульвия. Иди к казначею. Он похоронами распоряжается.

– Спасибо, добрый господин. Буду святую Агнессу молить за вас.

Следующей зашла молодая вдова. Ее мужа уже похоронили.

– Чего пришла, Децима? – спросил Либерий. – Я уже ответил тебе. Нет!

– Умоляю, господин! Отпустите в отцовский дом. Меня приютят там. Пожалейте вдову! Дитя мое пожалейте!

– Женщина! – возвысил голос магистр. – Ты вдова пекаря. Сын твой в коллегию с рождения вписан. Как в положенные лета войдет, примет пекарню отца. А пока мы найдем, кто дела вести будет и тебя с сыном кормить. Даже не думай никуда уехать. В цепях назад вернешься. Печь должна хлеб давать. Поняла?

– Да пропади она пропадом, печь эта, – зарыдала женщина. – Хуже рабства любого. Я на служанок иных смотрю и завидую. На рынок идут, смеются. Хозяевам кости перемывают. А я? Я-то когда в последний раз смеялась? Кроме печи этой и не видела ничего! Каждое утро просыпаюсь, а меня еще один урок ждет.

– Все так живут, не ты одна, – скучающим голосом ответил Либерий. Видимо, она приходит к нему не в первый раз. – Неженкой тебя отец вырастил, наказывал мало. Всем тяжело, но никто не стонет. Сегодня придет новый мастер. У него работать будешь. А через пару лет и сын тебе помогать начнет. Все легче будет. Вон какой он у тебя крепыш растет.

– Отпустите, господин! – женщина зарыдала еще сильнее. – В петле жизнь закончу! Не губите!

– А ну, замолчи, дура блажная! – ледяным тоном ответил Либерий. – За пекаря замуж вышла, так не скули. Ты, почтенная вдова, а не девка уличная. Завещание было? Не было! Значит, пекарня не твоя, а сына. Твоей доли там нет. Тебя мастер кормить будет, каморку тебе оплатит. Он позаботится о тебе. Будешь хорошо работать, глядишь, и приласкает когда-нибудь. Ха-ха-ха… Уходи! Я тебе все сказал. Пошла отсюда, пошла…

Ревущая в голос вдова ушла, а сердце Марка словно гвоздиком царапнуло. Ей ведь и двадцати нет. Скорее, восемнадцать, а может, еще меньше. А у нее на руках малый ребенок и мужнины долги. Дай бог, чтобы новый управляющий, назначенный коллегией, хорошим человеком оказался. Вдова прикована к сыну, а сын – к печи. В четырнадцать лет пекарня перейдет к нему вместе с налогами и уроками. Будет у них старый осел, а то и вовсе не будет никакого осла. Его заберет с собой бывший управляющий. Рабы умрут от непосильного труда, а печь потребует починки, потому что в нее не вложат ни нуммия. И начнет такой вот паренек свою жизнь с долгов, которые будет отдавать до самой смерти, надрывая жилы. Потому что разворуют у него по малолетству все, что можно. Понимает это вдова, вот и плачет навзрыд, обнимая сына.

– Женщина, – проходя мимо, шепнул Марк, – пойди сюда! Не реви так. За угол зайди, скажу чего.

Девчонка… а это была по понятиям Марка именно девчонка, подняла залитые слезами глаза и уставилась на парня с недоумением. Худенькая, похожая на мышонка. Волосы спутанные, не до красоты ей сегодня. В глазах недоверие, страх, отчаяние… Но она подчинилась ему и пошла. Ей сейчас все равно.

– Я слышал весь разговор, Децима, – сказал он. – Иди назад, к магистру. Иди прямо сейчас. Говори, что не нужен тебе управляющий. Скажи, что пока сыну четырнадцать не исполнится, имеешь право сама дела вести. Иначе конец тебе. Разорят твою пекарю в дым, а твоему сыну одни долги оставят.

– Да не сумею я, – несмело посмотрела на него девушка. – Я рыбака дочь.

– Я помогу, – горячо зашептал Марк. – Святым Петром клянусь. Если захочешь, уедешь к родным. Будешь другой жизнью жить. Глядишь, замуж опять выйдешь. Есть способы пекарню продать. Непросто это, но можно. Тогда и сын твой из пекарей выпишется.

– Да ты откуда знаешь все? – с недоверием посмотрела на него вдова.

– Я виатором в коллегии служу, – пояснил Марк. – Иди быстрее, иначе к тебе уже вечером человек от магистра заявится. Будешь ему ноги за свой же хлеб целовать. К закату в пекарню Тита на Спуск придешь, я скажу, что дальше делать. Только никому ни слова!

– Если обманул, бог накажет тебя, – Децима вытерла слезы и решительно пошла в сторону коллегии, а Марк, как ни в чем не бывало, уселся на ступеньках, слушая разговор. Точнее, его конец.

– Ну и проваливай, глупая баба, – крикнул Либерий. – Попробуй только урок за мужа не сдать. Вспомнишь еще доброту мою.

Децима вышла из конторы коллегии, держа за руку мальчишку, и бессильно привалилась спиной к стене. Губы ее едва заметно шевелились. Молитву читала.

– Помни, – шепнула она, повернувшись в сторону Марка. – Если обманул, бог накажет.

И пошла на выход, еле переставляя ноги. Плохо ей сейчас, тяжело очень.

– Чего бездельничаешь? – Либерий выглянул из своей конторы и увидел Марка.

– Так сделал все, господин, – тот уставился на начальство преданным взглядом. – Архив разобрал, почтенному казначею с утра помог. Ваших указаний жду.

– Ждет он, ишь… – пожевал губами Либерий. – Нечего без дела сидеть. Все трудятся. Смотри, Порфирий, не покладая рук, работает.

Да-да, подумал Марк. Если как Порфирий считать, можно и до утра отсюда не выйти.

– Пойдешь к Пренестинским воротам. Лабиканская улица. Там пекарня покойного Деметрия. Его вдова Фульвия только что от меня вышла. Перепишешь имущество, рабов, ослов, запасы. Состояние печи и жерновов посмотришь. Ты пекарь, разберешься. Надо понять, сколько она сейчас печь сможет. И нужен ли ремонт. Деметрий болел, мог запустить дела.

– Да, господин, – кивнул Марк. – Завтра утром все будет готово. Останетесь довольны.

– Ну, так иди, чего стоишь? – поджал губы Либерий, провожая его недоверчивым взглядом. – Завтра покажешь все.

Знает ведь про разговор с Афранием, подумал Марк. Иначе не произнес бы слово «пироги». Кулебяку пока на сторону не продают.

Марк шел по улице, весело насвистывая. Тут, между Целием и Эсквилином, дома куда богаче, чем в Субуре. Даже инсулы в три, редко в четыре этажа. Когда из Рима побежал народ, верхние этажи после пожаров частенько не восстанавливали, а разбирали. Все равно проку от них нет. А бывшие трущобы становились районами респектабельными и чистыми.

– Да, здесь не Субура, – завистливо протянул Марк, разглядывая аккуратную улочку с невысокими домами.

Над его головой высится громада Клавдиева акведука. На улице нет голых детей. И помои не текут по мостовой, потому что кому-то лень спуститься с седьмого этажа. Люди выглядят сытыми и опрятными. Не бывает здесь подозрительных харь, размалеванных шлюх и хохота, раздающегося в полночь из дешевых попин. Тут стража ходит и гоняет босяков.

Дальше, к воротам дома стали повыше, улицы немного поуже и погрязнее. Ослиным дерьмом потянуло, а это значит, что неподалеку мастерские и рабочий люд. Да, вот и пекарня. Она делит с термополией первый этаж инсулы. В лавке сидит вдова.

– Добрый день, почтенная Фульвия, – поклонился Марк. – Сочувствую вашему горю. Меня прислали осмотреть пекарню.

– Ну, пошли, – ответила вдова и захлопнула окошко лавки.

– Та-а-ак! – Марк обошел инсулу сзади и раскрыл табличку, делая пометки. – Мельница… Жернов под грубую муку. Стертый, но для работы сгодится. Года два-три протянет. Осел… Трехлетка, хозяйка?

– Четыре ему, – ответила вдова. – Хороший осел, крепкий. И телега вот. Заднее колесо починить надо. Обод стерся.

– Хорошо, – кивнул Марк. – Рабы есть?

– Два, – ответила та. – Эй вы! Сюда идите!

Два мужика с ошейниками встали перед Марком, глядя сквозь него. Такой пустой взгляд бывает только у рабов домородных, никогда воли не знавших. Из одежды на них – набедренные повязки. Волосы короткие, острижены неровно, клейма нет ни на ком. Видно, покорные.

– Этому лет двадцать? – спросил Марк, и вдова покрутила пальцами, изобразив, что где-то так. Марк ткнул стилом. – Зубы покажи!

Раб оскалился, и Марк пометил: зубы целые.

– Теперь ты!

Оскалился и второй раб. Но он существенно старше. Ему под сорок, а вместо зубов – сточенные пеньки. Слева зубов и вовсе половины нет.

– Второй раб старый, – пометил Марк. – Надолго его не хватит… Что с печью, хозяйка?

– Добрая печь, – повела та в пекарню. – Полсотни хлебов за раз сажаем. Кирпич не крошится. В том году подлатали ее.

– Мне утварь нужна, хозяйка, – сказал Марк. – А еще запас дров и зерна. Ну и долги, если есть.

– Вот ты въедливый какой? – удивилась вдова. – Откуда взялся только?

– Из Субуры я, пекаря Тита сын, – пояснил Марк. – Я у печи вырос. И помру, наверное, около нее же.

– Все мы такие, – всхлипнула Фульвия. – Вот и старик мой все маялся, за грудь хватался. А потом хлеба на лопату взял, да и помер. Хорошо хоть, дочерей замуж выдать успел.

– Он в лучшем мире сейчас, – утешил ее Марк.

– Вот и святой отец так говорит, – вздохнула Фульвия. – Пойдем, Марк, все тебе покажу.

* * *

Децима пришла вечером. Она приоделась и даже волосы расчесала. Негоже уважаемой хозяйке пекарни расхаживать подобно той, от кого отвернулись боги. К несчастьям лепятся только несчастья. Это все знают. А потому и Децима стояла, гордо подняв голову, укрытую расшитым платком. Бусы на шее, браслеты цветные. Да, выглядит вдова вполне достойно. Она даже симпатичной кажется, а не той серой мышью, прибитой горем. Видно, муж ее не совсем уж пропащий был. Просто не судьба ему долгую жизнь прожить.

– Здравствуй, – пригласил ее в пекарню Марк. – Проходи. Попробуй моих лепешек.

– Вкусно, – ответила вдова, откусив кусок и отдав остальное сыну. Тот зачавкал, выказывая полнейшее одобрение здешней стряпне. – Ты хотел рассказать, что мне делать дальше. Я пекарню не удержу. Большая она, рабы есть, мельница, осел. Зерно лежит. И урок у нас на две с половиной сотни хлебов. Я одна ума лишусь с ней.

– Я возьму ее в управление, а ты будешь просто выступать хозяйкой, – сказал Марк. – А потом, когда захочешь, уедешь. Я выкуплю ее у тебя.

– А сын? – испытующе посмотрела Децима. – С ним как?

– Он тоже уедет, – ответил Марк. – Дай мне год-полтора. Быстрее не сделаю никак. Очень подозрительно будет. Если Либерий почует неладное, под стражей мальчишку вернет. Он ведь по рождению пекарь.

– Но ведь так нельзя! – женщина уставила на него палец.

– Нельзя, – согласился Марк. – Я тебе больше скажу, это преступление. За него штраф огромный и плети полагаются.

– Я согласна и на такое! – впилась в него Децима взглядом. – Как ты это сделаешь? Как? Или ты один умный, а все вокруг дураки?

– Не скажу, – покачал головой Марк. – Вдруг другому пекарню отдашь. Дело это сложное, долгое и изрядной хитрости требует. Научу тебя, а сам ни с чем останусь.

– Я не такая, – невесело усмехнулась женщина. – Но раз не веришь, твое право. Ты ведь меня не знаешь совсем.

– Хорошо, что ты это понимаешь, – кивнул Марк. – Если сейчас договоримся, то уедешь к отцу. Ты молода, хороша собой. Замуж выйдешь, за кого хочешь. У тебя неплохое состояние будет. Но у меня есть одно условие.

– Какое? – подняла на него взгляд женщина.

– Мне нужна рассрочка, – ответил Марк. – Третью часть денег сразу отдам, остальное за пять лет, равными долями. С таким приданым ты за хорошего человека замуж выйдешь. И даже мнения отца не спросишь.

– Я согласна, – твердо кивнула Децима. – Делать-то что надо?

– Для начала надо пекарню запустить, – ответил Марк. – Ты ведь работу нашу знаешь, а я к тебе человека в помощь пришлю. Он рабов в кулаке держать будет. Завтра жди его. Пока пекарня твоя, доход пополам. Потом ты получаешь деньги, а твой сын – свободу. И в этом я клянусь именами апостолов Петра и Павла. Сделка?

– Сделка! – вдова несмело пожала протянутую руку. – Но если что не так пойдет, всему конец! Имей в виду, пекарь. Я не подписывала ничего.

– Законно, – подмигнул ей Марк. – Ты ведь меня не знаешь совсем…

1 Большая часть документов велась на табличках, которые складывались подобно шахматной доске. Внутри они были покрыты воском.

Глава 21

– Соседи!

Марк залез на бочку, возвышаясь над толпой, собравшейся с нижней части Спуска. Здесь далеко не все из тех, кто платит проклятый хрисаргир, но пришли многие. Человек двести точно, и все они смотрят на сына пекаря с подозрением и робкой надеждой. Кое-кто выходить не стал, свесившись из окон соседних домов.

– У меня есть новости для вас! – крикнул Марк. – Откупщик в этом году к нам больше не придет, налог собран. Трое остались должны, они получат рассрочку. Теперь о главном! Анфим-плотник!

– Тут я! – крикнул сосед.

– Вот расписка с печатью откупщика Ремигия, что у тебя нет долгов по налогу. Он ли снова придет или кто другой, уже неважно. Никто не потребует с тебя лишнего.

– О-ох! – выдохнула толпа. – А нам? Или только плотнику и шлюхе?

– И вам, – Марк потряс пачкой узких полосок выскобленного папируса. – Все, кто на нижнем конце Спуска живет, все здесь! А вот тут у меня долговые таблицы! Тебе, Евтихий, долг на треть убавлен. А ты, Антоний, теперь и вовсе ничего не должен. Вот твоя таблица. Узнаешь свою печать? Забирай!

– Боже правый! – частный лекарь, живший через два дома, раскрыл вощеный диптих и глазам своим не верил. – Мое это! Мое! Не должен ничего! Не должен!

Он с остервенением бросил таблицы на землю и начал топтать их. Тощий грек сел на корточки и заплакал, никого не стесняясь. Он, всхлипывая, собрал таблички и разломал их на мелкие куски. Его одобрительно похлопывали по плечам, говорили ему что-то, да только он не слышал. Сколько лет платил по долгу, а деньги словно в песок уходили.

– Как ты это сделал-то? – спросил Антоний, утерев слезы.

– Да пересчитал лихву за последние пару лет, – пояснил Марк. – Высоковата она оказалась. Не так вы договаривались.

– Дай тебе здоровья, добрый человек, – лекарь поднял на Марка просветлевший взгляд. – Иисуса за тебя молить буду!

– По одному подходим! – крикнул Марк, махнув пачкой расписок. – Петр, который кузнец… Вот твоя расписка… Косьма-угольщик, это твоя…

Собрание закончилось, но несколько человек уходить не спешили. Они переминались с ноги на ногу, несмело поглядывали друг на друга. Наконец, один из них, едва знакомый Марку парень, подошел к пекарне.

– Уважаемый Марк, – сказал он. – Помоги. Крисп из термополии выливает помои на улицу. Жена у него ленивая, лишний шаг до отхожей ямы сделать не хочет. Мы в том доме живем. Никакого продыху от вони нет.

– Поговорю с ним, – кивнул Марк. – Но не обещаю, что он послушает.

Парень ушел, почему-то очень довольный, а на его место встала пожилая женщина.

– А тебе чего, почтенная? – спросил Марк.

– Помоги! Ростовщик все жилы вытянул! Ты сможешь, тебя тут все уважают, – с безумной надеждой в глазах посмотрела та на него. – Он меня обманывает, а где, не пойму я. Не обучена счету.

– Хорошо, – вздохнул Марк. – Когда придет за лихвой, веди его ко мне. Но чтобы у него с собой договор был. Иначе я не помогу ничем.

– Поняла я, – часто-часто закивала соседка. – Сделаю все, как ты сказал.

Север сел рядом. Он теперь пах как настоящий пекарь. Дым печи прокоптил его насквозь. Он уже не пугал людей сумасшедшим блеском глаз, втянувшись в жизнь квартала. Север стал тут своим.

– Ишь! – сказал он. – Ты прямо как староста деревенский. К тебе за судом идут.

– Да как-то само вышло, – ответил Марк. – Как Курций? Пить бросил?

– Как хорошие деньги получил, повеселел, – хмыкнул Север. – Я его почти и не бил. Так, поначалу в печень сунул пару раз и поучение о вреде пьянства прочитал. Внял вроде бы.

– Скажи ему, что он теперь без тебя работает, – произнес Марк. – Пусть подмастерье возьмет. У отца есть хороший парнишка на примете.

– А я что делать буду? – удивился Север.

– Я тебя попрошу, дружище, – сказал Марк помявшись. – Я под управление пекарню одной вдовы взял. Но об этом знать никто не должен. Муж у нее от лихорадки помер. Она на Длинной улице живет. Децима ее зовут. Ты к ней пойдешь, поможешь работу наладить. Она сама с рабами не справится. А еще весовщики, писцы. Они ее заживо сожрут.

– Почему ты управляющим не выступишь? – настороженно поинтересовался Север. – Почему это тайна?

– Да потому что кое-кто в коллегии хочет за ее счет поживиться, – поморщился Марк. – Хорошая пекарня, доходная. Если узнают, что я там, сразу много врагов появится. А у меня и так врагов много. Потом… Все потом…

Марк сунул руку за пазуху и достал кошель, висевший на шее. Отсчитал четыре силиквы и положил их нас стол.

– Доля твоя за прошлый месяц. Я знаю, что ты у нас работой плоть смиряешь. Но…

– Да ты за меня не волнуйся, – Север живо сгреб монеты. – Смирение плоти не мешает получению честной оплаты. Ибо справедливо это.

* * *

Улица Лонга, или Длинная – это другой конец Субуры. Тянется она аккурат от терм Диоклетиана до терм Константина, упираясь в самый форум Траяна. Север покрутил головой, выискивая нужную пекарню, а потом не выдержал и спросил. Улица Длинная не зря так называется, ноги сотрешь, пока ее пройдешь из конца в конец.

– Ага, – удовлетворенно сказал он сам себе через полтысячи шагов. – Пришел я.

Пекарня занимала весь первый этаж небольшой инсулы, а за ней, как и везде в Субуре раскинулось море сараев, складов и загонов для скота. Тут-то он и нашел мельницу, а на ней – растерянную молодую женщину, которая орала, срывая голос на тощего раба, длинного, словно черенок от лопаты.

– Хозяйка Децима? – обратился к ней Север. – Меня прислал Марк.

– Пусть господь благословит его, – с облегчением выдохнула вдова. – Сейчас я позову слуг. Теперь они твоя забота. Как зовут тебя, добрый человек?

– Север, хозяйка, – ответил африканец. – Меня зовут Север.

Рабов у вдовы Децимы оказалось целых три. В загоне стоял молодой осел, а в складе лежало зерно. Хозяйство покойный муж оставил крепкое, и растащить его пока не успели ни вороватые слуги, ни соседи, ни друзья-пекари. Север прохаживался вдоль короткого строя, в который поставил рабов, и размышлял вслух.

– Я зачту сейчас послание апостола Петра. Сказано там: «Слуги, со всяким страхом повинуйтесь господам, не только добрым и кротким, но и суровым». Так вот, если будет вы повиноваться, то госпожа ваша будет добра, а если повиноваться не станете, презрев свой рабский чин, то и она будет сурова. И я как посланец ее, вразумлю вас в меру сил.

– Это как? – поднял на него глаза молодой крепкий парень со светлыми волосами. Германец из-за гор, видимо. Много их нагнали при Стилихоне (1).

– Как? – с любопытством посмотрел на него Север, а потом нанес резкий удар в солнечное сплетение. – Например, вот так. Нельзя свободному человеку в глаза смотреть. Дерзость это, раб.

Парень извивался на земле, хватая воздух ртом, но вдохнуть так и не мог, только хрипел. А Север продолжал, спокойно прохаживаясь туда-сюда.

– Для вразумления грешников я иногда использую дубинку, но сегодня делать этого не стану. Сегодня мы обойдемся добрыми словами. Но если не хватит слов, то и другие способы найдутся.

– Не ты ли, господин, людям Орфея кости ломал? – не поднимая глаз, спросил один из рабов. – Слышали мы, был такой, с дубинкой. Все псалмы читал.

– Вот она слава мирская, – вздохнул Север. – Всегда бежал я от нее, а сегодня пригодилась. Я доволен, рабы, что мы поняли друг друга. Мы все братья во Христе. Не вводите меня в искушение гнева, ибо слаб я. Так могу отделать, что будете под себя кровью ходить. И еще неизвестно, кому из нас хуже станет. Вы потом будете валяться и впустую хозяйский хлеб есть, а я епитимью суровую на себя наложу. Потому как согрешил.

– Мы все поняли, господин, – проворчали рабы. – Не надо дубинкой.

– Ну а если поняли, принимайтесь за работу, – милостиво ответил Север.

Глаза вдовы Децимы, которая стояла у него за спиной, сияли ярким огнем. Она даже как будто ростом выше стала. Женщина не сводила с Севера глаз… Она услышала осторожное покашливание, повернулась и с достоинством кивнула богатому пекарю Захарию. Он незаметно подошел сзади и прослушал весь этот разговор с неослабевающим интересом.

– Здравствуй, почтенный, – сказала Децима. – Ты снова хотел поговорить, чтобы уступить тебе управление?

– Нет, Децима, – покачал головой тот, во все глаза разглядывая Севера. – Я просто пришел узнать, как ты справляешься. Ведь потерять мужа – такая беда. Ты женщина, тебе нужна защита. И я смотрю, ты ее уже нашла. Ну надо же, какой резвый паренек вырос у этого олуха Тита. Кто бы мог подумать…

* * *

В то утро магистр Либерий пребывал особенно не в духе. Марк шкурой чувствовал волны ледяного холода, которые от него исходили. Много нового о себе узнал. Выяснилось, что он и ленивый, и дерзкий, и глуп, как колода. И вообще, сидит день-деньской, не делая ничего. Отчет по пекарне вдовы Клодии оказался полным дерьмом, хотя ни единого слова, почему именно он таков, Марк не услышал. Отчет этот пошел в архив без правок и уточнений.

Казначей поглядывал на него с сочувствием. А вот писцы смотрели на Марка со скрытым торжеством, заваливая его идиотскими поручениями. Он уже взвыть был готов, но тут ему выдали табличку и послали инспектировать пекарни Транстиберима (2). Лично магистр отправил.

– И чтобы не врать мне! – погрозил Либерий пухлым пальцем. – Узнаю, что за взятку утаил рабов или, того хуже, неучтенный запас зерна, я с тебя шкуру спущу!

– Ну что вы, господин, – вытянулся во фрунт Марк. – Да как вы подумать могли. В лучшем виде все исполню.

– Проваливай! – рыкнул Либерий, и Марк поспешил удалиться. Гадать, подобно остальным, какая муха укусила начальство, он не хотел.

Молодой пекарь и рад был вырваться из двора коллегии, где с утра до вечера разгружали зерно и скрипел жернов. От Целия – к громаде Великого цирка, а от него – к мосту Проба. Не так далеко. Ну а то, что район за рекой дерьмовый, так жителю Субуры не привыкать. Жаль, вчера не знал про такое счастье, кастет бы с собой прихватил.

– Старший? – сидевший неподалеку от коллегии Секунд поднял на него глаза. – Делать сегодня надо чего?

– Нет, – покачал головой Марк. – Для тебя работы не будет. Иди, в пекарне помоги. Скажи матери, я к вечернему тесту приду. Магистр много поручений дал.

– Ага, – кивнул мальчишка и скрылся в толчее.

Марк, насвистывая легкомысленную песенку, ледоколом шел через толпу, занимавшую улицы города с раннего утра и до заката.

– Надо было в обход пойти, – поморщился он.

Остийская дорога шла от порта, и тут не протолкнуться от повозок. В город везли зерно, горшки с маслом, дрова, уголь, зелень. Гнали стада коз. В клетках ехали куры, оглушившие Марка многоголосым кудахтаньем. Он лавировал, огибая телеги, и матерился, когда какой-нибудь мул отправлял пахучий сюрприз прямо ему под ноги. Нужна немалая ловкость, чтобы изловчиться и пройти без потерь навстречу потоку грузов. Иному канатоходцу впору. Он прошел через проем Сервиевых стен. Древняя крепость, видевшая еще Ганнибала, обветшала вконец. Она оказалась внутри городских кварталов. Кое-где к ней прилепили дома и лавки, а здесь, у порта, кусок стены с воротами и вовсе разобрали, чтобы не мешали потокам груза.

А вот и мост Проба. Марк постоял на его середине, легкомысленно поплевывая в мутные воды Тибра. Напротив, совсем недалеко, мост Эмилия. Между ними выходит черный зев Клоаки Максима, из которой льется в реку вся грязь великого города. Рыбаков в этом месте – без счета, а Тибр перегорожен сетями. Рыбалка «у двух мостов» отменная. Вода теплая круглый год, а потому и разной рыбы без счета. Ловят на удочку и с мостов тоже. Это не запрещено, а для многих босяков это единственный способ прокормиться.

Марк заслушался. Расположившаяся на берегу артель мешает упряжке волов, которые тащат баржу из Остии. Тут такое каждый день, и не по разу. Если повезет, то и хорошую драку увидеть можно.

– Нет, миром разошлись, – загрустил Марк, оставшись без зрелища. Рыбаки начали сворачивать сети. – Нет в людях прежнего куражу.

Транстиберим, четырнадцатый район Рима, начинался сразу за мостом. Марк и сам себе не признался бы, что идти туда ему неохота. Дикая мешанина складов, мастерских, причалов и загонов для скота, за которыми выстроены жилые кварталы, пользовалась дурной славой.

– Сиди, не сиди, а начинать надо, – вздохнул Марк, плюнул напоследок в Тибр и погрозил пальцем выпрыгнувшему из воды голавлику. Тот принял плевок за мошку.

Марк уверенно зашагал в глубину района. Здесь числится двенадцать пекарен. А это значит, что он застрял тут на несколько дней. Спустился с моста и сразу же попал в лабиринт узеньких улочек. Красильни… кожевенные мастерские… Эти можно найти вслепую. Запах от них идет отвратный. Хорошо, что их на тот берег вынесли.

– Не то, не то… – шептал Марк, держа в поле зрения жилые дома. Ему туда.

– Ищешь чего, парень? – лениво поинтересовался крепкий мужик, который при виде него отлепил спину от кирпичной стены. – Помочь тебе?

– Обойдусь, – буркнул Марк, но просчитался. Из тени вышел еще один, не уступающий габаритами первому, да еще и с палкой в руке.

– А ты почему такой невежа? – возмутился первый. – Разве твой почтенный отец не учил тебя, что старших надо уважать?