Текст книги "Робин Уильямс. Грустный комик, который заставил мир смеяться"

Автор книги: Дэйв Ицкофф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 30 страниц)

Преимущественно Робин был недоволен своими монологами. «Он так хотел, чтобы всем все нравилось, всем угодить, – говорил Марк Джонсон, один из продюсеров фильма. – Порой первое, что он делал утром, это подходил и говорил: «”Знаешь, я хочу переделать вчерашнюю работу, я заплачу“. Но причин что-то переделывать не было. Это было блистательно!»

Частично проблему создатели фильма видели в том, что Робину приходилось работать в комедийном вакууме, он играл в тихих студиях, где не получал обратной связи, ему не хватало реакции зрителей. «Он все так же импровизирует, но зрителей-то нет, – говорил Левинсон, – Это не одно и то же, что сниматься в юмористической сцене. Здесь Робин говорит и говорит, а в ответ никто не смеется. А это очень трудно».

Проблема была не просто в том, что смех за кадром мог испортить дубль. Как объяснял Марк Джонсон: «В основном наша команда состояла из англичан, но было много и тайцев. А Робин очень часто шутил на специфические американские темы, и, естественно, их никто не понимал. Поэтому Барри просил их вырезать и снимать заново, а Робин расстраивался, потому что был уверен, что несмешно шутил, поэтому никто не смеялся». Когда, например, Робин шутил о Законе об охране красоты шоссейных дорог, запрещающем перевозить дочерей президента в кабриолете, Джонсон рассказывал: «Мы с Барри сходили с ума, а остальная часть команды просто сидела. Они понятия не имели, что у Линдона Джонсона были дочери».

Однажды Левинсон попытался привлечь на съемки зрителей, посадил их в отдельную комнату, а Робин слышал смех через наушники. На первый раз это сработало, но при повторении уже нет. «Проблема в том, что шутка смешна, когда слышишь ее первый раз, а если ее повторять, то уже не смешно, – говорил Левинсон. – А Робин думал, что это он виноват. Мы поняли, что это не сработало, и перестали так делать».

В то время, как Робин делал ставку на свою роль диджея, Левинсон гордился тихой, аккуратной работой в сценах, где Кронуа командует целым классом вьетнамских гражданских лиц и учит их американским ругательствам. В этих эпизодах Левинсон признавал, что в полном классе разновозрастных тайцев, одетых в их повседневную уличную одежду, было почти невозможно изобразить взаимодействие между ними и Робином, придерживаясь сценария. «Мы начали играть, – сказал режиссер, – и разрешили им просто общаться на предложенные темы, но стараясь включить конкретные строки». Вместо задуманной сцены, которая должна была начинаться с удара по доске и вызова, Левинсон попросил Робина просто подойти к одному из студентов и начать с ним разговаривать. «Я делал знак рукой, оператор вставал, а звукорежиссер и все остальные понимали, что мы сейчас делаем, – рассказывал Левинсон. – Все выглядело очень естественно. Достоверно. Робин классно смотрелся, просто с ними общаясь. А его спонтанность и волнение рикошетом меняли поведение остальных, что очень сильно повлияло на фильм».

Робина вдохновлял каждый аспект съемочного процесса, а Марша параллельно становилась неотъемлемой составляющей его жизни. Она стала намного больше, чем просто секретарь или наборщица текста – она была его постоянной спутницей на съемках, во время перерывов на обед, на ужинах с Левинсоном, Джонсоном и их женами. Она была его заместителем, остро чувствовала его голос, помогала вылизывать его диалоги и оговаривать его повседневные потребности, потому что сам он это делать стеснялся. «Он полагался на нее, – говорил Джонсон, – и мы ей абсолютно доверяли, когда она нам говорила, что тут или там нужна какая-то помощь или особое внимание».

Во время съемок «Доброе утро, Вьетнам» Марше исполнилось тридцать, она была энергичная, с темными волосами и экзотическими чертами лица. Ее мать была финкой, самой младшей из семи детей иммигрировавшей и поселившейся на землях Висконсина семьи. Отец был филиппинцем, а перед тем, как уехать в Америку, два года отучился в медицинском учебном учреждении, к тому же он, как и отец Робина, служил в ВМС США во время Второй мировой. Марша, самая младшая из четырех детей, чувствовала себя одиночкой даже среди своих сестер и братьев. «Я выросла в немецкой общине, где все остальные дети были блондинами, а мы были темноволосыми, поэтому я знаю, каково это быть тем, кто отличается от остальных, – говорила она. – Я отличалась даже от своих брата и сестер. Они были очень общительными. А я всегда была сама по себе».

С ее собственных слов, Марше было четыре года, когда она научилась читать, изучая этикетки на шампуне, а в девять лет она уже зачитывалась объемными классическими произведениями, например «Властелином колец» Джона Рональда Руэла Толкина. Будучи взрослой, еще до поступления на работу в качестве няни к Робину и Валери, Марша оставила за плечами два неудачных брака, закончившихся разводами. Получив опыт в качестве обслуживающего пресонала, она говорила, что кое-что в себе открыла: «Я поняла, что могу делать так, чтобы людям было удобно».

Ни для кого из команды «Доброе утро, Вьетнам» не было секретом, что между Робином и Маршей завязались романтические отношения. Но Робин очень осторожно рассказывал о них, пытаясь умерить свое волнение на сей счет. Как он сказал одному из журналистов на съемочной площадке в Бангкоке, Марша стала «моим помощником, другом, доверенным лицом, и кое-кем еще, но я не могу вам об этом сказать, пока она не вышла из комнаты».

Когда Робин вернулся в Штаты, у его отца Роба диагностировали рак. Понимая, что им осталось совсем немного времени, Робин на протяжении многих недель каждый день ездил из Сан-Франциско к Робу в их дом в Тибуроне, куда семья переехала двадцать лет назад. Именно в это время мужчины стали раскрываться друг перед другом, чего никогда не делали на протяжении всей жизни. Глядя на восьмидесятиоднолетнего Роба, Робин видел перед собой загадочного и цельного командира, привившего ему такие ценности, как трудолюбие, аккуратность, дисциплинированность и пристойность, он научился игнорировать отцовскую отстраненность и разглядел в нем уязвимого человека. «Я увидел, что он чудаковат, что у него тоже есть темная сторона, – говорил Робин. – Но из уважения я соблюдал дистанцию. Затем мы установили связь. Это замечательное чувство, когда отец превращается для тебя из божества в человека, когда он спускается с вершины, и ты видишь, что он такой же человек, как и ты – со своими слабостями. И ты его любишь как человека, а не номинальное существо».

«Ему делали и операции, и химиотерапию, – рассказывал Робин. – Это было так ужасно. Все думают, что их отец неуязвим, а в итоге перед тобой крошечное существо, почти останки. И вы должны с ним попрощаться».

Копируя «Волшебника из страны Оз», Робин добавил: «За занавесом был маленький человечек, который говорил: ”Позаботься о матери, я люблю тебя и очень переживаю за некоторые моменты. Мне страшно и не страшно одновременно“. В этот момент я испытывал удивительное сочетание возбуждения и грусти оттого, что божество превращается в человека».

Ничего не скрывая, потому что на то уже не было причин, Робин рассказал отцу о том, что они разошлись с Валери и о страхе за то, что средства существования, которые так тяжело ему давались в качестве актера, заканчиваются. «Я не хочу терять ни семью, ни карьеру», – говорил он.

Роб впервые рассказал Робину о своих проблемах, разочарованиях и неудачах: как ему пришлось отказаться от юношеских стремлений работать в семейном угольном бизнесе, когда он почти обанкротился, о его направлении на службу на авианосец USS Ticonderoga, где его ранило осколком во время атаки камикадзе, о крахе его первого брака, о чувстве сожаления, которые он испытывал в последние годы работы на Ford, о его желании больше времени проводить с Робином и Лори. О том, что он понимал, что не может позволить себе оторваться от обязанностей перед компанией, и о том, как переехал в Область залива, когда больше не смог это выносить. «Я любил свое дело, а им нужно было только получать как можно больше машин, – рассказывал он Робину. – Компания уже больше не гордилась своей продукцией. Я больше не мог это выносить и просто наблюдать за происходящим. Я был вынужден уйти».

Хотя боль изнуряла Роба, он говорил и говорил, а его рассказы вдохновляли Робина, он наконец-то понял отца. Робин извлек следующий урок: он сам должен решить, какая ему нужна жизнь и затем осуществлять задуманное. «Он дал мне тот глоток воздуха, – рассказывал Робин об отце, – который мне помог и в работе, и в комедии. Отец сказал: ”Ты в это веришь? Ты правда хочешь это сделать? Так делай. Не бойся“. В молодости он отказался от многих желаний и фантазий, и когда я рассказал о своих, ему это понравилось. Отец работал изо всех сил, чтобы у него в жизни все вышло, но слишком много людей втягивало его в автомобильную промышленность, которая тобой пользуется и выбрасывает – так же, как и киноиндустрия. Он видел, что у меня в жизни происходят изменения, но я их контролирую».

Роб Уильямс умер во сне 1 8 октября 1987 года дома, в Тибуроне. Утром в воскресенье Лори позвонила Робину и спокойно сказала: «Робин, отец умер». «Мама была немного в шоке, – вспоминал Робин, – но в какой-то степени она была счастлива, потому что он ушел без боли».

Печаль по ушедшему отцу воссоединила Робина с его сводными братьями Тоддом и МакЛарином. Хотя последний не был кровным родственником Роба, но всегда относился к нему как к отцу и даже изменил свою фамилию на Смит-Уильямс как подарок Робу на День отца. «Его смерть объединила нас как семью, каковой мы не были раньше», – говорил Робин. Роба кремировали, и вся семья собралась на побережье Тибурона, чтобы развеять его прах над водой.

«В какой-то момент я развеял пепел, – вспоминал Робин, – и он растворился в тумане, а надо мной летали чайки. Умиротворяющий момент. Затем я заглянул в урну и сказал брату: ”Там осталось немного пепла, Тодд, что с ним делать?“ Он ответил: ”Это же отец, он все еще держится!“ Я подумал: «Да ты же прав, он держится». Отец был потрясающим человеком, которому все-таки хватило смелости ни в чем не ограничивать своих сыновей: ”Я вижу, что ты хочешь этим заниматься – вперед!“

Ко времени своей смерти Роб смирился с актерскими амбициями Робина. Он наблюдал, какого необычайного успеха добился его сын, но так и не увидел, как он полностью реализовал свой потенциал. Теперь Робин должен был максимально использовать свои таланты и доказать сам себе, что он всего этого достоин.

Продолжалось постпроизводство фильма «Доброе утро, Вьетнам», приближалась дата выхода, запланированная на Рождество, а Левинсон и его команда чувствовали, что в Touchstone нарастало напряжение. Прошло всего десять лет с момента падения Сайгона, тема Вьетнамской войны и ее последствий до сих пор были болезненной для многих зрителей. До этого времени в Голливуде сняли несколько фильмов о войне, например «Возвращение домой», «Охотник на оленей», «Апокалипсис сегодня», это были серьезные фильмы, в открытую рассказывающие о человеческих жертвах и жестокости; всего за несколько месяцев до этого полуавтобиографическая драма Оливера Стоуна о том, как целая рота погибла в битве, «Взвод» выиграла четыре «Оскара», в том числе в номинации «Лучший фильм».

Touchstone переживали, что «Доброе утро, Вьетнам» может оказаться фильмом, в котором шутят на тему, над которой далеко не все были готовы смеяться. Из-за этого и переживал Левинсон, когда только приступал к работе над этим фильмом. «Вьетнам – сражающиеся солдаты, – говорил он. – Это плохая война. Поэтому, когда я первый раз услышал о сценарии, то подумал, что вряд ли захочу этим заниматься. Но когда я прочитал сценарий, то сказал сам себе: ”Боже мой, каким я был наивным и узколобым“».

«Все забыли, – рассказывал Левинсон, – что это длилось двенадцать лет, и была повседневная жизнь, которая не имела прямого отношения к солдатам».

Touchstone не препятствовал релизу фильма, не вносил в него существенных изменений, но план выхода был сокращен всего до четырех кинотеатров 25 декабря. Таким образом, фильм еще успевал к «Оскару», а студия могла проверить, готовы ли зрители к подобному эксперименту. Печатная кампания, где на фотографии был запечатлен Робин в форме летчика в позе дяди Сэма с микрофоном в руках и указывающего пальцем на американский флаг, в тексте своем подчеркивала, что Адриан Кранауэр был отправлен во Вьетнам, чтобы поднять там моральный дух, и описывала его как «неправильного человека в неправильном месте в правильное время».

За несколько дней до этого ограниченного релиза Робин казался энергичнее, чем обычно, и четко понимал, что этот фильм резко отличался от того, что он делал раньше. После того, как он ознакомил с трейлером Джонни Карсона и зрителей «Сегодня вечером», Карсон насмешливо заметил: «Думаю, должно быть неплохо», а Робин ответил басом: «Надеюсь, а если нет, то я пойду на игровое шоу».

Несколько дней спустя в газетном интервью Робин мягко отклонил лестное замечание репортера о том, что он был главным комиком Америки. «Мне не нравится это звание, – сказал он. – Это перебор. Полно и других смешных людей». Но скромность Робина не помешала ему предположить, что в мире комедии у него много негласных врагов, которые очень много критикуют и ждут не дождутся, когда он свалится со своего насиженного места. «У всех есть и друзья, а есть те, кто не столь дружелюбны, – говорил он коротко. – Вы находитесь на той позиции, по которой могут вести огонь, и вы должны быть в какой-то степени к этому готовы. Нельзя шутить над другими, а потом сказать: ”Стоп! Вы не понимаете? Я чересчур чувствительный“».

Туман беспокойства стал развеиваться с появлением первых рецензий на «Доброе утро, Вьетнам», и они были сплошным излиянием поздравлений с потрясающей ролью. Из них было понятно не только, что сам фильм стал хитом, но и то, что эта роль стала переломной, как и мечтал Робин. Ссылаясь на список фильмов Робина до этого момента, Винсент Кэнби писал в «New York Times»: «В каждом фильме были свои очаровательные места, но всегда оставалось ощущение, что присущие ему природные данные используются не в полной мере, как если бы Арнольда Шварценеггера попросили сыграть в ”Театре шедевров“. В ”Доброе утро, Вьетнам“ видно, сколько в Уильямсе свежести и лукавого блеска».

Восхваляя бредовые монологи Адриана Кронауэра, Кэнби писал: «Робин плывет по течению собственного маниакального сознания. Он говорит о сексе, драме, связанной с погодой в тропиках, функциях тела, армейских порядках, политике и Ричарде Никсоне, в то время вице-президенте США. Периодически герой ведет интервью с персонажами, населяющими темную сторону его мозга, в том числе с армейским дизайнером, которые недоволен материалом, из которого сшита униформа солдат. «А почему не шотландская клетка или полоска? – спрашивает раздраженный дизайнер. – Когда идешь в бой, то сильно заметно и тадам!»

С его слов, Левинсон смог добиться того, что крайне редко удается в фильмах, а именно – создать персонаж, который настолько смешон, насколько это нужно и насколько его таковым представляют разделяющие это мировоззрение зрители. «Робин в этой роли выступил так, что хотя сама по себе это просто смешная комедия, она, по сути, стала работой одного актера. ”Доброе утро, Вьетнам“ – высший пилотаж одного человека».

Майкл Уилмингтон из «Los Angeles Times» в целом фильмом был не столь очарован, назвав его «добродушным, но не глубоким». Но его переполнял восторг по поводу игры Робина Уильямса. Он писал: «Робин настолько блестящ, что взрывает центр яростными хлопками сюрреализма электронного века. Когда он играет анархические выступления Кронауэра, визжа ”Дооооброе утро, Вьетнам!»“ и изливается всплесками головокружительных, искрометных ассоциаций, перемежающихся с записями компании Motown и роком 60-х – он преображается… Уильямс перед микрофоном – это одержимый, невинный и свободный человек».

Первые отзывы были обнадеживающими, но Левинсон не верил в успех, пока они с женой Дианой, проезжая как-то вечером по бульвару Сансет, не оказались перед кинотеатром Cinerama Dome – одним из тех, где показывали «Доброе утро, Вьетнам».

«Моя жена сказала: ”Почему бы нам самим не проверить, как приняли фильм?“, – вспоминал Левинсон. – Я увидел дюжину человек в очереди на 8-часовой сеанс, и не захотел заходить, поэтому пошла Диана, а я остался ждать. Когда она вышла, то сказала: ”На 8 часов все билеты распроданы. И на 10 тоже“. Я удивился: ”Правда? А кто тогда эти люди в очереди?“ ”Они ждут билеты на сеанс в полночь“. И тут мы воскликнули: ”О Господи!“ Мы увидели, что у массы народа уже есть билеты, а еще большее количество пытались их заполучить. На улице только и было слышно: ”А как вам удалось купить билеты? Они же распроданы“. Вокруг все жужжали как в улье. Все шло великолепно».

Через три недели, 15 января 1988 года, «Доброе утро, Вьетнам» вышел в широкий прокат примерно в 800 кинотеатрах, за неделю собрав 16 миллионов долларов. В первый раз за свою карьеру у Робина был фильм номер один по кассовым сборам.

«Для него это было большое облегчение, – рассказывал Левинсон. – У Робина никогда не было столь успешного фильма. В последнее время у него в голове бродили мысли о том, что он годен только для комедийных шоу или стендап-выступлений. И тут как гром среди ясного неба случается этот фильм. Это было словно большой взрыв, и Робина тут же полюбил Голливуд. Для него это был очень значимый момент, означающий одно – он наконец-то прорвался».

«Это было очень важно для парня, который всегда был в себе не уверен, и тут вдруг у него все получилось», – добавил он.

Как только стало понятно, что фильм стал хитом, забитая годами артерия, полная чувств и эмоций, прорвалась. Теперь Робину не приходилось задумываться, с каким лицом ему предстать перед публикой, чтобы она его приняла – он наконец получил доказательство, что его примут, даже если он будет сам собой. Робин мог расслабиться, раскрыться и поделиться собой, теми своими составляющими, которые он раньше прятал, и при этом мог не бояться, что подумают зрители.

В интервью Робин рассказывал о положительных моментах работы с психотерапевтом, которого он посещал уже на протяжении года – он это называл «операция на открытом сердце в рассрочку», и о своих мыслях на счет того, как их совместный труд помог ему в работе над фильмом. «Психотерапия позволила мне продемонстрировать больше слабых мест, – говорил он, – и мне кажется, камера это поймала. Терапия помогла мне вывести комедию на более глубокий уровень».

Но Робин ничего не говорил относительно того, чувствовал ли он себя после терапии лучше. «Они купились и на это, – с усмешкой говорил он, сомневаясь, что когда-либо сможет достичь чего-либо, похожее на внутреннюю гармонию.

«Не думаю, что когда-то смогу сказать, что я во внутренней гармонии с самим собой, – говорил он. – Тогда ты труп. Ты вышел из своего тела. Я чувствую себя спокойнее. Терапия мне в этом немного помогла… То есть во многом помогла. Она заставила многое пересмотреть в жизни: саму жизнь, свое отношение к людям, насколько ты готов пропихнуть желание всем нравиться, когда в тебе абсолютно ничего не осталось из того, за что ты должен нравиться».

Но теперь Робина интересовал вопрос, как долго интерес к нему будет актуальным. Когда закончились его первые отношения со славой, он осознал, что находится во власти внешних сил, которые могут отобрать эту силу и во второй раз. Теперь Робин понимал, что плохое мнение окружающих тоже может приостановить его восхождение к успеху. «Секрет в том, как научиться отказываться и не принимать участие в таких проектах, как ”Лучшие времена“ и «Клуб ”Рай“» только потому, что продюсеры хотят, чтобы ты у них снимался, – говорил он. – Если не получат тебя, то позовут еще кого-нибудь, поэтому не переживай. Они позовут Гэри Коулмана».

Когда во время своего дневного шоу Опра Уинфри задала вопрос, осталась ли еще у него неуверенность в себе, Робин стал тихим и задумчивым. «А почему вы спросили?» – произнес он под смех зрителей в аудитории. Потом его голос стал серьезным: «Кое в чем есть. В том, что меня покинет муза. Или вдруг… – ут его голос становился все тише, медленнее и непонятнее, – просто. Станешь. Никем. И в конечном счете будешь баллотироваться кандидатом в депутаты от демократов».

23 января 1988 года Робин, вместо того, чтобы в Лос-Анджелесе получать «Золотой глобус» за лучшего комедийного актера в фильме «Доброе утро, Вьетнам», был снова на шоу «Субботним вечером в прямом эфире» в Нью-Йорке. В интересном номере в конце шоу Робин изображал самого себя в возрасте шестидесяти лет, он был седовласый и с усами. Этот пожилой Робин-ворчун живет один в ветхой квартире, сидит в кресле и разговаривает со своим телевизором. К нему приезжает взрослый сын, которого играет Дэна Карви – в сценке прилагаются все усилия, чтобы показать, что это не Зак – сын одет в стиле персонажа Робина из «Морка и Минди». Он ходит по комнате, паталогически подшучивая над всем, что его окружает.

«В какой момент все пошло не так, – спрашивает старик Робин, оплакивая свою судьбу. – Может, это все из-за сиквелов ”Доброе утро, Вьетнам“. Возможно, ”Бонжур, Бейрут“ был уже перебор».

«Больше у меня ничего нет, – говорит шестидесятилетний Робин. – Я больше не могу делать так, как раньше. Я слишком стар. Да и кроме того, всем все равно. Никто меня не помнит».

Карви, сын Робина на сцене, старается слегка подбодрить отца: «А здесь ты ошибаешься, папа, – говорит он. – Зрители тебя помнят. ”Попай“ до сих пор в топе фильмов в Будапеште».