Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Состояние ступора понемногу отпускало. Разум жителя XXI века почти освоился в теле римлянина Марка, но трудиться тело могло и без него. Оно забрасывало на спину мешки одним движением, отработанным тысячами повторов. Оно месило тесто, сажало хлеба в печь и таскало дрова, не используя мечущийся в страхе мозг.

Непосильная, изматывающая работа притупляла ощущение потери. Одно плохо. Даже она когда-нибудь заканчивалась, и тогда у Марка оставалось всего два чувства: изрядно притупившаяся паника и ноющий голод. Наступивший вечер ознаменовался плошкой бобов, и он исключением не стал. Жрать хотелось все так же. Марк не выдержал и без стука открыл дверь к Зое.

Крошечная комнатка разделена занавеской. Из украшений здесь – только на редкость корявая статуэтка, женщина с младенцем. Это и была Исида, которой поклонялась хозяйка (1). Мальчишки сидели за столом и хлебали мутное варево из глиняных чаш. Ложек у них отродясь не водилось. Зои дома нет, она на свой промысел вышла.

– Прим, – позвал Марк. – Пошли со мной, переговорить нужно.

– Догоню, – буркнул тот, допивая болтушку из мучного отсева, который Марк и принес. – Вниз иди.

– Чего хотел? – спросил мальчишка, спустившись во двор.

– Пошли раков ловить, – предложил Марк. – И рыбу. Я место хорошее знаю.

– За рыбу нам ноги переломают, – поморщился ушлый пацан. – Там коллегии рыбаков уже весь берег поделили. Если по мелочи ловить, то ещё можно. Но если продавать рыбу надумаешь, конец тебе. Я пробовал недавно угря в лавку пристроить, так еле ноги унес. Да и за раков с бродягами подраться придется.

– Ну и подеремся, – согласился Марк. – Сам знаю, что раки – позорная пища, почти как падаль. Но нам-то особенно выбирать не приходится.

– Пошли, – кивнул Прим после недолгого раздумья. – Лучше раков есть, чем это дерьмо. Как будто клея нажрался, брюхо слиплось все.

Он свистнул, и через три удара сердца остальные сорванцы стояли перед Марком, в нетерпении переступая босыми ногами. Двенадцать, десять, восемь и шесть лет. Короткие грязные туники, всклокоченные головы и веревка вместо пояса. Такие разные, и такие одинаковые. Зоя рожала, как только начинала идти женская кровь. Ни голод, ни болезни, ни побои клиентов не мешали Зое беременеть. И дети у нее выросли живучие. Четыре маленьких зверька, которых даже стражники не могли палками забить.

– На реку идем, – скомандовал Прим братьям.

– Опять поколотят, – шмыгнул носом Франк.

– Марк за нас драться будет, – пояснил Прим. – Он голытьбу из-под моста пинками разгонит.

– Как добычу делить будем? – ревниво спросил Франк.

– Поровну, – сказал Марк. – Мне половина и вам половина. Я в драке вас четверых стою.

– Сделка, – Прим протянул руку, а мальчишки стукнули по ней ладонями. – Мешок в пекарне возьмешь?

– Возьму, – кивнул Марк. – Только мы к двум мостам (2) не пойдем. Там занято все, ногу поставить некуда. Да и вода грязная. Рак, он чистую воду любит.

– А ты, я гляжу, раков немало поел, – хмыкнул обычно немногословный Гунн. – Так и не скажешь сразу. Все гордый ходил, самого пекаря сын. Ты же у нас римлянин из старых. Нам, шлюхиным детям, не чета.

– Заткнись, косоглазый, – дал ему легкую затрещину Прим. – Марк сейчас старший, он лучше знает. И он с нами теперь. А ты рот закрой и делай, что велят.

Субура от реки далеко. Марк шел, глазея по сторонам, как будто видел все в первый раз. Так оно и было на самом деле. Дворцы Палатина оставались по левую руку, оседлав холм мраморным великолепием. А вот под ними – голод, грязь и ослиное дерьмо на каменных плитах улиц. На горизонте виднеются громады амфитеатра Флавиев и терм Антонина… Колизея и терм Каракаллы, машинально поправил себя Марк. Но сейчас их по-другому называют. Он только руины этих терм видел, а тут они во всей красе стоят.

Им идти дальше, прямо к Фламиниевым воротам. Далековато, но ничего. Все лучше, чем у двух мостов от рыбаков зуботычины получать. По закону Тибр общий, в нем кто угодно может рыбу ловить, но поди объясни это рыбакам. Так по хребту палкой перетянут, что мало не покажется. Они страсть до чего не любят, когда возле их сетей голытьба ошивается.

– Эх! – вздохнул Прим и кинул тоскливый взгляд на каменную громаду цирка Флавиев. – Гладиаторские бои уже лет пятнадцать, как не проводят. А жаль! Мамка говорила, весело было. Иногда там до смерти бились.

– Да что же тут веселого? – удивленно посмотрел на него Марк. – Хочешь чужой смерти радоваться?

– Да уж лучшей чужой, чем своей, – худое лицо мальчишки искривила мимолетная гримаса. – Когда другой дохнет, своя жизнь не такой поганой кажется. Не тебе идти в Аид. Скоро скачки будут, – гримаса пропала, и Прим мечтательно улыбнулся. – Вот бы сходить.

– Ну и сходи, – непонимающе взглянул на него Марк, но встретил лишь колючий взгляд. Мальчишка навряд ли попадет на представление. Ему совсем скоро или горбатиться в поле, или учеником в мастерской вкалывать, подобно рабу.

– Выпутаешься, – ответил Марк, не особенно доверяя своим словам.

К его удивлению, Прим решительно кивнул.

– Выпутаюсь. Мамку защищу и младших. Иначе Франк сгниет в прачечной. Я видел, что там за пару лет с малышней происходит. Он, конечно, говнюк мелкий, но я его люблю. Жаль будет, если от язв помрет.

Вокруг довольно многолюдно, шелест сотен босых ног отражался от стен. Большая часть небогатых горожан летом ходит без обуви, а малые дети еще и голышом. Им по малолетству одежда не полагается. Франк вот сам себе тряпку украл, дыру для головы прорезал и на тощее тельце напялил. Марк улыбнулся невольно. Даже этот мальчуган, слишком мелкий для своих лет, подпоясан веревкой. Без пояса только рабы ходят.

– Тут!

Марк показал место, где Тибр перекатывался через горы битого камня. Здесь когда-то старая пристань была. Вот еще торчат разрушенные языки каменных пирсов. Набережной в этом месте нет, зато есть камыш, комары и болота неподалеку, откуда этот самый комар и летит. От топких низин тянет сыростью и гнилью. Марк вспомнил вдруг, что в этих местах веками дохли от малярии, пока болота не осушили.

– Ты куда нас привел? – с сомнением спросил Секунд. – Да здесь место еще хуже, чем у мостов. Там хоть мальчишки-бродяги, а тут дезертиры и рабы беглые. Катакомбы недалеко, они там прячутся. Смотри, как бы до утра в камышах сидеть не пришлось. Этим человека зарезать, что тебе высморкаться.

– Отобьемся, – уверенно ответил Марк, хотя особенной уверенности не чувствовал.

Мальчишка прав, окрестности Рима просто кишели бандами. Если нарваться на такую, то придется уходить в камыши, сидеть там до утра и молиться всем богам, чтобы не поймали. Бывшие рабы мальчика попользуют сначала, а потом свяжут и продадут купцам в порту. Развяжут уже в Африке, в богатом имении, где и сдохнешь от непосильной работы.

Мальчишки залезли в воду, сноровисто шаря между камнями. Рак там и прячется обычно. В камнях или в норах обрывистого берега. Марк поморщился, когда ноги с чавканьем засосало в ил. Тибр грязен неимоверно. И это они еще выше отошли, где нет сливающегося дерьма, крови со скотобоен и падали. Там совсем беда. Марк тоже дошел до камней, сунул руку, выискивая колючую рачью спинку. Тут главное – не ошибиться. Ну вот! Франк завопил было, вытащив руку, на которой висел обиженный рак, но замолчал, когда его братья обидно захохотали.

– Давай мелкого на наживку пустим, – хохотнул Секунд, круглолицый мальчишка, как две капли воды похожий на отца-мельника.

Наживка, – осенило вдруг Марка. – И правда. Надо раколовку сделать. Да и рыбу тут вершами ловят. Такая верша нассой называется.

Марк шарил в камнях, представляя, как хватает зеленоватого, грозно щелкающего клешнями рака, бросает в котел, кидает туда соль и хороший пучок укропа. Представлял, как достает раков красными, бросает их на блюдо и разливает ледяное пиво…

Проклятье! – думал он. – Может, я все-таки спятил? Когда проснусь, первым делом к психиатру на прием пойду, а потом съем все, что есть в холодильнике. Или в обратном порядке. Сначала жратва, остальное после.

Умом он уже понимал, что крепко влип, но иллюзорная надежда все еще не оставляла. Один рак за другим покидал свою нору навсегда под радостные вопли Зоиных отпрысков. Наловили уже несколько десятков, а к ним придачу и пяток рыбок, решивших спрятаться в камнях. Все они пошли в холщовый мешок из-под зерна, придавленный булыжником. Марк взглянул на небо. Солнце вот-вот зайдет, а после заката упадет ночь – время разбойного люда, обнаглевшей стражи и особенно бесстрашных шлюх, не боящихся ни демона, ни лихого человека. Городские ворота скоро закроют, а ночевать здесь совсем не годится. Отец прибьет, если он с рассветом явится.

– Я дыру в речных воротах знаю, – уловил его взгляд Прим. – Уйдем. Тяжелее будет мешок до дома донести. Нас с ним на любой улице, как родных встретят.

– Надо в камышах еще пошарить. Там рыба бывает.

– Поздно, – с сожалением покачал головой мальчишка. – Это днем надо, в жару. Сейчас рыба в глубину ушла.

– Надо удилище сделать, – задумался Марк. – Крючок, нитка и наживка.

– Да много ты так поймаешь! – презрительно ответил Прим. – Вот бы сеть поставить!

– За сеть нас коллегия на куски порвет, – возразил Марк. – Писцам донесут, а те налогом обложат. Это у них быстро. Работаем, хорош болтать. Солнце скоро сядет.

Марк матерился про себя на двух языках. Ноги то скользили на камнях, то вязли в иле топкого берега. Нужно аккуратней быть. Порезать ногу об острую раковину легче легкого. А лекари таким, как они, не положены. Лекарь за свою работу серебром берет. Вот и солнце почти село. Надо уходить. Ночь – плохое время. Вся сволочь начинает из своих щелей вылезать.

– Сглазил, – выдохнул Марк, увидев фигуру на берегу.

– Эй вы! – раздался гнусавый голос.

Бродяга, их много крутится вокруг пристаней и складов. Этот еще и беглый раб. На его шее толстый, намертво заклепанный ошейник. На нем обычная надпись: Tene me ne fugiam et revoca me ad dominum. «Держи меня, чтобы я не убежал, и верни меня хозяину…» А дальше указывалось имя, адрес и сумма награды. Такой ошейник не сбить камнем, здесь кузнец нужен. Голова бродяги обросла неровно, а на руках следы от кандалов. Такое быстро не сойдет. Буйный, видать, раз в железе ходил. Все эти мысли промелькнули в голове Марка подобно молнии. Этот оборванец опасен, потому что ему терять нечего.

– Чего надо? – спросил Марк, присматривая себе камень поухватистей.

– Это мое место! – ухмыльнулся раб и достал грубый кухонный нож.

– Уходить надо, – шепнул Секунд, самый рассудительный из братьев. – В камыши. Если боги дадут, отсидимся.

Франк всхлипнул в испуге, а Гунн сделал шаг назад. Секунд вертел башкой, прицеливаясь, как бы поудачней сбежать в заросли. И только Прим остался недвижим. Он засопел упрямо, наливаясь кровью.

– На месте стоять! – сказал Марк мальчишкам.

– Иди, куда шел, раб! – крикнул он, выступив вперед. – Ты и без ошейника приметный. Если страже попадешь, она с тебя шкуру спустит.

Марк стоял, до боли сжав кулаки. Сейчас решится, стать ли ему вожаком. Если он обделается, его даже шестилетний Франк за старшего признавать не будет.

– Мне отдайте то, что уже наловили, – заявил бродяга, – и ловите себе дальше. Это ваша плата будет.

Он грязен, как и любой человек, сроду не бывавший в термах. Борода всклокочена, а тело тощее до того, что видно каждое ребро. На бедрах – повязка из серой тряпки. Такие люди редко ходят по одному. Мальчишкам сильно повезло. Этот пожадничал и не стал звать друзей. Хочет сам все сожрать, запугав стайку подростков.

– Ну так иди и возьми, – ответил Марк, поднимая камень.

– Смелый, да? – глаза бродяги блеснули нехорошим огнем, и он осторожно ступил в воду. Идет уверенно, и впрямь знает эти места. – Я тебе кишки выпущу, щенок.

Марк отошел назад, на кучу валунов, а дети Зои сгрудились за его спиной, тоже подняв камни. Все, кроме Прима. У этого в руках появился маленький, стертый до состояния шила ножик. Он едва ли в пядь длиной, не чета тесаку, что держит беглый раб. Марк шепнул.

– Как только у него нога скользнет, бросаем камни. Прим, убери нож. Живой раб денег стоит.

– Ты спятил? – выдохнул сын Зои, но спрятал нож в ножны, висевшие на тонкой шее.

– Чей будешь, пёс? – крикнул Марк. – Ты из лупанария (3) сбежал? Задом там работал? Иди сюда, девочка, мы сейчас тебя одарим своей лаской! Любишь это дело, признавайся?

Раб взвыл от ярости и совершил именно то, чего Марк и добивался. Он рванул вперед, что на камнях, обросших скользкими нитями водорослей, делать как минимум неразумно. Его чуть повело в сторону, и тут Марк заорал.

– Бросай!

Пять камней полетели в бродягу, разбив ему лицо и голову. Даже маленький Франк кинул голыш, правда, толку от этого было немного. Он слабак еще. Камень Марка разбил рабу лоб, и тот заревел, пытаясь остановить кровь, заливающую его глаз. Камни посыпались один за другим. Раб хотел встать, но удачный бросок Марка, подобравшегося на три шага, сбил его с ног. Марк схватил руку с ножом, отвел в сторону и начал методично избивать раба, который захлебывался в быстрой воде. Раб отвечал, и вот уже у самого Марка разбит нос, а глаз начал превращаться в щелку. Два удара бродяги, и Марк поплыл. Раб уже почти вырвал руку с ножом, и лишь сила пекаря еще могла его удержать. Теперь захлебывается Марк. Вода попала в рот и в нос, отчего он зашелся кашлем. Драка длилась какие-то секунды, но Марк уже понимал, что проигрывает. Он дерется с настоящим зверем, который привык убивать за кусок хлеба. Все, конец мне, сейчас прирежет, – подумал Марк, и только налетевшая стайка братьев спасла его от неминуемой гибели. Двое малышей повисли на руках беглого, а Прим опустил на его голову камень, и раб обмяк, завалившись набок.

– Ты красавец теперь, – со знанием дела оценили мальчишки внешность Марка. – Нос расквасили, глаз подбит. За такого даже дочь писца замуж пойдет.

– Ну и на кой-нам сдался этот раб? – спросил Прим. – Зарезали бы, и всех дел.

– Дурак ты, – простонал Марк, давясь рвотой. Мутная вода Тибра, перемешанная с вечерними бобами, покинула его брюхо. – Читай! Тут, на ошейнике!

– Читать? – удивился пацан. – Да ты не то меня за ученого ритора принял? Я сын шлюхи из Субуры. Забыл? Я читать не обучен.

– Тут написано, что за него награда положена. Три солида.

– Да ну! – обрадовались мальчишки. – И как ее получить?

– Понятия не имею, – расстроил их Марк. – У него хозяин из Региума. А это страсть как далеко. Можем страже его отволочь, но они с нами пинками и затрещинами расплатятся. Я этих живоглотов знаю.

– Купцам его сдадим в полцены, – произнес вдруг Гунн. – Я видел такое в порту. Случалось, бродяги своих же продавали.

– Пояса снимайте, – сказал Марк, проверив пульс на шее раба. – Жив. Вяжем его. Ищем две палки, делаем волокушу. Тут до порта миля, как-нибудь допрем. Франк, беги домой. Предупреди мать и моих, что мы за воротами заночуем. Скажи им, что если все как надо пройдет, будет чем хрисаргир заплатить.

– Раков без меня не жрите, – шмыгнул носом мальчишка. – А то я знаю вас.

И он побежал, сверкая босыми пятками, черными от речной грязи. Свой пояс малыш не отдал. Марк его хорошо знал. Сын бывшей рабыни скорее удавится, чем станет похожим на раба. Дерьмово иметь гордость, когда тебя вот-вот продадут в прачечную. Марк вздохнул. Он безумно хотел помочь ему, да только пока еще не знал как.

1 Образ богини Исиды с младенцем Гором стал образцом для последующего культа Богородицы, и был полностью поглощен им впоследствии. В описываемое время Дева Мария почиталась, как одна из святых. Основной спор развернулся вокруг того, можно ли называть Марию Theotokos («Богородица»). Константинопольский патриарх Несторий и его сторонники возражали против этого титула, предлагая вместо него Christotokos («Христородица»). Они считали, что Мария родила человека Иисуса, в которого вселился Бог, и называть её Матерью Бога – значит принижать божественную природу Христа. Эфесский собор в 431 году осудил несторианство и догматически утвердил, что Иисус Христос является истинным Богом с момента зачатия, а Дева Мария, родившая Его, по праву именуется Theotokos, то есть Богородицей. Это решение стало поворотным моментом, который официально возвел Марию на принципиально новую, более высокую ступень в церковной иерархии, и дал мощный импульс развитию ее культа.

2 Два моста – место между мостами Эмилия и Проба, недалеко от острова Тиберина. Считалось лучшим местом для рыбалки, потому что именно туда выходил сток Клоаки.

3 Лупанарий – бордель в Риме. Lupa, волчица, – прозвище всех проституток.

Глава 5

Ночь ребята просидели в кустах, пугаясь каждого шороха. Мимо то и дело проходили разбойные ватаги. Ночью наступает их время, да и Эмпорион, речной порт на Тибре, совсем рядом. Он, конечно, всего лишь тень великого прошлого, но зерна и товара в нем еще много. Нет для варнаков места желанней, чем это. Раб уже очнулся, и Марку пришлось запихнуть ему в рот тряпку, чтобы не заорал. Беглец только бешено вращал глазами, пытаясь разорвать путы, но через пару часов смирился и даже вроде бы задремал.

– Не спит, скотина, – толкнул Марка Прим. – Смотри, пытается веревки растянуть.

– Правда, – кивнул Марк и приставил нож к острому кадыку бродяги. – Слушай внимательно, падаль. Мы тебя не трогали, ты сам нарвался. Будешь буянить, я тебе кровь пущу и в реку брошу. Там тебя угри и раки сожрут.

Раб ожег его взглядом и отвернулся. От этого взгляда у парня мурашки по спине пробежали. Марк эту породу знал. Битый жизнью душегуб, который и ребенка зарежет, если понадобится. Хуже нет участи, чем шайке беглых рабов в руки попасть, а особенно молодой бабе. Даже связанный, этот раб опасен. От матерого убийцы такой ненавистью тянуло, что Марка пробрало до костей.

– Давай по очереди спать, – предложил он мальчишкам. – Если кого в дрему клонить начнет, пусть следующего будит.

– Я тогда первый, – вызвался Гунн. – У меня до того поджилки трясутся, что нипочем не засну.

– А я вот засну, – сказал Прим и растянулся на земле, сунув под щеку кулак. – У меня ничего не трясется.

– На, – Марк отдал нож Гунну. – Если что, ори в голос.

Марк проснулся на рассвете, словно его толкнул кто-то. Гунн бессовестно дрыхнул, свернувшись калачиком, и его братья спали тоже. Пойманный раб уже освободил одну руку и теперь пытался развязать вторую. Видно, скрип веревок парня и разбудил. Марк упал на раба сверху и заорал.

– Просыпайтесь, олухи! Убежит сейчас!

Кое-как они снова связали беглеца, и теперь он рычал, как зверь, извивался и пытался что-то сказать. Да только тряпка во рту не давала ему этого сделать. Ее крепко затянули набедренной повязкой.

– Уф-ф! – выдохнул Марк, утерев пот. – Слушай, Гунн! Вот ты баран все-таки!

Прим, который и вовсе ничего не сказал, попросту врезал брату по морде. У того лишь голова мотнулась, но он даже уклоняться не стал. Только носом хлюпнул.

– Двое тут, один со мной, – скомандовал Марк. – Вдруг еще подумаете, что я надуть вас хочу. Секунд со мной пойдет. Прим, сторожи. Косоглазому больше доверия нет.

Они пошли в сторону Эмпориума. Тут осталось совсем недалеко. Вот и Черепковая гора (1), заросшая буйной травой, возвышается над окрестностями. Порт! Марк даже остановился, чтобы по-новому оценить открывшее перед ним зрелище. Каменные причалы закрывают полмили берега Тибра. Сотни складов, из которых сейчас используется едва ли десятая часть, уходят далеко за излучину реки. Когда-то здесь было не протолкнуться от кораблей, а сейчас…

– Э-эх! – махнул рукой Марк. – Такую страну просрали!

Половина громадных складов стояло без крыш. Они сожжены готами при последнем набеге. В их руинах и прячутся беглые рабы и колоны. Вместо тысяч уважаемых мастеров-грузчиков здесь работают какие-то подозрительные бродяги.

– Да чтоб тебя! – выругался Секунд, отпрыгнув от проползавшего мимо ужа. – Напугал! Ненавижу змей!

На порт мальчишке плевать, ему тут украсть нечего. Сотни каменных львов с кольцами для канатов смотрели на реку пустыми глазами. Когда-то к ним швартовались корабли, но это было так давно… Марк еще помнит множество судов, запахи специй и ладана, бессчетное число амфор и мешков… Он встряхнул головой, и видение пропало.

Мраморный причал, Мармората, и вовсе не видел нового камня лет пятнадцать. Рядом с ним валяется несколько ровно вытесанных глыб. Видно, их привезли, но уже не смогли продать. Вот и бросили прямо здесь. До того мрамор стал бесполезен, что его даже красть не стали. А ведь хороший камень, красивый, с извилистыми золотистыми прожилками.

На весь порт наберется едва ли десяток кораблей. Ничтожно мало для огромного города. Они теперь швартуются в одном месте. Около них стоит стража и писец с навощенной дощечкой. Он исчисляет пошлину. Тут же своей очереди терпеливо ждут лавочники. Им нужно оливковое масло, которое несут по сходням в здоровенных кувшинах.

– Почтенный Фуск, – коротко поклонился Марк знакомому с рынка. – Как ваше драгоценное здоровье? Как здоровье вашей жены и дочерей?

– Слава богам, – удивленно посмотрел на него плотный, бородатый торговец. – Кто это тебя так отделал, Марк? И не рано ли ты в порту? Я думал, ты должен сейчас помогать отцу.

– В небольшую переделку попал, – доверительным шепотом ответил Марк. – Пошел ловить рыбу с соседскими ребятами и нарвался на беглого раба. Он чуть не зарезал нас, да мы его связали.

– Однако, – крякнул торговец. – В опасные игры ты играешь, сын пекаря. Чего хотел? Я же вижу, что тебе до моего здоровья дела нет. А уж до здоровья моей жены – тем более. Она умерла год назад. К делу переходи.

– Ошейник у раба имеется, – так же, шепотом, произнес Марк. – Беглый он. Хозяин его в Региуме живет. Три солида награды обещано. В полцены отдам.

– Не нужен, – отрезал купец. – Тут где-то грек-трапезит крутился. С ним поговори. Для меня это слишком дорого.

Марк даже скрипнул зубами от досады. Связываться с трапезитом ему категорически не хотелось. Если и есть сволочь хуже, чем беглый раб, так это меняла-грек. Такой и обманет, и монету фальшивую всунет. Марк золотой монеты отродясь в руках не держал. Надуть его проще простого.

– Сколько? – спросил он.

– Солид дам, не больше, – покачал головой Фуск. – И то, если он до Региума дотянет. Может, вы его ножом в брюхо пырнули. Жадный у этого раба хозяин. Нового купить золотых двенадцать-пятнадцать будет стоить, а он всего три дает.

– Солид мало, – начал было спорить Марк.

– Мне его кормить, охранять, – загнул пальцы купец. – Стражникам мзду придется дать, они точно прицепятся. А потом этого раба еще и на корабль нужно пристроить, который в Карфаген через Региум идет. Ты тут много кораблей карфагенских видишь? Я вот не вижу ни одного. Заберут у меня его за два золотых, не больше. Тому купцу тоже заработать надо будет.

– Два милиарисия (2) добавь, и по рукам, – протянул ладонь Марк.

– Один милиарисий, – пожал руку Фуск.

– Один милиарисий и силиква, – Марк не стал отпускать его руку. – Сделка?

– Сделка, – хмыкнул купец. – Пойдем, покажешь товар.

Товар за время отсутствия Марка приобрел свежий синяк под глазом. Прим церемониться не стал и попросту отдубасил беглого, когда тот начал извиваться, стараясь вырваться из пут. Раб тяжело дышал, сверкая глазами. Купец подошел к нему и развязал повязку, закрывавшую рот. Раб выплюнул кляп, пропитанный слюной, и прохрипел.

– Пить дайте!

– Гунн! – скомандовал Марк, и мальчишка понятливо кивнул. Он намочил тряпку и сунул в рот беглеца. Тот жадно впился в нее, высасывая влагу до капли, а потом сказал.

– Еще дай!

– Ошейник, – купец силой повернул голову раба, чтобы прочитать надпись. – Похож на настоящий.

– Да побойся бога, почтенный! – не выдержал Марк. – Ты погляди, какая работа! А заклепано как! Смотри сам, вот царапины от камня. Он много раз пытался его снять.

– Вижу, – коротко ответил Фуск, зачем-то пощупав мышцы раба и проверив его зубы. – Тощий какой.

– Да тебе не все ли равно? – усмехнулся Марк. – Тебе его не продавать. Его хозяину вернуть нужно. Удерживать чужого раба – преступление, почтенный Фуск.

– Ну да, ну да, – торопливо согласился купец, но глаза стыдливо отвел. Видно, как жадность в нем борется со страхом. Хочет, скотина хитрая, чужого раба продать, но боится.

– Беглого ты увидел, почтенный Фуск, – напомнил о себе Марк. – Теперь, сделай милость, покажи деньги.

– Да-да, конечно, – сказал купец, доставая кошель. – Серебром отдам.

– Да нам все равно, – великодушно согласился Марк, принимая монету за монетой. Он нечасто видел серебро, а в руках его держал и того реже.

Только бы не ошибиться, только бы не ошибиться! Эта мысль билась в голове пойманной птицей. Марк внимательно рассмотрел монету, с трудом разбирая надпись, что идет по кругу.

– Император Александр благочестивый август, – прочитал он. И тут вдруг его словно пружиной подбросило.

– Да ты чего творишь, почтенный? – возмутился он. – Это же денарии антониновские. В них и половины серебра нет. Дрянь монета! Доброе серебро давай, раз уж согласился. Или золото.

Купец скривился, но не сказал ничего. Молча ссыпал в кошель монеты позапрошлого века, коих у римлян скоплено немеряно, и достал две золотые чешуйки – семиссы. Вслед за ними достал два милиарисия с гордым профилем императора Константина и силикву Феодосия. Сейчас серебра мало бьют. Лицо августа Гонория на монете нечасто увидишь.

– Совсем другое дело, – удовлетворенно сказал Марк, куснув для верности золото. – С тобой приятно иметь дело, почтенный Фуск.

– До порта дотащите его, – показал на бродягу купец, и с ним никто не стал спорить. Это же такая малость!

Ребята шли домой, покачиваясь, словно пьяные. У Марка за щекой лежал золотой семисс и милиарисий, у Прима тоже. И то один, то другой трогал щеку, словно невзначай. Мешок с раками сунули Гунну, в наказание. Силикву они решали проесть в харчевне. Просто пойти и сожрать все, что попросит душа. Жрать до тех пор, пока не полезет назад. До рвоты, до отвращения. Все же праздник сегодня. Денег заработали, да еще каких! За один такой золотой семисс тысячу хлебов купить можно. Тех, что для бедноты пекут.

– Может, выбросим раков этих? – просительно посмотрел Гунн на старших. – Дрянь ведь еда. Вон, термополия (3) рядом. Оттуда такой запах идет, что я сейчас ума лишусь.

– Тащи раков, олух! – бросил Марк. – Ишь, богач какой нашелся. Не хотите, мне отдайте. Я негордый. Сам съем и родных накормлю. Терпи до дома. Матери золото отдадите. Если она налог не заплатит, на улице зимовать будете.

– Молчу, – понурился Гунн.

Родной дом встретил их воплями и плачем. Зоя стояла на улице, утирая слезы, а Франк ревел в голос, обняв ее колени. Рядом топтался тощий мужичок с болезненно-серым лицом. Он откровенно скучал. Туника у него белоснежная, сандалии на ногах дорогие, пояс хорошей кожи. Совсем не бедствует, видимо.

– Мы теряем время, женщина, – скрипучим голосом произнес он.

– Мамочка! Мамочка! Не продавай! Умоляю! – голосил Франк. – Я все делать буду! Я слушаться буду! Только не продавай!

Дерзкий, отчаянный мальчишка казался совершенно раздавленным. Он орал, некрасиво скривив рот. Ниточка слюны свисала с губы, но он этого не замечал. Франк даже сопли и слезы не вытирал, а его крошечное, худенькое тельце тряслось от ужаса. Он вцепился в подол матери, да так, что она оторвать его не могла. Зоя попыталась было, но села рядом с сыном на бордюр и заревела вместе с ним, размазывая слезы по лицу.

– Фуллон! – охнул Прим и побежал к матери с истошным воплем. – Не продавай брата, мама! Не продавай!

– А подать ты заплатишь? – зло посмотрела на него Зоя. – Я откупщику за прошлые годы должна! Целый солид с меня причитается. А где мне взять его? Я даже вас, оголтелых, прокормить не могу!

– Вот! – Прим показал ей золотую чешуйку, и Зоя охнула.

– Да ты где взял-то богатство такое? Не то опять убил кого?

– Раба беглого поймали, – гордо выпятил грудь Прим.

– Все равно мало, – сгорбилась Зоя, и притихший было малыш снова завыл, вцепившись в ее шею. Он целовал ее руки, лицо, плечи и ревел в голос. А она даже не пыталась его отстранить, молча принимая ласку.

– Мамочка, мамочка, – дрожащим голосом тараторил Франк. – Я тихо буду сидеть, когда ты мужика приведешь. Я воровать больше не стану. Я воду носить буду. Всегда-всегда!

– Не хватит мне, – всхлипнула Зоя, и тогда Марк сделал шаг вперед, выплюнув монету на ладонь.

– На, – сказал он. – Не продавай мальца.

– Исида, помоги мне, – прошептала Зоя, уставившись на него неверящим взглядом. – Услышала мои молитвы богиня! Марк, да ты не то святой, про которых попы рассказывают?

– Дурак он, – сплюнул фуллон и пошел прочь. Крикнул обернувшись. – Ты, ослица тупоумная, сама ко мне пришла! Я тебя не звал. В следующий раз прямо в прачечную своих щенков приводи! Дорогу знаешь!

– Где мой отец? – спросил Марк.

– Хлеба повез на склад, – торопливо ответила Зоя, сжав ладонь с монетами добела. – Давно уехал, вернется скоро.

– Деньги закопай, Зоя, тебя зарежут за них, – мрачно сказал юноша и поскакал наверх, перепрыгивая через две ступени. Комната у них еще оплачена.

Отец пришел минут через сорок. Марк слышал его грузные шаги на лестнице, застарелый кашель и натужное сопение. Скрипнула дверь, но Марк даже не подумал встать с топчана. Он и подремал уже немного. Ночь все же тяжелая выдалась.

– Это правда? – спросил Тит, когда вошел. Прикрикнул резко. – Встань, когда с тобой отец говорит! Совсем, мальчишка, уважение к старшим потерял?

– Правда, – ответил Марк, поднявшись, и тут же улетел в угол. Рука у пекаря все еще тяжела.

– На сына шлюхи такие деньги потратил! – ревел Тит, осыпая его градом ударов. – Да ты спятил? Я за комнату заплатить не могу! Я подать не знаю, чем отдавать! Может, мне сестру твою в лупанарий пристроить? Может, ты и ее выкупишь? Ну, скажи, богач, кто из твоих сестер шлюхой станет? Лета? Фауста?

Марк лежал на полу и сопел. Здоровое тело хотело дать сдачи, но это же отец. Он господин над своими домашними. Бить может, продать может, женить может. Марк еще не вышел из-под его власти. И тело снова обмякало, покорно принимая побои.

– Осел! Дурень проклятый! – кричал Тит. – Зачем ты это сделал, навозная твоя башка?

– Затем, что он друг мне! – заорал в ответ Марк, прикрываясь от отцовских тумаков. – На нас бродяга с ножом пошел! А он камень взял и бросил в него! А когда бродяга меня зарезать хотел, на руке у него повис! Он мою шкуру спас, отец! Я такое на деньги не поменяю!

– Твое решение, – Тит бессильно опустился на топчан и обхватил голову руками. – Скоро ты главным станешь в этом доме. Я не знаю, переживу ли зиму. Тебе придется в коллегии за меня состоять, за матерью ходить, сестер за достойных людей замуж выдать.