Текст книги "Сын пекаря (СИ)"

Автор книги: Дмитрий Чайка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

– Ослица ты шелудивая! – орала молодуха Евфимия из дома через дорогу. Ей лет шестнадцать, она недавно родила второго, и нрав имела премерзкий. Муж ее нанялся к перегонщикам скота, бывая дома раз в три месяца. Заделывал очередное дитя и опять уходил в Самний, откуда пригонял стадо овец. Долго он свою жену вытерпеть не мог.

– Я ослица? – визжала Мариам из их дома. – Да ты сама-то кто? Змея ядовитая! Подстилка готская! Чтоб тебя молнией приложило!

– Лопни твои глаза!

– Сожри тебя черви!

– Подохнуть тебе без причастия!

– Ноги себе сломай, дура! Нечистое отродье! От тебя чесноком несет за милю!

– А у тебя морда, как старая сандалия…

Дальше слушать было неинтересно, и Марк переключил внимание на улицу. Там босоногие мальчишки в орехи играют. Уже нарисовали круг, положили туда по три штуки и отошли на десять шагов. Биток – голыш с морского берега, гладкий, отполированный сотнями игр. Его бросают по очереди. Что выбил, то твое. Удобно. И повеселился, и поел заодно. Когда каштан спеет, они каштанами играют. Жаренный в масле каштан очень хорош. Горсть слопал, и уже не так в брюхе сосет.

– Я с вами, – подошел к мальчишкам Марк. – Займете мне орехов? Я отыграюсь и отдам.

– Нашел дураков, – фыркнул Прим, тощий мальчишка двенадцати лет, старший сын Зои. У нее четверо сыновей, все как один, отпетые сорванцы. Зоя не слишком заморачивалась с именами для своих детей. Бабой она была на редкость простой, а потому называла их в порядке рождения. Первый, второй, третий и четвертый. Марк частенько слышал, как соседка молила Исиду, чтобы та не одарила ее еще и Квинтом, и Секстом, иначе она в петле удавится.

– Ладно, – вздохнул Марк. – Посмотрю на вас, косоруких. Все равно играть не умеете. Хоть посмеюсь.

– Чегой-то мы играть не умеем? – возмутился Квартус, младший. Лет ему от роду шесть, он рожден не то от франка, не то от свева, а потому волос имел сильно светлее, чем у остальных братьев. Отец у него был рыжий, как огонь. Или отцы… В Городе сейчас много варваров служит. Его так и звали, Франком.

– Давай орехи, докажу, – протянул ладонь Марк, и обиженный мальчишка отдал свои три ореха.

– Ну, дурень, – разочарованно сплюнул Прим. – Баран ты германский.

– Ага, ты тут у нас от сиятельного префекта рожден, – рассудительно ответил малыш брату. – Тебя самого пьяный водовоз заделал. Не веришь, у мамки спроси. Я не просто так даю. Ты мне, Марк, орех сверху должен будешь. А если проиграешь, хлеб целый отдашь. Долг на тебе повиснет за пустой разговор. Согласен или зассал?

– Ну ты и жадина! Согласен, давай орехи, – скрепя сердце ответил Марк. Уделал его этот маленький, тощий крысеныш.

Жребий кинули, кому в какую очередь бросать. Первому всегда везет. В круге орехов много, выбить легче. Секунд радостно вскрикнул, он первый. Мальчишка прицелился и пустил биток по каменной мостовой. Два ореха. Неплохо, но для первого броска жиденько. Теперь Марка очередь. Тоже два. Бросает Прим, а за ним Терций. По одному выбили.

Прим шевелит губами, поминая богов, а Терций молчит. Он такой же худой, как братья, но глаза имеет раскосые. Собственно, он и рожден от всадника. В то время стояли в Городе отряды конных лучников из Паннонии. По имени его сроду никогда не называли, все кличут Гунном.

– А кто матери зубы выбил? – шепотом спросил Марк у Прима, пока бросали младшие. – Были же зубы пару недель назад.

– Мясник с рынка Ливии, – сплюнул мальчишка. – С ним бабы боятся связываться, потому что зверь. А мать вот пошла, у нее и выбора нет. Старух редко берут. Мясник ее измучил всю, а когда она вырываться стала и кричать, по лицу ударил. И денег не дал. Младший был там, за занавеской, слышал все.

– Дерьмо, – поморщился Марк.

– Она чуть кровью не изошла, – с тоской произнес Прим. – Неделю лежала, снизу текло все. Жаль, меня там не было, я бы зарезал его.

– Ну и зачем? – спросил Марк. – Тебя казнят, мать с братьями на улицу погонят. Все умрете.

– Все равно убью, – решительно произнес мальчишка. – В солдаты запишусь и убью.

– Дурак, что ли? – удивленно посмотрел на него Марк. – У тебя доспех есть, конь и меч? Ты что, знатный алан? Ты же тощий оборванец! Тебе кривое копье дадут, и ты в первом же бою сгинешь. Люди пальцы себе рубят, чтобы под набор не попасть.

– Слушай, Марк, – пряча глаза от стыда, спросил Прим. – У вас раб старый, того и гляди помрет. Может, поговоришь с отцом? Пусть вольную ему даст и выгонит прочь. А вместо него я работать стану. Я мало ем! Митрой светоносным клянусь! Вот те крест! Мать не прокормит нас. Она вот-вот сама меня в работу отдаст, не раз уже разговор заводила. Или в колоны, на поле спину гнуть, или в бани, истопником. Я там подохну у печи. Лучше уж тут.

– Не могу, – ответил Марк, бросая биток. – Сами в пекарню съезжаем. Даже комнату оплатить тяжко.

– Ясно, – мрачно кивнул Прим и тоже взял в руки камень. – Франка мать вот-вот фуллонам (6) продаст, чтобы налог заплатить. Он не знает еще.

А Марк стоял, прислонившись к стене. Что ему до чужих бед? Это Субура, здесь такое в обычае. У него кружится голова, и не в первый раз. Его уже посещали сны наяву. В них он старше, спит в мягкой кровати и ест странную, но очень вкусную пищу. Он тоже живет в инсуле, но так высоко, что кружится голова. Там тепло, светло и совсем не воняет. Как жаль, что это всего лишь сон. Марк все бы отдал, чтобы пожить так на самом деле.

Опять ерунда какая-то привиделась, – подумал он, снова беря в руки камень. – Бывает же такое…

1 На пике в Риме было около 300 крупных и мелких хлебных складов. Самые крупные, например, склады Гальбы, занимали целые кварталы. Пекарен было более 350. Они располагались в шаговой доступности от складов, но обязательно отдельно. Рим часто горел.

2 Базилику Либерия позже перестроили в церковь Санта-Мария-Маджоре, одну из знаменитых церквей Рима, стоящую и поныне.

3 Лацерна (лат. lacerna) – продолговатый, открытый спереди плащ до колен, который застёгивался фибулой на плече или груди.

4 Хрисаргир – налог на ремесленников и торговцев. Самое страшное бремя, которое несли римляне. Сначала налог собирался раз в четыре или пять лет, но после 410 года стал ежегодным. Его размер был относительно небольшим, но единовременно отдать сумму в серебре и золоте простые люди не могли. Они и так существовали на грани физического выживания. Усугубляла ситуацию круговая порука, когда платили за убежавших и разорившихся членов коллегий, и система откупов. Слуги откупщиков пытали неплательщиков, отнимали имущество и продавали детей в рабство. Хрисаргир платили даже нищие и проститутки.

5 Пульс – римское название каши. Делалась из любого вида зерна, круп и муки. Туда добавляли все, что было в доме – растительное масло, сало, фрукты. Долгое время именно она и была главной пищей бедняков, а вовсе не хлеб. Богатое население тоже ело кашу, но с добавками яиц, меда, изюма и тд. Потомком пульса является итальянская полента.

6 Фуллоны – сотрудники прачечных. Стирка и отбеливание осуществлялись с помощью мочи. Рабы топтали ткани, залитые этой субстанцией, получая множество кожных заболеваний. Все ноги у них были в специфических язвах.

Глава 3

Марк проснулся оттого, что спина затекла на непривычно жесткой кровати. Где он? Точно не дома. Там удобный матрас и подушка, тщательно подобранная по росту. А здесь? Здесь матраса и подушки нет вообще. Деревянный топчан, прикрытый соломенным тюфяком. Ничем иным, кроме как соломой, это быть не может. Она же шелестит под пальцами. И подушки нет. Под головой лежит комок вонючего тряпья.

– Да где я? – поднялся он, с недоумением осматриваясь.

Крошечная комнатка, стены из щелястых досок, вдоль стен – лежанки, где спят отец, мать и две сестры. Это его сестры, он точно знает. Лета и Фауста. Сундук с немудреным скарбом. Крест на стене и фигурки ларов, домашних божков. Раньше их семья жила на втором этаже, прямо над пекарней. А теперь вот перебрались на пятый, к шлюхам, башмачникам и отставным солдатам. Чем выше живешь, тем дешевле аренда. Это в Риме любой мальчишка знает.

– В Риме? – поразился Марк. – А что я в Риме делаю? У меня и визы нет. Как я сюда попал-то?

Ночь на улице, но луна бьет в открытое настежь окошко, впуская в прокопченное помещение толику свежего воздуха. Марк помнил, зимой тут куда хуже. Окно придется закрыть ставнями, заткнуть тряпками, а топиться жаровней и собственным дыханием. Они тогда сдвигают топчаны и греют друг боками, поджимая сведенные холодом пальцы ног.

– Да что за бред? – прошептал Марк. – Где я? И почему так жрать охота? Я ведь вернулся поздно, в ресторане был. Должен быть сыт. Да… в ресторане… Вышел из такси, зашел в подъезд и все… дальше ничего не помню. Совсем ничего…

За стеной слева заорал грудной ребенок. Да так громко, будто был на расстоянии вытянутой руки. Кто-то заворчал недовольно, и младенец зачмокал, получив грудь. Справа кто-то храпит, а над головой слышно клацанье крысиных коготков. Марку хорошо знаком этот звук. Тут очень много звуков. Огромный дом, выстроенный лет сто назад, скрипит и дышит, как живой человек. Он приютил под своей крышей множество людей. Они ворочаются во сне, натужно кашляют и портят воздух. Марк привык к этим звукам. Их здесь никто не стесняется.

Эти мысли молнией промелькнули в голове парня, которого постепенно охватывал ужас. Он прекрасно помнил себя этого и себя того. Он два человека в одном. Кажется, он сходит с ума. Ему одновременно шестнадцать и тридцать пять. И между двумя этими личностями более полутора тысяч лет.

– Быть этого не может, – бормотал он. – Стоп! Я Марк? Да, я Марк. И тут и там. Но почему я в этой дыре? Как я сюда попал?

На этот вопрос ответа не нашлось. Марк подошел к окну и внимательно рассмотрел свою ладонь. Нет, это не его рука. Широкая, как лопата, вся в мозолях. Ногти короткие, грязноватые и обкусанные до мяса. С длинными ногтями мешки с зерном не потаскаешь. Он ощупал себя. Крепок, и даже очень. Молодое, тощее тело бугрится веревочными узлами сухих мышц. Он явно силен, с малолетства работая много и тяжело.

– Полный бред, – шептал Марк, впитывая множество незнакомых запахов и звуков.

Скрип полов и лестниц. Острая вонь мочи. Застарелая копоть на потолке, которую мать с сестрами так и не смогли оттереть. Она дерет горло грубым наждаком. Кто-то этажом ниже проснулся и решил помять свою жену, пока дети спят. Та постанывает еле слышно, боясь разбудить соседей. Тут на чужие утехи всем плевать. Днем сколько хочешь милуйся, а вот ночью, будь добр, дай рабочему люду выспаться. Стоны затихли. Сосед сбросил томление в чреслах и захрапел.

– Чего встал в такую рань? – прохрипел отец, тяжело поднимаясь на постели.

– Да так, – осторожно ответил Марк. – Не спится что-то.

– Юпитер Капитолийский, – привычно забормотал Тит. – Разве мала была моя жертва? Спину не могу разогнуть. Будет у меня больше, дам и тебе больше. А пока удовольствуйся этим. В Медиолане, говорят, святой епископ прикосновением параличного исцелил. Нешто ты не можешь мне с поясницей помочь? Что ты за бог тогда? Марцелла! – ткнул он мать. – Вставай! Солнце скоро взойдет.

– Святая Агнесса, – привычно забормотала мама. – Дай здоровья деткам! Пятерых родила, трое остались. Не забирай отраду моего сердца. Молю! Лета! Фауста! Марк! Вставайте!

– А-а-а! – зазевали девчонки, спуская ножки к полу.

Фауста, еще не проснувшаяся, пошла к ведру, задрала тунику и зажурчала, ничуть не смущаясь. Марк отвернулся к окну, хотя видел это зрелище сотни раз. Девчонка встала, уступив место сестре, и Марк отвернулся снова. Он и сам бы не прочь по-маленькому сходить, но пересилить себя не мог. Стеснялся.

Его начинает мелко потряхивать. Хочется закрыть лицо и не видеть ничего этого. Хочется орать в бессилии. Хочется заснуть и проснуться еще раз. Марк щипает себя. Больно. Бьет по щекам. Тянет за уши. Трогает дощатые стены, получая занозу в палец. Все вокруг слишком реально, и это пугает до одури.

Может, в еду подсыпали чего? Так вроде нет… Это глюки? Что-то уж слишком натуральные. Спину до сих пор ломит.

– Омоем руки и лица, – позвала мама, набирая воду в ковш. – А потом молитва.

– Отче наш. Иже еси на небеси, – послушно забубнил Марк, встав вместе со всеми лицом к востоку. Лета вытаращилась изумленно, и он прикусил язык. По-русски ведь молиться начал…

Перешел на латынь.

– Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…

Что со мной происходит, думал он, садясь вместе со всеми за стол. Я не понимаю ничего. Мне страшно до ужаса. Этот человек напротив – мой отец, а я его имя с трудом вспоминаю. Тит… Да, точно, Тит. Он крепкий мужик в годах. Ему тридцать пять-тридцать семь, но выглядит на все пятьдесят. У него вытянутое лицо с впалыми щеками, нос с горбинкой и борода с обильной проседью. Мать на пару лет младше, но ее лицо уже прочертили морщины, а в уголках рта залегли горькие складки. Когда она смеется, видны гусиные лапки у глаз. Смеется она редко. Сестры еще девчонки совсем. Худенькие, как черенок лопаты, чернявые, смотрят на мир наивными карими глазенками. Похожи на двух мышат. Схватили по краюхе и грызут, опасаясь, как бы кто не отнял. На Марка они глядят с насмешкой. Сегодня он ест полусырую середину, раззява.

Странный хлеб, подумал Марк, окунув свой кусок в разбавленное вино. Вроде бы вчерашний, а уже сухой какой-то, с неприятным кислым запахом. Если бывают кислые опилки, то именно их он и ест.

Осел заорал на улице. Старый раб вывел его из стойла. Значит, сейчас отец скажет…

– Пора!

– Безумие, – шептал Марк. – Мне все это снится.

Все поднялись, спешно дожевывая немудреную пищу, и потянулись вниз, подсвечивая себе путь масляной лампой. Темень ведь на дворе. Марк вздохнул, закрыл отхожее ведро деревянной крышкой и пошел вслед за близкими. Он ведь младший мужчина в семье, это его обязанность. Марк шел по коридору, отстраняя от себя судно, как только мог. Сложно. Содержимое плескалось на каждом шаге, ударяя о крышку.

– Какой урод эту лестницу сделал? – удивился он, спускаясь вниз.

Экономии ради ступени сколотили из всякого дерьма. Оттого и были они разной высоты, требуя от жильца немалой сноровки. Непривычный человек, особенно пьяный, мог и шею себе сломать. Здесь и такое случалось.

Отхожее место за углом. Каменная яма, куда опорожняют ведра и горшки, ведет в клоаку. Им повезло, дом на самом спуске стоит. Те, кто живет в глубине квартала, выливают дерьмо в канавы, а то и прямо на дорогу. Людям лень идти так далеко. Марк шуганул крыс, которые всегда копошились в этом месте, и вылил ведро. Ополоснуть бы его, но где? Не у фонтана же, соседи в клочья порвут. И он привычно пошел домой, прикрыв ведро поплотнее.

– Твою мать! Твою мать! – шептал Марк. – Какого хрена происходит? Я же не пью почти. Не курю даже! С бабами в кабак забурился? Все же подсыпали чего-то в пиво. Вот меня и глючит.

Он остановился на мгновение, вспомнив вчерашний вечер в деталях.

– Не было там баб никаких. Мы же с компаньонами бизнес делили. Не поделили, получается… Они уже знали мою позицию, разговор ни о чем получился. А я еще удивился тогда, чего это они ласковые такие? То друг друга херами перекладывали при каждой встрече, а тут словно подменили людей. Я уехал, а они в кабаке остались. Алиби себе обеспечили, козлы… Говорили же мне, что люди мутные, а я всё думал – пропетляю и выскочу. Не пропетлял, значит… И не выскочил…

Марк уселся прямо на камень тротуара, пытаясь в лунном свете рассмотреть, куда его занесло. Многоэтажные дома тянулись к небу, превращая улицу в узкий коридор. Он такие улочки в Барселоне видел, но там так не воняло. Это Субура, район бедняков. Здесь поколениями живут и умирают, не покидая стен Города. Да, именно так, с большой буквы. Римлянин никогда не назовет свой город Римом. Только Urbs, Город. Потому что все другие его слабые подобия. Марк вдруг поймал себя на мысли, что полон тщеславия. Он, хоть и босоногий сын пекаря, который сидит рядом с вонючим ведром, но все равно выше провинциалов и варваров. Его род из старых. Прадеды еще до цезарей хлеб пекли.

– Вот это вляпался я, – сказал Марк, продолжая размышлять о превратностях своей судьбы. Но тут в его размышления вмешался отец, злой, как демон.

– И долго еще сиятельный комит изволит рассиживать? – прорычал он. – Иди мешки носить, бездельник!

– Иду! – вскочил Марк, зная, что у отца рука тяжелая. И все равно шептал: – Это сон. Мне это снится. Я проснусь, и все это исчезнет.

Первый мешок, взятый на спину, а за ним второй и третий убедили Марка, что происходящее вовсе не сон. Совершенно по-настоящему болят пальцы, ломит спину и плечи. Невероятный жар обжигает лицо. Мать с сестрой и отец месят тесто в длинном корыте, а малютка Фауста взвешивает его, прежде чем оно отправится в печь.

Тит работает быстро и четко. Время – это дрова. А дрова – это деньги. В их случае – хлеб. Они почти за все хлебом платят: и за одежду, и за комнату, и за починку сандалий. Даже шлюхи почти никогда не получают денег. Или хлеб, или соль, или мясо. Зоя вот на кусок свинины польстилась… Воинам тоже чаще хлебом, одеждой и солью платят, чем монетой. Нет ее почти, монеты этой.

– Сажай! – рычит отец. – Не спи, олух! Да что с тобой сегодня?

Действительно, а что со мной, подумал Марк. Да все нормально, обычное дело. Уже и ногу отбил, и руку обжег, и спину едва не сорвал. Хорошо, что голову получилось отключить. Тело само помнит, что надо делать. Если совсем не думать, работается куда легче. ТОТ Марк вкалывает в поте лица, а ЭТОТ страдает и смотрит со стороны, так и не веря в произошедшее.

Тит схватил взвешенный кусок теста, двумя движениями соорудил лепешку и проделал в ней глубокие надрезы. Их восемь. Так тесто пропекается быстрее. А чем быстрее пропекается хлеб, тем меньше нужно дров, и далее по списку. Марк эти тонкости наизусть знал. Он ведь пекарь потомственный, императорами к печи прикрепленный, словно раб. Только он не раб, уважаемый мастер из коллегии пекарей.

– Дуб прогорел, – сказал отец. – Клади осину.

Печь разгорелась, можно дорогие дубовые дрова заменить на дешевые, которые хорошо держат долгий жар. Осина или ива. Марк бросает поленья и идет помогать отцу. Подготовленные хлеба должны подойти, пока не станут упруги, как девичья задница. Только такие можно в печь сажать.

Печь, наконец, прогрета. Тит выгреб оттуда последние угольки, а Лета прошлась по поду мокрой тряпкой на длинной палке, собирая золу. Если этого не сделать, корка получится грязной и будет горчить. Такое в «хлебном доме» не примут. Раскаленный кирпич зашипел, и от него повалил густой пар. Лета еще раз прошлась по нему тряпкой, и Марк заглянул внутрь. Печь готова. Под чист и пышет накопленным жаром. Марк взял деревянную лопату. Он будет сажать хлеба на камень. Это его работа, потому что у отца спина едва разгибается. Стар уже, четвертый десяток лет на свете живет.

– Эй, пекарь! Хлеба продай! – слышится голос.

Их крошечная лавчонка, таберна, выходит на улицу. Сестра Лета схватила горячий хлеб и побежала в лавку. Марк услышал ее голосок.

– Пять нуммиев, господин. Да, rusticus, крестьянский. Secundarius (1) еще не пекли сегодня. Попозже приходите, после полудня.

Хлеб за хлебом они доставали из печи, а отец, поминая всех богов, вытащил из ларя дорогую бронзовую форму, которую смажет маслом. Ему нужно отнести два хлеба кровососу Афранию, будь он проклят богами старыми и новыми.

* * *

Домус! У этой сволочи есть домус! Марк даже зубами скрипнул от зависти. Свое жилье на Авентине – неслыханная ценность. Собственный домус – это как перстень с личной печатью. Он говорит о тебе больше, чем золото на шее и пальцах. Он говорит, что ты небожитель, коих на весь Рим чуть более полутора тысяч семей. Богатый пекарь может купить себе такой, но это все равно что добровольно превратиться в дичь. Алчные чинуши очень быстро порвут наглеца, посмевшего показать деньги. Афраний их показать не боялся.

Публициев спуск заселен чиновным людом: нотариями, кураторами, экзакторами, табуляриями и прочими слугами августа. Здесь тоже улицы узкие, а наружу выходят неприветливые кирпичные фасады с крошечными окошками. Там, где живет знать, можно еще увидеть мраморные портики и фонтаны, но не здесь. Сейчас жизнь в Городе похожа на вулкан. Взрыв может произойти в любой момент, а потому строят прежде всего крепко и надежно. Дома снаружи выглядят предельно скромно, просто кирпич и облупившаяся штукатурка. Все богатство прячется внутри. Даже роскошная резная дверь, к которой они подошли, сделана из толстого дуба. Ее и топором не так просто вынести.

Тук! Тук! Тук!

Тит опустил руку и согнулся в пояснице, а на лице появилось заискивающее выражение, сделавшее его уродливо-глуповатым.

– Чего тебе? – высокомерный раб приоткрыл дверь. Он старый, седой, а на шее висит кованый обруч с именем хозяина.

– Два хлеба вот славнейшему Афранию принес, – униженно пробормотал Тит.

Отец безбожно польстил чинуше. Никакого титула «славнейший» куратору не полагалось, но лесть он любил.

Марк с любопытством осмотрелся по сторонам. Отец не брал его сюда раньше, один ходил. А теперь вот таскает за собой повсюду, передавая секреты ремесла. Правильное унижение – это ведь тоже один из таких секретов. Слишком гордые мастера умирают в сточной канаве, разоренные обиженными чиновниками дотла.

Их впустили в атриум. Тесный, с двумя колоннами, он вымощен простенькой мозаикой, но позади виден крошечный дворик с бассейном. Вода! Тут своя вода есть! Марк даже зубами скрипнул. Провести воду в частный дом невероятно тяжело. Сделать это законно невозможно, нужно взятки давать или врезаться самому. Воровские врезки в водопроводы – дело обычное. Такой, как Афраний, легко откупится от писцов, ведающих работой акведуков.

Сытая, щекастая рабыня зачерпнула воду ведром и потащила на кухню. Тут даже слуги от пуза жрут, понял Марк, у которого привычно засосало в брюхе.

– Господин ждет, – сказал раб. – За мной идите.

– Почему раб не взял хлеб? – негромко спросил Марк. – Зачем Афранию говорить с нами, отец?

– Поглумиться хочет, – шепнул Тит. – Он не сенатор, и никогда им не станет. Ему за счастье увидеть наше унижение. Эта сволочь упивается властью. Перед сенаторами и префектами он сам на брюхе ползает.

Они прошли под черепичным навесом и зашли в небольшую комнатку, где тяжело пахло благовониями, воском и почему-то жареной рыбой. Впрочем, последнюю загадку Марк разгадал быстро, и в брюхе засосало еще сильнее. На небольшом столике из потемневшего дерева стояло блюдо, которое и распространяло аромат специй. Господин куратор изволил кушать волка (2), редкостное и дорогое лакомство. Его ловят у выхода Клоаки, где вода теплая от терм, и богата отбросами. Рыба там жирная, сочная, не чета тощей морской.

– А, пекарь Тит! – господин куратор по-прежнему не замечал Марка. – Ты принес подношение?

– Покорнейше прошу принять мой дар, добрый господин, – глухим голосом произнес Тит, переломившись в пояснице. – Мы с сыном испекли этот хлеб для вас.

– Отрадно, – писец вытер полотенцем жирные губы и руки. – Мне по нраву твоя почтительность. Ты знаешь свое место, пекарь, и покорен высшим. Я вознагражу тебя. Если приедешь на склад завтра до обеда, то еще успеешь получить зерно. А если приедешь позже, то уже не получишь. Шторм был. В Остии кораблей совсем мало. Выдачи хлеба будут уменьшены.

– Дозволит ли светлейший немного уменьшить вес и добавить отрубей? – глядя на собственные ноги, произнес Тит. – И тогда я принесу еще два таких хлеба.

– Ты принесешь четыре, – милостиво произнес куратор. – И тогда мой взор затуманится на мгновение. Чернь сожрет и такое. Но это в виде исключения, за твою почтительность.

– Благодарю вас, светлейший господин.

Тит униженно подошел к нему, ловя подол расшитой туники. Он должен поцеловать его, как вольноотпущенник или колон.

– Буду Иисуса молить за милость вашу, – произнес пекарь, и куратор махнул пухлой ладонью, выгоняя их прочь.

Они вышли от писца и молча побрели в сторону дома. Сказанному Афранием цены нет. Когда в Риме начинаются перебои с хлебом, на улицах непременно льется кровь. И почему-то первыми всегда страдают пекари. Люди именно их винят во всех своих несчастьях. А еще у пекарен нет охраны. Это ведь не императорский склад.

1 В Риме пекли огромное количество сортов хлеба. Его потребление символизировало о социальном статусе. Основные сорта такие:

Первосортный белый пшеничный хлеб из муки тонкого помола высшего качества выпекался «пекарем белого хлеба» – similiginarius. Такой хлеб назывался также «белый» или «чистый». Именно его был вынужден испечь Тит для взятки Афранию.

Хлеб второго сорта – белый хлеб среднего качества из грубой пшеничной муки (panis secundarius – «второй» или «следующий»). Такой хлеб, хоть и выпекался из муки более низкого сорта, однако не считался плохим.

Хлеб третьего сорта, чёрный, очень твёрдый хлеб из муки грубого помола с примесью отрубей. Его разновидности: panis plebeius – «народный», rusticus – «крестьянский», sordidus – «грязно-тёмный»). Таким хлебом питались крестьяне, городская беднота и рабы.

2 Рыба-волк в настоящее время известна как лаврак обыкновенный, или сибас. Лучшим местом для рыбалки считался выход из Клоаки Максима, в районе острова Тиберина и Бычьего форума. Там он кормился человеческими отходами. Пойманная в этом месте рыба считалась наиболее вкусной.