Текст книги "Адресная книга вымышленных литературных персонажей"

Автор книги: Дидье Блонд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Об остальных обитателях этого дома ничего не известно. Оставленный ими след – ничтожен: всего лишь строчка в колонке справочника Дидо—Боттена.

Через несколько лет список жильцов поменяется – одни переедут, других приберет смерть. Как они выглядели? Можно ли по именам судить об их внешности? Собственно, имен там только два: Эдмон и Адольф – уже давно вышедшие из употребления и словно окутанные ароматом ушедших эпох. Была ли у них семья? Сколько им было лет? Чтобы их воскресить, у меня нет ничего, кроме имен. Да помнит ли их хоть кто-то? Даже Флобер о них забыл, не упомянул, прошел мимо. А я ими заинтересовался лишь оттого, что жили они здесь, по этому адресу, и мне захотелось вписать их в историю вместе с Розанеттой. Благодаря мне они будут жить на широких полях страниц – вместилище наших фантазий, в пустотах пробелов. Каждому найдется место.

Все они были соседями Капитанши, чья жизнь иногда пересекалась с их жизнью. Какой они видели эту прелестную девочку с третьего этажа, взбалмошную, капризную, принимавшую гостей на своем ложе? Что бы они сказали про нее? Временами, когда она выходила в сопровождении двух маленьких собачек, они сталкивались на лестнице и обменивались приветствиями. А может, сквозь тонкие стены до них доносились ее ссоры с мадемуазель Ватназ?

Каменщик Мушоне мог жить разве что на самом верху, под крышей, с женой и многочисленными, вечно болеющими детьми.

На первом этаже, по обе стороны от входных ворот, могли располагаться мастерская Фогта и контора Лозауиса. Они были бы рады заполучить такую клиентку, и, когда она приезжала домой в фиакре или, выйдя из дома, удалялась по тротуару, чтобы в конце концов исчезнуть из виду на углу улицы Бреда, они поднимали бы головы – один от станка, другой от книг – и подолгу смотрели в окно. Она могла брать уроки пения у Бизе и мимоходом, в порыве нежности потрепать кудрявую голову сидящего за пианино мальчика. Ее собственный малыш, ребенок Фредерика, умрет спустя несколько недель после рождения. Вдова Моно, соседка снизу, занимающая квартиру на втором этаже, непременно должна жаловаться на шум по ночам: топот, крики и танцы под лихую игру оркестра. Только Лемуана и Эльюари она могла бы пригласить на эти балы, что затихали лишь под утро, когда «из-под румян и белил, которые растекались вместе с потом, выступала мертвенная бледность лиц». Не запятнают ли они свою репутацию обществом таких девиц?

Все эти люди – часть атмосферы романа. Розанетта была предметом их тайных мечтаний и ночным кошмаром, пробуждала в них желания. Когда она переехала на улицу Друо с князем Чернуковым, им оставалось лишь вспоминать и, возможно, тосковать по ней. Жизнь тогда сразу вошла в привычное русло, в доме воцарились мир и покой, а маленький Жорж на антресолях все также играл свои гаммы – готовился поступать в консерваторию. Несколько лет спустя, в 1869 году, когда некоторые жители дома прочитали роман «Воспитание чувств» и в нем с удивлением обнаружили свой адрес, им показалось, что они и правда припоминают, как все это происходило у них за порогом. Что ж, возможно, даже они поверили в существование той «девочки» из книги.

Всякий раз, когда я перечитываю роман, я представляю себе этих людей безвестными прохожими, что встречались на улицах в сороковые годы двадцатого века. Статистами проходят они на заднем плане, их лиц не различишь, и все же они существуют – современники и соседи Розанетты, декорация ее жизни.

* * *

Но есть и совсем неуловимые персонажи. Я бы наверняка запутался, пытаясь определить их место жительства, даже если бы стал справляться в полицейских архивах. Рокамболь, Арсен Люпен, Фантомас и Ко меняют адреса так же легко, как имена и внешность – улицы, по которым мы ходим каждый день, слишком тесны для их блистательных подвигов. Они обитают в домах-обманках, захватывают новые места, в которые просто так не попадешь, превращая Париж в город из сказок «Тысячи и одной ночи».

Словно индейцы апачи, они появляются по ночам из ниоткуда, с окраинных пустырей, из трущоб Зоны отчуждения^[13]; подобно нынешним руферам, они карабкаются по фасадам, перепрыгивают с крыши на крышу, чтобы добраться до купала Собора Инвалидов и содрать с него позолоту^[14]; они вырезают алмазным резцом стекла в мансардных окнах и проскальзывают в дома через дымоходы. Они повсюду – от головокружительных высот до зияющих недр. Благодаря им перед нами открываются все подвалы, склепы, катакомбы, подземные коридоры, потайные ходы, глубины Сены, полные призрачных бликов, тоннели еще совсем юного метрополитена, в которых таинственным образом исчезают целые поезда. Нам открывается некий подпольный Париж, параллельная вселенная, вычерчивается карта подсознания большого города. Переплетающиеся канализационные тоннели, в которых скрывался Жан Вальжан из «Отверженных» Виктора Гюго – это «антиподы» двух тысяч двухсот улиц, пролегающих над ними. Такие же точно таблички с названиями улиц, как и наверху, размещены на пересечениях подземных каналов. Глухие закоулки зеркального города-двойника, города зловещих призраков. В наши дни мы спускаемся туда в сапогах и скафандрах через люки, и открываем другой, глубинный, мир, где не действуют привычные законы.

В построенном в 1864 г. на южной оконечности острова Сите морге выставлялись в стеклянных витринах на всеобщее обозрение неопознанные тела. Посещение морга долгое время было одним из самых популярных развлечений парижан. В 1907 г. морг закрыли по этическим соображениям.

В 1912 году один из потайных ходов в этот мир безумства и страстей находился в доме номер 6 по улице Жирардон, на Монмартре. Маленькая заброшенная гостиница на безлюдной окраине Парижа, все еще застроенной ветряными мельницами. Комиссар Жюв исследует это обветшалое строение с полуоторванными ставнями, с опустевшими запыленными комнатами и плесенью на обоях. Сам дом – лишь прикрытие для тайных встреч. Жюв обнаруживает лестницу, ведущую в подвал, из которого доносятся гипнотическая музыка и удушливый запах опиума. Он спускается вниз, словно в черноту бездонного колодца, и попадает в темные залы, где при его появлении разбегаются во все стороны какие-то мрачные фигуры. Здесь, в каменоломнях Монмартра, устроил свое логово Джал – новое воплощение Короля Ужаса^[15]. Отсюда он правит безумной армией всех парижских слепцов, рабски преданных ему до самой смерти. Дом-обманка на улице Жирардон ведет нас в его «Королевство Ларвов», о котором идет речь в очередном романе о Фантомасе «Роковой букет».

В те времена в парижских подземельях возникали и множились «дворы чудес»^[16]. Прямо из морга на стрелке острова Сите, где выставлялись напоказ трупы, Фантомас ведет нас в «Преисподнюю», в заброшенную канализацию – жилище бандитов, их женщин и детей. Теофраст Лонге, реинкарнация легендарного разбойника Картуша (его воспоминаниями с читателями поделился Гастон Леру в романе «Двойная жизнь Теофраста Лонге») приводит нас в катакомбы, где на протяжении пяти веков обитает племя подземных жителей Тальпа, безглазых, с десятью пальцами на каждой руке. Вместе с этими существами мы присутствуем на беззвучном концерте, которому эта публика неистово аплодирует. От дома 23 по улице Гласьер начинается тоннель, по которому контрабандисты проникали сквозь «таможенную стену»^[17], он выныривает на поверхность на бульваре Сен-Жак, у дома 26. На Монмартрском кладбище по ночам бродит светящийся призрак, на Монпарнасском – сами собой открываются склепы. В романе «Король – узник Фантомаса» Преступный Гений держит в заточении Гессе-Веймарского короля под площадью Согласия, прямо под поющими фонтанами.

Площадь Дофина на западной оконечности острова Сите. С ее описания начинается мистическая новелла Жерара де Нерваля «Заколдованная рука». А Андре Бретон в своем тексте, вошедшем в сборник «Ключ полей», называет эту площадь «женским лоном Парижа».

Но и наверху, в обманчивом свете фальшивого дня, эта мистика Парижа никуда не исчезает. Торговые пассажи – те же тоннели, только надземные. В зловещих лучах искусственного освещения легко ошибиться и принять манекены, выставленные в витринах, за тела мертвецов. Здесь, по воле Луи Арагона, словно в разрозненных кадрах кинофильма, мечется его герой Анисе, в поисках Мирабель, неизменно появляющейся в окружении свиты своих воздыхателей в масках^[18]. В романе «Свобода или любовь!» Робер Деснос отправляет роковую женщину Луизу Лам в мехах, наброшенных на голое тело, и ее красавца любовника Корсара Сангло исследовать призрачные улицы города. Париж – это женщина, чье темное лоно, поросшую деревьями площадь Дофина, ласкает «заколдованная рука» Андре Бретона. В поэме Лотреамона «Песни Мальдорора» герой, воплощение зла Мальдорор использует Вандомскую колонну как орудие казни, как пращу, с помощью которой он закидывает тело юного Мервина на другой берег Сены, на купол Пантеона. «Говорят, там и теперь висит его скелет».

В романе «Ворж против Кинета» Жюль Ромен раскрывает секрет трехсот шестидесяти пяти соединенных между собой квартир, которые, как рассказывают, служили тайным проходом и пересекали Париж насквозь – от площади Бастилии до бывшей Стены Мучеников^[19]. Хитроумная система, задуманная при Старом режиме для удобства политических заговорщиков, после реконструкции города служила разве что для любовных свиданий.

Один-единственный на все двери ключ позволит пройти в соседний дом, открыть любые замки, пересечь город «не выходя на улицу, в небрежно запахнутом халате и туфлях на босу ногу» – или тайком сбежать на свидание. В прихожих и будуарах, куда ведут темные коридоры за потайными дверьми, скрытыми бархатными занавесями, еще не выветрился запах духов. Переходы извилисты, лестницы за вращающимися шкафами спускаются вниз, в подвалы, и вновь поднимаются вверх, на другую сторону проспектов и бульваров. Мужчины сохранили в этих угодьях старинную привилегию – своего рода «право на охоту» для мужчин. И пусть эта громадная змея давно раздроблена на части сносом домов, канализацией и метро, ее тело до сих пор рисует в Париже, «нелепой громаде» и «великой куртизанке»^[20], новую карту страны Нежности^[21], превращая «город ста тысяч романов» в одну гигантскую запутанную квартиру, поле для современного квеста, где дует «ветер случайностей»^[22] и в любой момент может случиться все, что угодно.

Еще одно поле для фантазий – «загадочный особняк»^[23] XVIII века, очередное измышление Мориса Леблана. В угоду своей любовнице, а также по прихоти эстета Франсуа де Меламар втайне построил своей любовнице особняк, идентичный другому, на противоположном конце города – в Сен-Жермене, где он ведет примерную жизнь семьянина. Поэтому, выйдя от жены из дома на улице д’Юрфе, недалеко от Инвалидов, он отправлялся на улицу Вьей-де-Марэ рядом с площадью Вогезов в убежище «Фоли-Вальнери», где его актриса жила в точно таком же. «Такая же лесенка», «такой же навес с разными стеклами», «такая же передняя», по плиткам которой «точно так же звучат шаги». Внутри – «абсолютное тождество мебели и безделушек, одинаково изношенные ткани, тот же оттенок обоев, тот же узор на паркете, та же люстра, канделябры, замочные скважины в ящиках комода, чашки подсвечников, шнурок для звонка». Франсуа де Меламар претворил желаемое в действительное: «Фоли-Вальнери» – точная копия его собственного дома. И получилась точка раздвоения пространства – одна и та же обстановка в двух разных местах.

Сто пятьдесят лет спустя Арсен Люпен разгадывает загадку двойного особняка, в котором ничего не поменялось за это время. Патина времени только усугубила путаницу, сделав иллюзию совершенной: здесь «тот же воздух», «та же душа» витает в этих стенах, так что не разберешь, где находишься: здесь или там, и даже посвященный в секрет потомок Меламаров может ошибиться. Который из домов – настоящий? Реальность расплывается: ее теперь не отличишь от вымысла.

Я долго искал хоть какие-нибудь следы этих домов-двойников. Возможно, я еще найду тот, что на улице д’Юрфе, служивший образцом, но дом в Марэ, похоже, давно канул в небытие. Труднее всего с бисами – они так неуловимы, что остается их только придумать. Каждый адрес в книге – очередной загадочный особняк, где читатель, по приглашению автора, может испробовать двойной жизни.

* * *

«Все адреса в романе вымышлены. Любое совпадение с реально существующими случайно и непроизвольно».

Обычная формула, прямо или косвенно страхующая автора, но толку от нее мало, поскольку само по себе отпирательство часто бывает тревожным сигналом, а то и доказательством. Какой автор не отказывался от слишком точных адресов, не сокращал их чуть не наполовину, желая либо избежать упреков, либо, наоборот, навлечь их на себя, когда книга выйдет в свет?

Адреса не берутся из ниоткуда. Вытягивая их наугад, автор рискует попасть в яблочко – и разбирайся потом с негодующим жильцом, которого без его ведома поместили в книгу! Лучше бы избежать досадных совпадений, придумать несуществующий адрес или такой, который никого не обидит, изготовить муляж для фиктивного кадастра.

Достойна внимания мера предосторожности, которую предпринял Жак Одиберти в романе «Мари Дюбуа»: там инспектору Лу Клеру приходится на ходу изобретать адрес, и он выпаливает наугад: «Улица Бонапарт, дом пятьдесят два». А потом тайком идет на эту улицу и с удивлением видит, что «по названному им адресу находится церковь Сен-Жермен-де-Пре». Подозреваю, что писатели подбирают жилища героям с расчетливой бесцеремонностью. Что же до Жака Одиберти, то он сплутовал дважды: я неоднократно все проверил и с уверенностью могу сказать, что адрес «улица Бонапарт, 52» не имеет к церкви Сен-Жермен-де-Пре ни малейшего отношения.

Едва ли сыщется писатель, который ни разу не перестраховался, сдав своему персонажу собственную квартиру. Где еще тот окажется под должным присмотром? Порой автор благоразумно приводит нас к себе домой, с готовностью распахивает дверь и, попутно делясь воспоминаниями, показывает свои владения. Так, юная Клодина, героиня автобиографических романов Сидони-Габриель Колетт, переехала вместе с семьей из провинции в Париж и поселилась на улице Жакоб в квартире самой Колетт, окна которой выходили во двор, и этот вид заставлял обеих с тоской вспоминать родной Пюизе. Даниель Пеннак жил на улице Фоли-Реньо, 78, прямо над бывшей скобяной лавкой, где обитало рожденное его фантазией племя Малоссенов. В романе «Белокурая дама» Морис Леблан поселил Феликса Дави, под именем которого скрывался Арсен Люпен, в шестнадцатом округе на улице Крево, 8 и дал ему свой номер телефона – 648-73, обнародовав собственные персональные данные не хуже справочника Боттена. Читатели звонили, и писатель неизменно отвечал на звонки, предназначавшиеся Люпену, обещая все тому передать. Спасаясь от Херлока Шолмса^[24], наш национальный герой-налетчик вынужден был спешно покинуть свою квартиру, однако он успел оставить на стене в столовой свидетельство для потомков – надпись: «В начале XX века здесь проживал в течение пяти лет Арсен Люпен, джентльмен-грабитель». Пять лет – ровно столько прожил по этому адресу и сам Морис Леблан.

Мегрэ в своих «Записках» продолжил игру в фиктивные алиби и проболтался, что некий Жорж Сим был столь любезен, что на время своего отсутствия пустил их с женой пожить у него в небольшой двухкомнатной квартирке, пока в их доме на бульваре Ришар-Ленуар шел ремонт, причинявший немало неудобств: «Почему бы вам не переехать ко мне, на площадь Вогезов, пока не кончат ремонт?»^[25] В дом 21, где Сименон поселился в 1924 году.

Но кого автор пытается обмануть? В каждой книге есть фраза-подсказка. Так что я не отступаю, не отчаиваюсь, если след оказывается ложным, продолжаю поиски настоящего жилища героя. И обнаруживаю его среди пустышек, в самом средоточии вымысла. Может, мне и не удастся подобрать к нему ключ, но я знаю, что он существует и скрывает некую тайну. Ключ этот – будь то пробуждающий воспоминания знак, вырвавшееся признание, завуалированное объяснение в любви, отчаянный крик души – спрятан среди десятков других и ждет неведомого адресата, единственного, кто сможет его обнаружить, лишь бы не было слишком поздно. Он адресован тому, для кого написана книга, и это послание хранится до востребования. «Я хочу, чтобы посвящение осталось нерасшифрованным», – писал Бодлер об инициалах «J.G.F.», предваряющих «Искусственный рай» и до сих пор окутанных тайной.

Мы воспринимаем номера домов как «эффект реальности», но за ними всегда скрываются люди. Справочник Дидо-Боттена отворил передо мной немало дверей. Не сводил ли с кем-то счеты Марсель Эме, когда в новелле «Марш-бросок через Париж» превратил дом 45 по улице Поливо в лавочку Жамблье, промышляющего торговлей на черном рынке? Во время войны именно там жил некий Роле, бакалейщик, а также господин Салес, торговавший табаком и вином. На кого из них у писателя был зуб? Распознала ли маркиза Шапоне-Моранс, ставшая прототипом мадам де Вильпаризи из романа «В поисках утраченного времени», неявную, но непочтительную любезность Марселя Пруста, который поселил доктора Котара, любителя нелепых каламбуров, у нее дома – на улице Бак, 43?

Иные адреса безмолвствуют, и тогда я сам присочиняю целые главы о несостоявшихся романах, любовных свиданиях, неизбытом горе – обо всех этих скрытых от глаз эпизодах параллельной жизни, жизни самого автора.

Номер 11 – которым был одержим Жорж Перек – по улице Симон-Крюбелье^[26] не отсылает ли к смерти его матери, которую 11 февраля 1943 года в Драней посадили в эшелон, отправляющийся в Освенцим? С кем из своих любовниц Александр Дюма встречался на улице Эльдер, 27, где жила Мерседес, бывшая невеста Эдмона Дантеса, которая стала графиней де Морсер? Почему Флобер дает лишь три точных адреса в «Воспитании чувств»? С кем он встречался на улице Шуазель, 24, на улице Паради-Пуассоньер, 37 и на улице Лаваля, 18? Может быть, с Элизой Шлезингер, «великой любовью» его юности, чьи инициалы зашифрованы в названии романа?^[27] Или все куда прозаичнее, и писателя там ожидала легкомысленная Беатрис Персон, одна из его постоянных любовниц, или Сюзанна Лажье, которая время от времени выручала его, чтобы «оружие не заржавело», или Жанна де Турбе с ее «прекрасными глазами падшей женщины», или очередная молоденькая актриса, каких у него было не счесть и чьих имен мы даже не знаем? Или же в деле замешаны нежные чувства, и это была англичанка Джульет Герберт, гувернантка его племянницы, с которой он всю жизнь состоял в тайной связи и встречался при каждой поездке в Париж, о чем не знали даже самые близкие друзья?

Кто скрывался под именем Ингрид Теирсен, юной беглянки из «Свадебного путешествия» Модиано? Они с отцом жили в гостинице на бульваре Орнано, 39-бис, на втором этаже, и занимали номера 3 и 5, справа от лестницы. Телефон, по которому она звонила, чтобы оставить сообщение отцу, принадлежал кафе на первом этаже. Я подолгу бродил возле этого здания по следам Ингрид и Патрика Модиано, словно надеясь усмотреть разгадку в свежеоштукатуренном охровом фасаде. Мы уже почти на окраине города, недалеко от внешнего бульварного кольца, в районе Порт-де-Клиньянкур, где живут представители самых разных национальностей. Тут и халяльные мясные лавки, и пакистанские заведения с телефонными кабинами, и африканские парикмахерские. Толчея у входа на станцию «Симплон». Вечером на бульваре ни души. Не офис ли крупного агентства недвижимости «Мажиммо», освещенный даже ночью, находится на месте той гостиницы? От кинотеатра, «походившего на пассажирский лайнер», на доме 43 осталась лишь громадная вертикальная вывеска – бетонные буквы нависли над безымянным, ярко освещенным супермаркетом. И снова никакого «бис» у номера 39.

Пришлось подождать несколько лет, за которые вышло еще три романа, чтобы узнать, что вымышленный адрес Ингрид Теирсен принадлежал другой беглянке, а она сама была лишь ее дублершей. «Разыскивается девушка, Дора Брюдер, 15 лет, рост 1 м 55 см, лицо овальное, глаза серо-карие, одета в серое спортивное пальто, бордовый свитер, темно-синюю юбку и такого же цвета шапку, коричневые спортивные ботинки. Любые сведения просьба сообщить супругам Брюдер, Париж, бульвар Орнано, 41»^[28]. Роман «Дора Брюдер» отказывается от художественного вымысла «Свадебного путешествия» и называет все своими именами, он «открыт настежь, как двери, к которым не надо подыскивать ключей»^[29]. 39-бис должен был бы находиться на месте дома 41, это адрес покойницы – девушки, ставшей жертвой облавы во время войны, в этот самый дом ворвалась сама «История с большим топором»^[30]. Так книга становится надгробием на несуществующей могиле героини.

Зашифрованные адреса, мелькающие то тут, то там, но неприступные как запертые на все замки сейфы, – это тайники памяти.

* * *

ДАНТОН 75-21 – дозвонюсь ли я до фотографа Франсиса Жансена, который доверил рассказчику из романа Модиано «Такая молодая собака» разобрать его чемоданы с архивами в студии на улице Фруадево? Ответит ли мне Тереза из «Маленького чуда» того же Модиано по номеру ПАССИ 13-89? А Жан Деккер из «Утраченного мира» – по 227-34-11?

Телефонный номер для меня еще большее искушение, чем точный адрес. Он рождает соблазн безнаказанно вломиться в чужую жизнь, проникнуть в самое сокровенное. Не нужно никуда идти, караулить под окнами или часами ждать у дверей с кодовым замком, телефонная трубка всегда под рукой.

Только Патрик Модиано может сочинить целую главу романа из одного имени, адреса и номера телефона. «Кто я»? – спрашивает себя потерявший память герой «Улицы темных лавок». Некто по имени Педро. АНЖУ 15-28. Улица Камбасерес, 10-бис. Восьмой округ. И это все, что остается от человеческой жизни? Ускользающее имя отражается в адресе и череде цифр телефонного номера, словно они его синонимы на другом языке, такие же призрачные, но больше зацепиться не за что. В прошлое приходится пробираться ощупью. Однако набрать номер еще не значит поговорить, гудки пунктиром прорезают тишину, а в ответ молчание или недоразумения. Сколько телефонов звонит напрасно, в пустоте, без ответа?

И откуда берутся все эти номера, которые возникают на каждой странице, как мелкие штрихи к портрету героя? Писатель словно на все лады повторяет одну навязчивую идею, по крайней мере, у четверых персонажей романов Модиано номер заканчивается на 15-28: у псевдо-Ги Ролана из «Улицы темных лавок», Луки из «Кафе утраченной молодости», у третьей девушки из «Незнакомок» и у Жана Деккера из «Утраченного мира». «Эти цифры, имена, адреса, которые появляются снова и снова, – объясняет автор, – отсылают к людям, которых я знал. 15-28 – номер моих прежних друзей»^[31]. Друзья. Твердая почва. Или скорее насмешка автора, заклинание, которое заставляет персонажей ходить кругами в прошлом. Недостающее звено, мешающее вырваться из замкнутого круга.

Чей голос я услышу на другом конце провода, если наберу один из этих реальных номеров? В трубке бесконечные гудки, но откуда они доносятся?

Из дальних, неведомых мест и времен... в лучшем случае бесцветный монотонный голос ответит: «Набранный вами номер не существует».

Луи Манекину, герою моего романа «Невидимка» (живущему по адресу, спрятанному за вымышленным «бисом») я дал номер 01 42 24 25 56. Он соответствует старому МАЙО 25-56, который когда-то был номером моих родителей на улице Шарля Лаффита, 67. Здесь есть неувязка, поскольку, как и все остальные номера в квартале героя, номер должен был начинаться с цифр, соответствующих старому телефонному трехбуквенному индексу. Может, я изначально выбрал его, чтобы быть уверенным, что никого не побеспокою? Но более вероятно, что через эту линию связи я хотел соединить две истории и вернуться в квартиру детства на улице Шарля Лаффита, где по соседству жил Арсен Люпен.

МАЙО 25-56. Этот телефонный номер до сих пор отзывается во мне эхом детских воспоминаний, этаким рефреном или магическим заклинанием, повторенным тысячу раз, – он не стирается из памяти и служит тайным ходом в мир знакомых образов, наплывающих друг на друга. Стоит мне произнести этот заветный пароль – и я сразу вижу анфиладу комнат, распахнутые в сад окна, слышу, как кто-то перекликается, ключ поворачивается в замке, дверь захлопывается от сквозняка, и чувствую запахи из кухни. Выходит, телефонный номер действителен всю нашу жизнь?

Когда родителей не стало – они умерли в 1999 и 2000 годах, друг без друга им жизни не было, – мы с братьями и сестрой целый год не могли расстаться с квартирой, где наши родители провели почти полвека. На продажу-то мы ее выставили, но так плохо расписали ее достоинства, что потенциальных покупателей в ней почти не бывало. И даже риелторы поняли, что надо повременить с объявлениями о продаже. Во время этой отсрочки мы заперли ставни пустующей квартиры и ревниво оберегали ее покой.

Постепенно оттуда все вывезли: без штор, картин и мебели она казалась огромной, как никогда, даже свет теперь был не в каждой комнате – лишь кое-где лампочки свисали с потолков. Разве что большой стол с четырьмя стульями оставался в столовой. За ним мы регулярно, будто соблюдая некий ритуал, собирались одни, без своих семей, приносили устрицы и откупоривали бутылки белого вина из родительских запасов. Эти незатейливые посиделки постепенно настраивали нас на прощание с квартирой. Приходя, мы отворяли дверь и окна, – так вдыхают жизнь в летний домик, который простоял необитаемым долгие месяцы, – а расходясь уже затемно, спешно все закрывали, и делали это совершенно обыденно, точно не верили, что таким встречам наступит конец. Столько, как тогда, мы вовек не разговаривали, но мало-помалу эта игра сходила на нет, и наши встречи становились все реже.

В углу родительской спальни прямо на полу, словно забытый, стоял один из двух телефонов – старый стационарный аппарат, еще с буковками на диске, но уже оснащенный одной из первых моделей двухкассетного автоответчика. Совершенно не сговариваясь, вероятно, из какого-то суеверного страха, мы не стали отключать этот номер, обрывать последнюю ниточку, что связывала нас с опустевшими комнатами.

01 42 24 25 56. Телефонный номер – это голос адреса.

Однажды я вернулся домой с одной из таких наших встреч и почему-то захотел набрать этот никому не нужный номер. Чтобы проверить, продолжает ли он работать? Или надеясь пронзительным звонком пробудить умерших? Я представил себе, как в квартире раздается телефонная трель, отражается от стен, распахивает двери, заполняет собой все комнаты, но снять трубку призраки не могут. Хотел ли я этим звонком, точно колдовским действом, создать там видимость жизни? Или желал убедиться, что не забыл номер? А может, я так приучал себя к тишине на том конце провода? Ведь в последние месяцы жизни мамы, когда она стала отказываться от еды, мы часто набирали этот номер – звонили ей по нескольку раз на дню.

Через некоторое время гудки, которые, казалось, будут длиться вечно, резко оборвались, словно кто-то решил ответить на звонок. Тут я понял, что произошло, но оказался не в силах положить трубку. Включился автоответчик – и я услышал ее голос, бесцветный, уставший, отстраненный, но такой явственный и отчетливый, несмотря на дефекты пленки, – голос мамы перед самым ее отъездом в больницу. Она совершенно механически, как-то прерывисто, говорила, что сейчас ее нет дома, но можно оставить сообщение – и тогда она обязательно перезвонит, когда вернется. Слушать это было невыносимо. Но именно эти слова останутся в моей памяти навсегда.

На следующий день я вернулся на улицу Шарля Лаффита, в дом номер 67, выдернул телефон из розетки, вынул из автоответчика кассету, чтобы больше не слышать этого маминого голоса. Долгие годы я пытаюсь его вытеснить другим, беззвучным, улыбающимся, из какого-нибудь детского воспоминания. Но тщетно. И даже время не уничтожило запись на той кассете. Где она теперь, в каком шкафу затерялась, в каком ящике?

* * *

С тех пор как я обнаружил в доме номер 95 по улице Шарля Лаффита склад Арсена Люпена, я стал выписывать все адреса книжных персонажей и вскоре знал их наизусть. Я добавлял их в длинные перечни без разбора, по мере своего чтения. С годами эти записи множились.

В конце концов я завел для литературных героев адресную книжку, но внес туда не всех подряд, а только своих любимцев. Тех, что по какой-то причине мне стали дороги, с кем у меня сложились особые отношения, к кому я наведывался, а оставь они мне номера своих телефонов – и позвонил бы. Я обращался к своей адресной книжке – и они являлись моему воображению. Это актеры огромной сцены, невидимые, но такие явные, чья жизнь не ограничивается сценой, но продолжается за кулисами их общеизвестных приключений.

В свою книжку я заносил только парижские адреса, пусть даже и гостиницы, в которых лишь на время останавливались некоторые персонажи, что были в городе проездом. Одни мои герои владеют роскошными особняками, другие снимают квартиры «на антресолях», поселяются в мансардах, пансионах, меблированных комнатах, тюремных застенках или в больничных палатах, прежде чем упокоиться на одном из городских кладбищ. Странным образом они предпочитают какие-то определенные кварталы, другие же части города остаются пустыми. Чья это прихоть? Почему они живут именно здесь, а не где-то еще? По этому адресу, а не по другому? Я принялся за ними следить, проверять, где они обосновались и куда ходят, стал искать какие-нибудь зацепки, чтобы пролить свет на их двойную жизнь.

Следуя то за одним, то за другим героем, я с удивлением отмечал странные совпадения. Некоторые адреса поочередно служили разным героям, так что новые персонажи поселялись в жилищах своих знаменитых предшественников. Многие из этих адресов – перекрестки линий повествования. Читая, я распределил героев по улицам и округам, и в результате карта столицы превратилась в комбинаторную конструкцию, поле для огромной настольной игры. Инструкцию к игре мне выдал Бальзак, который мог бы потягаться с архивом метрических книг. Больше всего бальзаковских героев можно встретить на улице Тетбу, которая была в те времена гораздо короче, поскольку насчитывала не более двух десятков домов, и упиралась в улицу Прованс. Именно тут он поселил рядышком четырех героев разных романов: Эжена де Растиньяка (будущего министра), Рафаэля де Валантена (будущего самоубийцу), Эстер ван Гобсек (куртизанку-затворницу), которую тайно посещал Люсьен де Рюбампре, и Каролину де Бельфей (любовницу Роже Гранвиля), ранее жившую в той же квартире, что и Эстер. А сколько еще других героев мы видим на той же улице в «Кафе Англе» или «Тортони», заведениях «первого класса» (согласно путеводителю Бедекера), расположенных друг напротив друга на бульваре Итальянцев? Сознавал ли Модиано, выстраивая свои романы как анфиладу и распахивая двери из одного в другой, как Бальзак, но по более усеченной модели, что Луки из «Кафе утраченной молодости», постоянная посетительница кафе «Кон-де», сняла номер в той же гостинице «Сан-Ремо» на улице Армайе, 8, что и Сюзанна Кардер из «Маленького чуда»? Может, они там встречались? Захочу – и они будут беседовать и откровенничать.