Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

В таких случаях есть только один способ спасти шкуру и кошелек – разворачиваться и бежать. Именно это Марк и сделал. Ему и в голову не пришло вступить в разговоры или, тем более, в драку. Дураков нет. Длинные ноги сохранили куда больше жизней, чем крепкие кулаки. Это в Субуре любой малец знает.

– Проклятье! – он резко остановился, едва не пропахав сандалиями борозду в каменных плитах дороги. Навстречу ему вышли еще трое, и все с палками в руках. Лица сосредоточенные, встали широко. Мимо них не пробежать.

– Да ты и впрямь невежа, парень, – позади послышался насмешливый голос первого. – Куда же ты, паренек? Мы тебе дорогу показать хотели.

– Так покажите, – хмуро сказал Марк, срывая с шеи тощий кошель с медью. – Я писец из коллегии пекарей. Мне мастер Сугерий нужен. На! Это за труды. Больше у меня ничего нет.

– Ты знаешь Сугерия? – вожак, ловко поймав кошель, повернулся ко второму. Тот издевательски заржал. – Мы не знаем никакого Сугерия, паренек. Не повезло тебе.

– Тогда я пойду? – не питая особенной надежды, спросил Марк. Он уже оглянулся по сторонам. Ему не вырваться отсюда. Улочка узкая, стены высокие. Надо взлететь, чтобы сбежать.

– Не так быстро, – лениво усмехнулся вожак. – Мы посмотрим сами. Вдруг у тебя еще что-нибудь найдется.

– На, смотри, – Марк поднял руки. – Нет ничего. Отпусти меня, добрый человек. Не бери грех на душу. Я ведь тебе все отдал.

– Не могу, – с сожалением ответил вожак и придвинулся ближе, обдав Марка ароматами вина, лука и сроду нечищеных зубов. – Ты проявил непочтительность, паренек. Я накажу тебя за это. Не люблю наглых.

– Ясно, – покорно ответил Марк и бросился в сторону второго, не ожидавшего подобной прыти.

Марк ударил его в челюсть, и крепыш полетел на мостовую. Он зарычал, поливая пекаря отборной бранью. Марк рванул вперед, но на этом его удача закончилась. Упавший схватил его за ногу, и Марк на мгновение замешкался, потеряв сандалию. Этого оказалось достаточно. Палка ударила его в плечо, еще одна – по затылку, а потом удары посыпались градом.

Марк свернулся калачиком, закрывая голову руками. Он катался по земле, орал, призывая помощь, умолял, но все тщетно. Никто на помощь не пришел. Его били методично и почти без злобы. Так крестьянин обрабатывает пшеничный сноп. Острая боль пронзила бок.

Ребро, понял Марк. Лишь бы не руки… Лишь бы не руки…

Он уворачивался, как мог, подставляя под палки спину и бока, но удачный удар чуть выше уха погрузил его в беспамятство.

1 Стилихон – выдающийся полководец, многократный консул. Сын вандала, армейского офицера, и знатной римлянки. Родился уже в империи и был римским гражданином, а не варваром, как принято думать. В 405 году разбил чудовищное по масштабам вторжение германцев вождя Радагайса. Около 60 тыс человек было обращено в рабство, и это обвалило цену до 1 солида за взрослого мужчину. При этом 12 тыс. пленных готов Стилихон зачислил в собственное войско, чему те оказались весьма рады.

2 Транстиберим – совр. район Трастевере. В римское время – район на правом берегу Тибра, прикрытый стеной Аврелиана. Regio XIV в античное время. Там жили работники портов, рыбаки, кожевенники и прочий рабочий люд. В Транстибериме располагалось множество складов и мастерских. Население жило скученно, в многоэтажных инсулах. Район этот был крайне неспокойным.

Глава 22

Прим сидел в общественном туалете, слушая умные разговоры поживших свое людей. Цены на зерно, бесчинства германцев в Галлии, кровавый дождь в Нумидии и девственность соседки на выданье – все это осуждалось подробнейшем образом и в мельчайших деталях. Ну а чем еще заниматься, когда сидишь в здоровенной форике (1), тужишься вчерашними бобами и слышишь, как веселый ручеек уносит твое дерьмо в Клоаку. Только слушать людей и примечать, сколько времени проводит на каменном сиденье сын мясника, азартен ли в спорах и спешит ли после этого в лавку.

– Светлейший Симмах в префекты Города метит. Слышали? – озвучил кто-то свежую сплетню, гулявшую по Риму.

– Да нам-то что с того…

– Да может, с хлебом получше станет.

– Не гневи бога, и куда хуже было…

– Христос! – привычно помолился мальчишка. – Сделай так, чтобы крыса не укусила меня за мужской корень. И чтобы колдовской огонь не опалил мою задницу.

Свободного времени у Прима было не так уж много, но большую его часть он проводил на рынке Ливии и вокруг него. Слова Старшего про то, что месть – это блюдо, которое подают холодным, он отмел сразу. Юное сердце горело ненавистью. Слишком уж хорошо помнил он мать, лежащую в луже крови, с разбитым лицом и без зубов. Прижитый непонятно от кого мальчишка знал, куда обычно отправляются ублюдки, а потому мать свою почитал превыше святой Агнессы. Если бы не она, плавать ему в Тибре или, того хуже, вырасти рабом.

– Избавь бог от такой участи! – шептал он, старательно отводя взгляд от ненавистного отродья мясника. – Пойду я. Понятно мне все.

Если слова Марка он посчитал несправедливыми, то цитату из Священного Писания про «око за око, зуб за зуб» воспринял вполне серьезно. Учитель Север плохого не посоветует. Прим, вооруженный знанием математики, попытался рассчитать лихву, которую задолжал его матери мясник. У него, конечно, не вышло ничего, но в том, что за два зуба нужно выбить как минимум три, он был совершенно уверен. Четыре вроде как много, а как выбить больше двух зубов, но меньше трех, он так и не сообразил.

– Да, три в самый раз будет, – решил Прим, взял губку, пополоскал ее в проточной воде, вытер задницу и положил назад. Губку тут же схватил сосед.

Мальчишка поднялся и пошел домой. Раньше он бросился бы на обидчика с ножом. Пару раз он так уже делал, лишь чудом избежав крупных неприятностей. Но теперь в его курчавой башке под влиянием рассудительного Марка появился зачаток разума. И разум этот шептал Приму, что уважаемый мясник, член коллегии – не чета порезанному им когда-то оборванцу из Субуры. За мясника весь район перетряхнут. И тогда есть шанс, что его, Прима, отправят рубить камень, а мамка сильно плакать будет. Он не хотел, чтобы она снова плакала.

На следующий день Прим появился на рынке ближе к полудню. Отпросился в пекарне. Сказал, что Марк его по делу послал, а сам двинул к рынку Ливии. Он надел сумку через плечо, набросил плащ-пенулу с капюшоном, и уже ближе к рынку повязал на лоб цветастую повязку, а на шею повесил яркие бусы и здоровенный восточный амулет. Тот дома валялся, кто-то из материных клиентов по пьяному делу забыл. Пригодился вот. Лицо Прим слегка измазал, а глаза подвел краской. Кто узнает чумазого мальчишку-сирийца? Да их в Городе тысячи.

Прим встал в отдалении, лениво жуя лепешку, купленную тут же. Он ждал. В лавке трудились двое, отец и сын, и без присмотра они не оставляли ее никогда. Туши привозили рано утром, потом их пару часов разделывали, готовя к продаже. А после этого мясники покупали себе еду и по очереди посещали форику. Там они сидели какое-то время, слушая болтовню уважаемых людей, и снова шли работать. Идти туда шагов двести.

– Должен успеть, – прикинул Прим. – Если сегодня они поступят по-другому, приду завтра. Или послезавтра. Или через год. Плевать, когда.

Удобный момент наступил на третий день. Сын мясника вышел, а на улице в это время не было ни души. И тогда Прим сделал то, что уже проделывал в своих мыслях тысячи раз. Он подошел к задней двери лавки, вытащил из наплечной сумки кувшинчик топленого нутряного жира и разлил его прямо у порога. Жир тонким слоем растекся по базальтовым плитам мостовой, а Прим полюбовался на лужу и бестрепетно вошел в лавку.

Стук двери заставил мясника повернуться. Недоумение быстро сменилось злостью. Какой-то мальчишка-варвар тянул руку к мясу, приготовленному на продажу. К его лучшей свиной вырезке! Этого мясник вынести не смог и ринулся прямо к вору, вытянув в его сторону волосатую лапу.

– Стой, сволочь! Я тебе руки вырву! А ну, отошел от моей свинины!

Мальчишка пискнул испуганно и выскочил в дверь. Мясник зарычал. Сейчас! Вот-вот! До тонкой шейки осталось пару шагов. Он догонит стервеца в два прыжка и поколотит его от души. А потом страже сдаст. Так думал торговец, но вместо этого вдруг почувствовал, как ноги его куда-то едут, а сам он любуется на облака, приложившись при этом затылком. Из глаз посыпались искры, сознание на миг помутилось, но потом пришла внезапная боль. Рот наполнился кровью и осколками зубов.

Над ним склонилось грязное лицо мальчишки-варвара, укрытого капюшоном, закачался у самого носа грубый глиняный амулет, а потом послышался сдавленный голос.

– Проклятье, перестарался малость. Ну, да ничего…

Прим оставил дубинку на земле и, не обращая внимания на вопли прохожих, ринулся в боковой переулок. Пока никто ничего не понял, у него есть время. Он проскочил между двумя инсулами, сорвал повязку, бусы и амулет и забросил их на крышу пристройки. Оглянулся воровато и скрылся в мешанине сараев и мастерских. Через сотню шагов он выйдет на боковую улицу, а потом повторит путь через дворы и переулки. Уличный мальчишка знал их как свои пять пальцев.

Прим спешил. Ему пора в пекарню, воду носить.

* * *

Секунд сидел на улице, у входа в лавку, и утирал пот. Они с братьями и воды наносили, и тесто помогли замесить, а старшего все нет. Уже и хозяйка Марцелла несколько раз обеспокоенно выглянула на улицу, и хозяин Тит вышел на дорогу и пристально всмотрелся вдаль. Даже десятилетняя Фауста, обычно смешливая и непоседливая, притихла, как мышонок. Хлюпает носом и не говорит ничего.

– Брат! – Секунд поднялся, увидев Прима с последним ведром. – Беда случилась. Пошли старшего искать.

– За Тибр? Спятил? – вскинул брови тот и быстро сказал. – Пошли.

Он вылил воду в кадушку, а потом свистнул младших братьев, гонявших каштаны по камням. Надо идти быстро. Скоро закат.

Переступив границу моста Проба, братья поежились. Они зашли на чужую территорию. Мальчишки с правого берега не любили пацанов с левого. Навешают так, что будешь зубы собирать. Прим сжал ножик за пазухой, а Секунд сжал свой. Он от брата отставать не хотел. Младшим пока ножи не полагались, и они старшим люто завидовали.

– На вигилов бы не нарваться (2), – поморщился Прим.

– Скажем, что брата ищем, – шмыгнул носом Секунд. – Мы же не украли ничего.

– Точно, не крали! – просветлел Прим. – Не подумал как-то. Тогда пошли спросим у них. Если случилось чего, они знают. Эти водоносы всегда приходят, когда человека уже убили.

Вигилов нашли ровно там, где и рассчитывали. Трое мужиков в грубых плащах. У одного короткий меч на поясе, у двоих – деревянные дубинки в руках. Они ошивались около термополии, где пытались получить по миске бобов с мясом и по кубку вина. Копо, кабатчик, упирался и кормить их бесплатно не хотел. Стражники наседали.

– Простите, отважные, – Прим подошел поближе, по привычке встав так, чтобы удрать, если что. – Старшего брата ищем. Сюда пошел. Боимся, как бы беды не вышло.

– Не видели, – пожали плечами вигилы и равнодушно отвернулись. – Если прирезали его, то на дороге лежит. Его рабы утром увезут за город. Если раненый, то в термах ищите. Патруль туда должен отволочь. Там цирюльник есть, он может кровь унять.

– А где тут термы, уважаемые воины? – спросил Прим.

– Да везде, – развели те руками. – Это Заречье, паренек. Тут август Антонин не стал дворец строить. Мы для такой роскоши рылом не вышли. Мелких бань много. Прямо иди, триста шагов.

– Дай вам бог здоровья и жен богатых, – поклонился Прим, который сам себе удивился. В первый раз со стражей поговорил и по спине палкой не огреб. Взрослеет.

Марка они нашли в третьей по счету бане. Тамошние рабы бросили его на каменный пол до утра, и дела до него не было никому. Даже цирюльнику, который давным-давно ушел домой. Марк лежал совершенно голый, в кровоподтеках с головы до пят. Руки и грудь в синих полосах. Кожа на голове рассечена. Чуть выше уха налилась шишка размером с кулак, а волосы вокруг слиплись от крови.

– Старший, – присел рядом Прим. – Да что же ты так? Знал бы, кто это сделал, своей рукой зарезал бы.

Франк заплакал, да и Гунн зашмыгал носом, пряча слезу. Только Секунд, самый рассудительный из всех, присел рядом и приложил ухо к груди.

– Живой он, – обрадовался мальчишка. – Бьется сердце.

– Всыпали ему, конечно, хорошо, – задумчиво сказал Прим. – Зачем так бить?

– Ограбили, не видишь? – недоуменно посмотрел Гунн.

– Ты дурак, косоглазый, – поморщился Прим. – Как будто не в Субуре живешь. Когда грабят, либо режут, либо по затылку бьют. Либо вообще не трогают, если сам все отдает. Старшего долго палками охаживали. От одного-двух он бы убежал или отбился. Он крепкий. Значит, их несколько было.

– Учили его, – сообразил Секунд. – Злобятся на него многие.

– Похоже на то, – кивнул Прим. – Беги на Спуск, зови хозяина с телегой. Домой повезем его. Я посторожу.

* * *

Лета, всхлипывая, протянула лекарю чашку с водой. Сосед Антоний намочил чистую тряпицу, а потом силком сунул ее Марку в рот. Марк, не открывая глаз, проглотил капли и приоткрыл разбитые губы. Лекарь провел пальцем по сухому, колючему языку и подозвал к себе женщин.

– Почтенная Марцелла, – сказал грек. – И вы, девицы. Посмотрите на язык Марка. Видите, он сухой, как терка. Его поить надо. Сначала тряпицей, как я, а потом глотками.

– А сколько воды давать? – спросила Фауста, утирая красные от слез глаза.

– Ты, деточка, – лекарь повернулся к Лете. – Покажи сестре язык. Да не бойся! Видишь, какой он влажный и чистый? Вот и вашего брата должен быть такой же. Воды давать много.

– А кормить когда? – всхлипнула Марцелла. Она снова как будто на десять лет постарела. Осунулась, сгорбилась, да и морщины на лице стали резче.

– Когда в себя придет, – ответил лекарь. – Сначала похлебку мясную, потому кашу можно, поску, вино разбавленное.

– А мой брат жить будет, господин? – жадно спросила Лета.

– Это, девочка, одному господу известно, – развел лекарь руками. – Людям такое знать не дано. Твой брат молод и здоров. Я щупал его пульс. Он сильный и ровный. От света и резких звуков у него будет болеть голова. Ему нужен покой и тишина. Поите его, кормите понемногу и молите тех богов, в которых верите. Может, они помогут.

– А кости у моего сына целы?

Это произнес Тит, стоявший у двери. Он хмурил брови и кусал губы, что не сорваться на крик. Чтобы не показать слабость при жене, которая едва стоит, при дочерях, выплакавших все глаза.

– Руки и ноги целы, – уверенно кивнул Антоний. – Голова цела тоже. Сверлить кость не нужно. А вот ребра у него сломаны. Справа сзади точно. Слева – возможно. Не уверен. Ему нужно лежать. Даже по нужде не вставать, голова закружится. Обтирайте его, не давайте на одном месте лежать. Если моча или кал под тело попадет, загниет. Начнется лихорадка, сгорит в одночасье.

– Спасибо, господин лекарь, – Тит протянул две силиквы, но тот лишь отрицательно покачал головой.

– Не возьму. Я Марку обязан. Молюсь за его здоровье. Делайте, как говорю. А я завтра еще зайду.

– Я первая с ним сижу, – сказала Лета. – Идите в пекарню пока. Когда нужно будет под мыть, пусть мама сменит меня.

Девушка села рядом с братом и, как только дверь за родными закрылась, намочила тряпку и сунула в рот Марка. Он едва шевельнул кадыком, и вода скорее сама стекла по его языку, чем он ее выпил. Лета снова намочила тряпку, а потом снова и снова. Сунула палец в рот. Вроде не такой шершавый язык. Можно и обождать. Она проверила ворох тряпок, которые лекарь сунул Марку между ног.

– Мокрые! – ахнула она. – Обмыть надо. Не приведи господь, лихорадка схватит его!

Она управилась быстро и снова начала поить брата. Скрипнула дверь, и совсем рядом пахнуло ароматным дымом. Так пахнут хлебопеки.

– Отец? – спросила Лета, не поворачивая головы. – Ты не в пекарне разве?

– Это я, – раздался голос Севера. – Как услышал, сразу прибежал. Известно, кто это сделал?

– Нет, – Лета покачала головой. – Его Зоины за Тибром нашли. Кто-то избил и раздел.

– Я посижу с ним, – Север мягко коснулся ее плеча. – Помоги матери, девочка. Я знаю, как обращаться с такими. И напою, и оботру насухо.

– Хорошо, – кивнула Лета. – Посиди с ним пока. А потом приди в пекарню, сделай милость. Отцу нипочем весь хлеб не посадить. Сляжет со спиной. Он сегодня парней отпустил домой, на Марка понадеялся. Заказ небольшой совсем.

– Приду, – Север мотнул лохматой головой.

Лета ушла, поцеловав на прощание брата, а Север взял тряпицу и опустил ее в чашу с водой.

– Вот та-а-ак! – удовлетворенно произнес он, когда Марк высосал воду до капли. – Дружище, если ты меня слышишь, подай знак.

Марк едва тихонько простонал, а его ресницы затрепетали. Он слышит. Север радостно улыбнулся.

– Ты знаешь, кто это сделал? – он наклонился пониже.

Ресницы снова затрепетали, и на лице африканца радостная улыбка сменилась хищной. Он дал Марку пить.

– Мы накажем этих грешников, – удовлетворенно заявил Север. – Ибо сказал господь: мне отмщение и Аз воздам.

Длинный стон разнесся по комнате.

– Не нужно? – Север остолбенел. – Но почему? Ладно, очнешься, расскажешь. Я бы им сломал десяток-другой костей. Но решать тебе, дружище. Мудрость твоя велика не по годам.

* * *

Тит вышел на улицу с рассветом, как всегда. Вышел и пошатнулся, схватившись за сердце. Лавка его располагалась в арке на первом этаже. Ночью арка запиралась крепкими дверями. А днем они распахивались, открывая внутренность пекарни на всеобщее обозрение. Двери недавно покрасили, и они радовали Тита сочным разноцветьем. Пестро покрасили, так Марк захотел.

А теперь… Сердце пекаря словно ледяная рука сжала. Двери, на которые он нарадоваться не мог, кто-то густо измазал дерьмом. Видно было, как этот кто-то старался. Несколько ведер зачерпнул в отхожей яме и плеснул от всей души. Тит растерянно забормотал.

– Да что же это! Великие боги! Караете меня за то, что отступился я от вас ради распятого? Сначала сына еле живого привез домой, а теперь вот это… Да как же… Хлеб ведь! Как можно дерьмо около хлеба? Кощунство это. Кара богов за такое придет.

У него даже слезы выступили от обиды. Этой пекарней его предки владели несколько столетий, а тут такое… Как будто на его ларов, домашних богов, помочились прилюдно. Позор немыслимый. Тит пошел в пекарню. Там, в кадушке, еще есть вода. Он вернулся с полным ведром и начал остервенело тереть изгаженные двери. Руки пекаря тряслись. Нужно успеть, пока его позор не увидели люди. Какой-то звук позади. Тит повернулся и смущенно потупился.За его спиной стояли соседи с тряпками.

– Мы подсобим, – сказала Мириам, крикливая баба с четвертого. Зоя, стоявшая рядом, молча кивнула и макнула тряпку в ведро.

– Неси еще воду, почтенный, – из соседнего дома вышла Евфимия, которая сегодня не сказала ни слова в сторону шлюхи, которую терпеть не могла. – Бог покарает того, кто сделал это. И того, кто избил Марка, он покарает тоже. Чтоб его чирьями забросало. Такие хуже нечистого гунна.

– Э-э-э! – сзади послышалось протестующее мычание Зоиного отпрыска.

– Терций, я не про тебя сказала, – отмахнулась Евфимия. – Ты, конечно, ворюга и говнюк, но на такое не способен.

А к пекарне уже шли люди. Север, Прим, Зенон, Анфим, Евтихий… Они шли с ведрами. Они не сказали ни слова. Просто принесли воды.

1 Форика – многоместный уличный туалет в Риме. Был соединен с водопроводом и канализацией. Особо продвинутые модели приспосабливались для отдельного сбора мочи, которая шла потом по свинцовым трубам в специальные емкости при прачечной. Из-за скопления метана в общественных уборных иногда происходили самовоспламенения.

2 Вигилы – государственная ночная служба Рима, совмещавшая функции пожарной команды и ночного патруля. Они разнимали драки, задерживали воров и беглых рабов, а также первыми реагировали на пожары. К V веку их эффективность в бедных районах Рима заметно снизилась из-за общего упадка городской администрации и нехватки ресурсов, однако служба продолжала функционировать и свои основные задачи худо-бедно выполняла. Расследованием преступлений вигилы не занимались, ограничиваясь задержанием на месте и передачей нарушителей префекту. Реакция вигилов часто запаздывала: ночной город был слишком велик, а патрули – немногочисленны. В опасные и узкие переулки они старались не заходить без необходимости или поддержки. При крупных драках одиночный патруль обычно не вмешивался напрямую, предпочитая вызвать подкрепление или дождаться удобного момента для задержания.