Текст книги "Робин Уильямс. Грустный комик, который заставил мир смеяться"

Автор книги: Дэйв Ицкофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 30 страниц)

«Важно отметить, что мистер Уильямс был страстным коллекционером различных предметов, представлявших личный, культурный или исторический интерес, это в том числе: игрушки, фигурки персонажей аниме, часы, кольца, кулоны, броши и нагрудные значки, резные статуэтки, фигурки нэцке, резные шкатулки, театральные маски, редкие первые издания книг и книги автографами, а также сопутствующие материалы, романы, пластинки с альбомами, велосипеды, трости, предметы коренных американцев, модели, афиши, спортивные сувениры, сувениры из его поездки на Ближний восток, флаги и монеты, антикварное и уникальное оружие, ножи, образцы минералов и окаменелости, черепа… Эти коллекции мистер Уильямс тщательно собирал на протяжении всей своей жизни, они были ему особенно ценны. По мере роста детей Уильямс, росли и коллекции, и к радости отца дети пополняли их отдельными экземплярами».

На утверждения Сьюзан, что ей нужно больше денег на содержание дома, чем ей причиталось по условиям траста, в иске говорилось: «Действительно, заявитель просит предоставить ей больше денежных средств, но ее траст еще даже не начал финансироваться».

Детали спора очень скоро просочились в прессу, и многие дальнейшие доводы в глазах общественного мнения выглядели достаточно грубо. Джим Вагстафф, один из адвокатов Сьюзан, заявлял, что у его клиентки «не загребущие руки», и одновременно осуждал детей Робина за богатства, полученные по наследству от их отца. «Мистер Уильямс хотел, чтобы его жена оставалась в их доме вместе со своими детьми, – заявлял Вагстафф. – В сравнении с тем, что после его смерти получили дети мистера Уильямса, – это капля в море».

Эти бурные юридически разборки возвели между детьми Робина, которые были очень дружны и многое вместе пережили, и Сьюзан, которая всегда оставалась новичком в этой непростой семье, высокую стену. Его дети всегда были независимыми людьми, которые не терпели к себе особого отношения в связи с известностью их отца, Сьюзан же, наоборот, изначально знала Робина как известного человека. Они все конкурировали за неограниченное внимание Робина, а сейчас и его не было. Ушел человек, возводивший мост между этими двумя лагерями, и хотя не ясно, к какому из этих лагерей он бы примкнул, сам факт наличия спора уже доставил бы ему огорчение. «Робин очень сильно не любил конфликты и ссоры, он хотел, чтобы все были счастливы, – вспоминал Бобкэт Голдтуэйт. – Он правда хотел, чтобы все были счастливы».

Для некоторых друзей и коллег Робина споры об имуществе только подтвердили то чувство дискомфорта, которое они испытывали по отношению к Сьюзан, а также их сомнения относительно того, разделяла ли она ценности своего мужа и его семьи или просто пользовалась его богатством и известностью. С момента ее первого знакомства с детьми Робина незадолго до его операции на сердце всегда существовали опасения относительно того, насколько гладко она будет общаться с его семьей – реально ли она уважала отношения Робина с Заком, Зельдой и Коди и их матерями – Валери и Маршей. Судебный иск Сьзан только подтвердил их опасения.

«На мой взгляд, она хотела закрепить за собой статус миссис Уильямс – последней миссис Уильямс, – говорила Шери Миннс, гример Робина. – И оставаться такой навсегда. Не могу на это смотреть. Это уже вообще не важно. Его с нами больше нет».

Продюсер Стивен Хафт тоже высказался на этот счет, он лишь повторил всеобщее мнение, что в то время, пока вся семья скорбит и находится в состоянии печали, Сьюзан лишь пытается укрепить свои права. «Интересно, когда о Сьюзан говорят вдова Уильямс, – говорил он. – На планете всего три человека, которых можно назвать вдовой Уильямс, и Сьюзан не в их числе. Это Марша. Это Билли. И Дэвид (Штейнберг, менеджер Робина). Я не слышал ни одного довода, что Сьюзан тоже может заслуживать этой чести».

Даже дети Робина не могли скрыть свое разочарование. «Сьюзан решила, что она отхватила большой куш, – говорил о ней Зак. – Но мы были очень сильно связаны с жизнью отца. Нас нельзя было просто так вычеркнуть. Думаю, для нее это было несколько неожиданно».

Постепенно дети старались смириться со смертью отца, отпустить злобу и принять тот факт, что его больше нет. Зельда говорила так: «Многие люди, прошедшие через потерю близких, живших полноценной жизнью, должны были просто знать, что нельзя за это обвинять ни себя, ни других, не надо задавать вопросы. Такое случается, нужно идти вперед, продолжать жить».

Когда ее спросили, что заставило ее отца свести счеты со своей жизнью, она ответила: «Это не важно».

Лишь в октябре 2015 года дети Робина и Сьюзан пришли к решению своего конфликта. Детям перешло огромное количество личных вещей отца, включая более пятидесяти велосипедов и восьмидесяти пяти часов, его коллекцию солдатиков, а также такие вещи, как статуэтка «Оскара» за фильм «Умница Уилл Хантинг», которая даже никогда не была предметом спора. Сьюзан оставила себе вещи, составлявшие для нее эмоциональную ценность, в том числе свадебные подарки, любимые часы Робина и велосипед, который они купили во время их медового месяца в Париже. Также она продолжала получать средства на содержание дома в Тибуроне, где ей разрешалось жить до конца ее жизни.

«Хотя это сложно называть победой с учетом того, что весь спор связан с невосполнимой потерей для нас всех, я очень благодарна суду за помощь в разрешении этого конфликта, – заявляла Сьюзан. – Я могу жить в мире, зная, что желания моего мужа выполнены. Я ощущаю, что голос Робина услышан, и наконец я могу спокойно скорбеть в доме, в котором мы с ним жили вместе».

Через своего представителя дети Уильямс заявили, что «уважая право их отца на частную жизнь, они не будут делать никаких официальных заявлений».

После того, как их больше ничего не связывало, два лагеря разошлись в противоположные стороны. Сьюзан публично выступала с рассказами о последнем месяце жизни Робина и событиях, предшествовавших самоубийству. Всего за несколько недель ноября она дала интервью каналу ABC News (его потом показали в передачах «Доброе утро, Америка», «World News Tonight» и «The View») и журналу «People», а еще опубликовала эссе в лондонской «The Times». Это были только ее воспоминания, ее видение происходившего, и, хотя в них и рассказывалось об одних и тех же событиях – об их встрече в магазине, их свадьбе, начале проблем со здоровьем, диагнозе болезни Паркинсона – это было гораздо больше, чем кто-либо из его семьи рассказывал о его увядании и смерти.

В марте 2016 года калифорнийский департамент транспорта официально переименовал туннель, соединяющий округ Марин с мостом Золотые ворота, в честь Робина, но местные жители уже и так давно называли его туннелем Роберта Уильямса, потому что его входы и выходы были раскрашены в цвета радуги, напоминая расцветку его подтяжек в сериале «Морк и Минди». В октябре фонд SAG-AFTRA, созданный профсоюзами профессиональных актеров, основали образовательную площадку и театр – Центр Робина Уильямса в Нью-Йорке. На церемонии открытия этого заведения в числе приглашенных присутствовали Зак и Зельда, Билли и Дженис Кристал, Вупи Голдберг. Сьюзан на мероприятии не была.

Осенью Сьюзан дала еще ряд интервью о последних днях жизни Робина, в том числе в программе «This Morning» на CBS и в форме эссе в научном журнале «Неврология» под провокационным названием «Террорист в мозгах моего мужа». Сьюзан, вошедшая в совет директоров «American Brain Foundation», профессиональной ассоциации ученых и врачей, в конце эссе обратилась к медицинским экспертам, которые, она уверена, обязательно будут читать эту статью. «Надеюсь, наш опыт вдохновит вас обернуть страдания Робина с помощью вашей работы и мудрости в нечто значимое, – писала она. – Я верю, что если его страдания в итоге приведут к созданию средства для исцеления, то Робин боролся и умер не напрасно».

Среди пунктов в завещании Робина, выявленных при разрешении спора между Сьюзан и его детьми, было любопытное положение:

«Все права на имя, голос, подпись, фотографии, сходство и право на неприкосновенность частной жизни (именуемое «правом на публичность») переходит к Windfall Foundation, некоммерческой калифорнийской корпорации… с учетом, что его право на публичность не будет использовано в течение двадцати пять лет с даты смерти Завещателя».

Проще говоря, это означало, что Робин завещал все свои отличительные качества – как он выглядел; как он звучал; свою подпись; свое имя – благотворительной организации, созданной его адвокатами, которым не разрешалось получать прибыль от них в любой форме в течение двадцати пяти лет. Это был крайне дальновидный способ продумать, насколько может развиться технология в течение последующих двадцати пяти лет, одновременно оптимистичный и мрачный. Больше не могло появиться новых фильмов, телевизионных шоу, реклам, где Робин мог бы появиться с помощью цифровых технологий, никаких новых шуток, исполненных его голосом, никаких голограмм или еще не придуманных способов его изображения, чтобы он снова мог появиться в своих любимых ролях и выступлениях – ничего этого мы не увидим по крайней мере до 2039 года. До тех пор человечеству придется довольствоваться тем багажом ролей и шуток, которые создал Робин Уильямс в течение своей жизни.

Кроме мультфильма «Аладдин» и фильма «Ночь в музее» Робин больше никогда не снимался в сиквелах, он никогда не играл одного того же персонажа по несколько раз, за исключением сериалов, хотя критики и обвиняли его обратном. По сегодняшний день ни один из его фильмов или телевизионных сериалов не переделали без него. Театральная постановка «Общества мертвых ролей» осенью 2016 года, где роль мистера Китинга сыграл Джейсон Судейкис, встречена прохладными отзывами. Когда Sony Pictures за несколько месяцев до этого объявила о съемках сиквела фильма «Джуманджи» в ролях с Дуэйном Скала Джонсоном, реакция поклонников Робина, которые считали, что таким образом проявлялось неуважение к памяти о Робине, была настолько резкой, что Джонсон заверил зрителей: «Я вам обещаю, мы будем чтить его имя, а образ Алана Пэрриша будет стоять в стороне, навсегда увековеченый в мире Джуманджи самым честным способом. Я уже придумал, что сделать, и думаю, его семья будет этим гордиться. Думаю, что и сам Робин смотрит откуда-то сверху и смеется».

Из всех культур, которые Робин переплетал в своей работе, и людей, которых он привлекал, не было ни одного актера или комика, которых можно было бы считать его протеже или преемниками, никто из исполнителей даже не пробовал делать это так, как делал Робин. У него были поклонники, но не подражатели, никто не обладал таким набором талантов, что были у него в столь сбалансированных пропорциях. Может, у других и хватало интеллекта, но не было столько энтузиазма, чтобы предложить этот интеллект миру, была скорость, не сверхспособность изобретать и удивлять, изумление, но не чистота сердца, исходившая из искреннего сопереживания ближнему. Робин был такой один, и его жизнь теперь закончилась.

Эпилог

Как-то субботним утром осенью 2009 года мне в Нью-Йорке позвонил Робин Уильямс и спросил, не хотел бы я сходить с ним в магазин за комиксами. Несколько недель назад мы вместе проводили время, когда я писал о нем в «The New York Times», но этот конкретный случай не был предназначен для статьи. До этого в комнате шикарного отеля в Атланте, куда мы отправились после его выступления в Fox Theatre, мы выяснили, что оба интересуемся комиксами и коллекционированием. Когда Робин сказал, что приедет в Нью-Йорк, чтобы немного передохнуть от гастрольного тура, и сводит меня в его любимый магазин, где продаются комиксы, то я подумал, что это было из ряда тех вещей, которые знаменитости говорят во время интервью, чтобы тебя умаслить – это такое обещание чего-то приятного, не имеющее ничего общего с реальностью. Позже я узнал, что если Робин делает кому-то такого рода предложение, пусть даже малознакомому человеку, он обязательно сдержит это обещание. Он не хотел никоим образом повлиять на то, что я расскажу о нем в статье, и ничего не ожидал взамен. Если Робин мог подарить тебе свое время, чтобы ты почувствовал себя лучше, то обязательно это делал, он дарил себя многим людям по частям.

Позже в тот же день мы с ним встретились у Forbidden Planet – магазина с шикарным ассортиментом на Юнион-Сквер. Робин путешествовал один, без свиты, охраны и даже без помощников. Он был одет в обычную одежду и не старался прятаться от людей, отказавшись даже от солнечных очков. В магазине было много покупателей, но он спокойно проходил по рядам, был взволнован, как ребенок, которому сказали, что он может выбрать себе в магазине любую игрушку. Робин провел безумно много времени, внимательно изучая витрину с дорогими статуэтками военных роботов и наводящих на размышления героинь. Он не обязательно хотел пополнить свою персональную коллекцию, но хотел посмотреть, как это смотрится в магазине: «У меня есть такой дома, – сказал он больше себе, а не мне, прохаживаясь у витрины. – И этот, и этот».

Естественно, это было неожиданно для сотрудников магазина и остальных покупателей, Робин стоял всего в нескольких футах от них и любовался теми же сувенирами, что и они. Уже прошел пик его карьеры, но все же это был Робин Уильямс, человек, которого они видели в «Доброе утро, Вьетнам» и «Обществе мертвых поэтов», а еще в многочисленных комедийных выступлениях и, конечно же, в «Морке и Минди». Он давал концерты, которые люди любили и уносили с собой в своих сердцах. Он был одной из ярчайших звезд, и теперь в пресыщенном городе, который сложно удивить знаменитостями, люди были удивлены, увидев его рядом с собой.

Когда он повернул в магазине за угол, то буквально врезался в женщину средних лет, которая его до этого не заметила. Она смотрела в пол, а когда подняла глаза и увидела его улыбку, то поняла, на кого смотрит, и была ошеломлена.

«Это… это вы», – заикалась она.

Теперь настала очередь Робина опустить глаза и стеснительно сказать: «Да». А что еще он мог сказать?

Робин до сих пор производил такой эффект на людей, даже будучи у всех на виду десятилетиями. Они не верили, что вот он из крови и плоти. Как и они, а не просто изображение на экране, сложно было осознать, что его тоже можно было вот так просто случайно встретить.

Именно так Робин проживал каждый день своей жизни на протяжении более тридцати лет. Как бы он ни хотел, никогда не было так, что его кому-то представляли или он смотрел незнакомцу в глаза, в которых не было шока от узнавания; он не мог устранить барьер, который поднимался, когда люди хотели дать ему особые преференции исключительно из благих намерений. Робин никогда не знал, как это – вести нормальную жизнь, и никогда не видел в своей жизни ничего, что выходило за рамки нормального. И никогда он не мог посмотреть на себя со стороны и гордиться талантами, которые все в нем признавали.

Первый раз я увиделся с Робином несколько месяцев назад, когда писал о фильме Бобкэта Голдтуэйта «Самый лучший отец». Мы с ним поговорили по телефону, голос у него был безмятежным и невероятно расслабленным, в нем не было ни одной фирменной интонации. «Я слышал, вы собираетесь прийти сыграть с нами», – сказал он, разрешив мне поездить с ним во время тура, который Робин планировал возобновить после операции на сердце.

Я встретился с ним в его номере в гостинице Аланты после выступления в театре Fox. Как позже я написал об этой ночи, механический ключ в его спине заставил Робина сбавить обороты, а поток пародий и смешных голосов практически сошел на нет. Но он хотел знать обо мне столько же, сколько и я о нем, интересовался моей жизнью, моей карьерой, как я познакомился со своей женой, и когда я наконец получил возможность спросить его о его воспитании, о его матери, тусклый свет в комнате стал мерцать. Робин обыграл этот момент без особых усилий: «Мама, мам, это ты? – спросил он с насмешливым трепетом в голосе. – Что ты хочешь этим сказать? Говори больше, о дух!»

В течение нескольких следующих дней я видел Робина во многих ситуациях: во время выступлений перед тысячами людей, которые были рады видеть его живым, здоровым и счастливым, во время переезда из города в город на частном самолете, во время размышлений над личными проблемами – над разводом с Маршей, над рецидивом алкоголизма, операции на сердце, а также над проблемами, приведшими его карьеру в тупик, и над недавней потерей своего наставника Ричарда Прайора.

Но была часть дня в жизни Робина, которую мне не разрешалось видеть. Когда я в тот вечер приехал в театр Fox еще до его концерта, мне сказали, что он в гримерке, в одиночестве, погруженный в свой ритуал перед концертом, это продолжится тридцать-сорок минут. Никому не позволялось его прерывать. Так он делал перед каждым концертом тура, куда я с ним ездил, и я так и не узнал, что он делал в это время.

Может, он медитировал, очищал мозг, повторял слова или боролся с тревогой, а может, просто хотел создать вокруг себя тайну и сохранить нераскрытым секрет его творческого процесса, хотя он так много себя отдавал со сцены.

В последующие годы я еще несколько раз встречался и разговаривал с Робином для статей о его новых проектах или о близких ему людях, наш последний разговор состоялся летом 201 3 года, за год до его смерти, когда я писал статью о Билле Кристале, а он работал над единственным сезоном «Сумасшедших».

Почти все, с кем я говорил и кто знал Робина – а большинство знало его лучше, чем я – описывали что-то похожее на то чувство, которое я испытал, когда меня не пускали в его гримерку. Они были уверены, что была часть его жизни, которую он ото всех прятал, у многих была частичка от него, немногим посчастливилось получить его большую часть, но ни у кого не было его целиком.

Только Робин наверняка знал, как выглядит его мир, но, казалось, понимал, что другие тоже захотят собрать воедино его историю и понять ее, и все, что они придумают, не даст полной картины. Еще в 1979 году он позволил репортеру из «Rolling Stone» в течение нескольких дней походить за ним по Голливуду, по съемочной площадке «Морка и Минди», в спортивном зале во время тренировки для фильма «Попай», за кулисами Comedy Store и дома с Валери.

Когда они в последний раз разошлись в темном Лос-Анджелесе, Робин повернулся к писателю и предостерег его, прежде чем исчезнуть в темноте: «Идите, молодой человек, и напишите свою историю. Через тысячи лет тараканы будут ползать по вашим словам, размахивая маленькими усиками и говоря: “Давай, поползли еще”».

* * *