Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Глава 13

Жлобино

28 мая 1942 год

Дверь оказалась не заперта. Я толкнул и она тут же поддалась, предательски скрипнув. Я торопливо шагнул через порог, держа автомат наготове, и сразу же нырнул в сторону, вжимаясь спиной в стену, давая глазам пару секунд привыкнуть к полумраку. Лиза скользнула следом. Мы вдвоем втянули внутрь едва стоявшего на ногах Михася и прикрыли за собой дверь, привалив раненого прямо у входа.

В доме пахло забытой мирной жизнью, хотя сама женщина выглядела так, словно ей не часто приходилось наедаться досыта. В воздухе витал запах домашней еды – пахло щавелевыми щами, на сале… Предательски стала выделяться слюна.

Керосиновая лампа, скрученная на малый фитиль, выхватывала из темноты крашеные стены, добротный стол и массивный бок печи, хранившей легкое тепло после недавней готовки. На столе стояла пустая миска из-под щей, а рядом лежала краюха ржаного хлеба, прикрытая чистым рушником. Этот дразнящий съестной запах ударил в нос, болезненно напоминая о том, как давно мы нормально не ели.

Женщина перепуганно застыла. Она судорожно вцепилась в свою девчушку, инстинктивно закрывая ее собой. Лицо вмиг побледнело, тонкие губы жалко задрожали, а на глаза тут же навернулись слезы страха. Она прекрасно понимала, кто мы такие и зачем приходим к семьям предателей в ночи. Паника в ее глазах была такой сильной, что я на мгновение даже замешкался. Её расширенные от ужаса глаза безумно метались по комнате: от моего ствола к Лизе, от Лизы – к двери, по которой медленно сползал на пол окровавленный Михась.

– Тихо, – сказал я, медленно опуская ствол. – Мы не тронем вас. Если правильно вести себя. Вы же не станете кричать, драться, еще какие глупости совершать?

Лиза бросила на меня злой взгляд, в котором ясно читалось, что сама бы она без раздумий убила бы эту женщину. И, мол, слишком я с ней вежлив. А можно и по-жесткому. Для меня – нельзя!

Руки женщины судорожно сжались, и она попятилась, уволакивая за собой девчонку. Я сделал шаг вперёд. Из-за подола её юбки выглянула малышка, увидела нас и тихо захныкала, её плач стал быстро переходить в нарастающий, срывающийся крик. Казалось бы, что она могла понимать в таком малом возрасте? Но повисшее напряжение и материнский страх девочка учуяла мгновенно. Она схватила край материнской одежды и зашлась в плаче – надрывно, с захлёбом, как плачут дети, которых напугали до смерти.

– Заткни её, – велела Лиза, раздраженно махнув стволом винтовки.

Женщина тут же подхватила ребёнка на руки, принялась убаюкивать и что-то торопливо шептать на ухо, при этом не сводя напряженного, настороженного взгляда с нас.

– Не трогайте детей… – тихо взмолилась она. – Они же совсем малые.

– Замолчи, – резко бросила Лиза, шагнув вперёд. – Куда пошёл твой муж? Когда вернётся? Он… он враг, предатель хуже врага.

Женщина вздрогнула, судорожно сглотнула, сильнее прижав девочку к себе. На печке заворочался мальчишка, открыл глаза, настороженно замер и в ужасе уставился на меня.

– Мати, кто это? – испуганно выдохнул он.

Женщина бросила на него быстрый взгляд.

– Спи, спи, – сдавленно прошептала она.

Но мальчишка от этого лишь больше испугался. Он приподнялся на локтях, в ужасе таращась на нас.

– Когда вернётся? – повторила свой вопрос Лиза, теперь уже куда настойчивее и злее. – Не молчи, тварь!

– Он ушёл… на службу, – дрожащим голосом ответила женщина. – В патруль. Вернётся только к утру.

Лиза нехорошо усмехнулась, окинув долгим взглядом стол и стоявший на нем закопченный чугунок с щами.

– Смотри-ка, а предатели-то не голодают, – зло бросила она. – Полицаев враг кормит хорошо.

Женщина виновато опустила глаза, её плечи дрогнули. Она прижимала к себе девочку, покачивая на руках и ласково что-то приговаривая. Малышка больше не надрывалась, теперь лишь жалобно поскуливала. Но плакала она уже явно не от испуга. Похоже, девчонка была нездорова или у неё что-то сильно болело.

Я шагнул к столу и опустил автомат на лавку, чтобы она видела, я не собираюсь стрелять. Но Лиза продолжала её держать на прицеле.

Неожиданно, без того, чтобы я это запланировал. Наши роли с Лизой распределились. Она – точно «злой полицейский». Я даже искал оправдания женщине. Смотрел не на нее, а на детишек, и уже прощал. Зря? Но я не настолько черствый. Может, и зря…

– У нас раненый, и нам нужно его зашить, – ровным голосом сказал я. – Дай бинты и кипяток, да иглу с ниткой.

Она покорно кивнула и передала девочку мальчишке, усадив её к старшему брату на печь. Мальчонка инстинктивно прижал к себе сестру, не переставая испуганно таращиться на нас.

Я вернулся к двери, чтобы втащить Михася, а хозяйка тем временем уже метнулась к печи, где стоял чугунок с горячей водой, и принялась суетливо собирать чистые тряпки, отыскивая иглу с ниткой. Лиза всё это время держала её под прицелом.

Я заволок Михася в избу и усадил на лавку. Он был бледнее мела, практически без сознания, голова бессильно свесилась на грудь.

Лиза торопливо разложила на столе бинты, иголку и достала из аптечки склянку со спиртом. Женщина трясущимися руками поднесла керосинку поближе и придвинула чугунок с водой.

– Света мало, – недовольно бросила Лиза, вдевая нитку в ушко. – Держи лампу ближе. Да не тряси ты так!

Я забрал у неё лампу, направляя тусклый свет прямо на рану. Лиза щедро плеснула спиртом на края, наскоро обработала иглу. Михась болезненно дёрнулся, когда она сделала первый прокол, но я крепко придержал его за плечо.

– Терпи, боец, – сказал я. – Надо потерпеть. Заживет – будешь как новенький, потерпи.

Он зашипел, стиснул зубы и тихо застонал сквозь сжатые челюсти. Лиза работала быстро и уверенно, твёрдой рукой ловко зашивая рану. Она явно делала это не впервые. И пока зашивала, лишь изредка бросала злые взгляды на хозяйку.

Я отошёл к окну. Через узкую щель между занавеской и рамой всмотрелся в тёмную улицу. Двор был пуст. Только ветер тревожно шевелил кусты у забора. Однако чуть дальше по улице я заметил любопытные силуэты. Три машины.

В серой полутьме чётко угадывались знакомые очертания: один высокий, громоздкий, крытый брезентом немецкий грузовик «Опель Блитц» и две приземистые угловатые легковушки – «Кюбельвагены».

– Чьи машины там стоят? – спросил я, не отрывая взгляда от окна.

Женщина вздрогнула, нервно сглотнула и сбивчиво ответила:

– Так это… немцы к вечеру приехали. Заготовители это, провизию по деревням собирают, а может, и патруль проезжий. Тут переполох такой… Остановились в бывшем сельсовете, недалеко… вот тот дом большой, кирпичный. А с ними полицаи наши, – в голосе женщины проскользнуло нескрываемое презрение. – Прислуживают им, дорогу показывают… Они всегда там во дворе машины бросают, когда на ночлег встают, повадились там останавливаться…

Я задумчиво кивнул, оценивая обстановку. Ещё раз внимательно оглядел улицу, а после плотно задвинул занавеску и подошёл к столу.

Михась неподвижно лежал на лавке с прикрытыми глазами. Он был бледен, но теперь дышал ровно. Лиза как раз обрезала нитку и прятала иголку. Я перевёл взгляд на печь, на чугунок, от которого исходил густой дух щей. Мальчонка тут же сильнее прижал к себе тихо хныкающую сестру.

– Вы голодные, поди… Если хотите… – женщина робко подняла на меня глаза в тот момент, когда я уже собирался подхватить Михася под руки. – Я могу налить вам щей. Они ещё горячие. У меня и хлеб есть.

Я застыл, удивлённо взглянув на неё. В этой простой фразе прозвучало столько затаённой боли, столько глухого отчаяния и одновременно какой-то робкой, едва уловимой надежды. Она, кажется, сейчас она действительно хотела нам помочь.

Но Лиза явно думала иначе.

– С чего это ты вздумала нам вдруг помогать? Ишь, добренькая какая стала, – зло процедила Лиза, смерив хозяйку тяжелым взглядом. – Подстилка полицайская.

Женщина дёрнулась, открыла было рот, пытаясь что-то возразить, но резко осеклась. Виновато опустила глаза в пол, нервно теребя край застиранного передника.

Я мягко, но уверенно опустил руку Лизе на плечо, обрывая её.

– От еды не откажемся. Наливай, – сказал я.

Лиза зло сверкнула на меня глазами. Развернувшись, направилась к рукомойнику в углу избы и принялась остервенело оттирать с пальцев кровь.

Через пару минут мы уже сидели за столом. Михась, глухо постанывая сквозь стиснутые зубы, с трудом приподнялся с лавки. Лиза помогла ему перебраться поближе. Парень был бледен как полотно, покрыт испариной и болезненно кривился при каждом неосторожном движении, но ложку в здоровой руке сжимал крепко.

Хозяйка притулилась с краю стола, то и дело бросая тревожные взгляды на свою хныкающую девочку. Я взял деревянную ложку и зачерпнул щи. Жидкие, пустые, отдающие горьковатой лебедой и кислятиной. Но обжигающе горячие. Я вдруг поймал себя на мысли, что не ел нормального, домашнего варева, сидя вот так под крышей за столом в этой жизни ни разу.

– Спасибо, – негромко сказал я, глядя на женщину. – Как звать-то тебя?

Она робко подняла глаза. В её взгляде читалась выматывающая тоска, бесконечная усталость и животный бабий страх за своих детей.

– Ефросинья, – тихо ответила она. – Фросей кличут.

Я кивнул на притихшую у неё на руках девочку:

– Чем она больна?

Глаза женщины предательски заблестели, но она упрямо сморгнула подступившие слёзы.

– Зубки режутся, – тяжело вздохнула она. – Третий день плачет. Я ей хлебный мякиш жую, даю, а она выплёвывает… Извелась вся, и сама не спит, и мне не даёт.

Лиза презрительно скривила губы, с громким стуком отложив ложку.

– А чего же твой хахаль-полицай не подсобит? Попросил бы у своих немецких хозяев лекарство какое. Или для подстилок и их выродков у них медикаментов не предусмотрено?

Женщина побледнела, вжала голову в плечи и лишь судорожно сглотнула, промолчав.

Я внимательнее присмотрелся к девочке: измождённое личико, влажные дорожки на щеках. В голове мелькнула мысль: а ведь Лиза по-своему права. Если баба с полицаем, почему в избе шаром покати, а ребенок мучается без элементарной помощи? Что-то в этой истории явно не сходилось.

– Лиза, достань из санитарной сумки немецкий пузырек с зубными каплями, – скомандовал я.

Она недовольно фыркнула, но всё же полезла искать. Порывшись в трофейной аптечке, она молча сунула мне небольшой, резко пахнущий лекарствами флакончик.

Я протянул Фросе пузырек и кусок чистого бинта.

– Намотай бинт на палец, – сказал я, – капни на него немного из флакона и осторожно протри ей дёсны. Не давай глотать, только смажь воспаление. Заморозит быстро, боль снимет, и девочка хоть поспит нормально.

Женщина осторожно, дрожащими пальцами приняла из моих рук пузырек.

– Спасибо, – едва слышно прошептала она. – Спасибо вам…

– Оставь своё «спасибо» при себе. Не заслужила ты нашей жалости, – вдруг едко произнесла Лиза.

Её тяжелый, ледяной взгляд пригвоздил Ефросинью к месту, заставив ту снова сжаться в комок.

– Шлюха ты полицайская, вот ты кто, – с тихой, звенящей ненавистью выплюнула Лиза. – Спишь с тем, кто твоих же соседей убивает, кто детей у матерей отбирает. Жрешь с его стола, а потом спокойно смотришь, как он наших людей в гестапо сдаёт. И вроде как сама ни при чём, да? Вроде как просто живешь… Подстилка подлая.

Женщина вздрогнула, словно от пощёчины. Она съёжилась, ее плечи безвольно опустились. Она уставилась взглядом в столешницу, пряча лицо, а мальчишка на печи сжался в комок, прикрывая собой сестренку.

– Лиза, – жестко сказал я. – Остынь.

– Нет, не остыну! – Лиза резко повернулась ко мне, сверкая глазами. – Ты что, ослеп? Она здесь, в доме предателя. Стелет ему постель, варит еду. Думаешь, она не знает, чем он занимается? Знает! Знает, что он наших людей убивает. Но ей плевать!

Я снова посмотрел на Ефросинью. Она сидела, низко опустив голову, и я видел, как сильно сжимаются её кулаки на коленях. В этой нищей избе, где больной ребенок корчился от боли без элементарных лекарств, никак не складывался образ сытой «полицайской подстилки».

– Он ведь тебе не муж, верно? – утвердительно спросил я. – Рассказывай, как есть.

Она вскинула голову. В глазах мелькнула затравленная боль, словно прорвалось наружу то, что она душила в себе долгое время.

– Убили его, – голос её дрогнул, на глаза навернулись слёзы. – Моего мужа. Василя.

Лиза осеклась. Растерянно покосилась на меня, потом тяжело оперлась локтем о столешницу, подперев голову рукой, словно из неё разом выпустили весь гнев.

Ефросинья замолчала, собираясь с силами. Тяжело вздохнула и, тревожно покосившись на притихших на печи детей, продолжила:

– Он подпольщикам помогал. Кто-то донес. Немцы пришли за ним ночью… А утром я пошла к комендатуре узнавать. А он уже там… на площади висит. Повесили показательно, чтобы все боялись, с табличкой на груди. Три дня висеть заставили, снять не давали. А потом скинули в телегу, как собаку, и увезли куда-то. Я даже не знаю, где его закопали. Нету у него могилы.

Она сглотнула тяжелый ком, смахнув блеснувшую слезу. Больше слез не было – видно, всё давно выревела.

– А этот… он давно за мной увивался, почитай, ещё со школы. Я на него и глядеть не хотела, Василя любила. А он всё лип. И как Ваську повесили, тут же заявился. Сказал: «Теперь моей будешь. А заупрямишься – детей твоих, как партизанское отродье, со свету сживу. Да и к тебе всё одно ходить буду, силой возьму. Так что давай-ка лучше по-добру, по-здорову».

Она перевела полный отчаяния взгляд на детей, потом снова на нас.

– И куда мне с ними было? Кому мы нужны-то? А он из хаты не выгнал, хлеб приносит… Я ж его, ирода, всем нутром ненавижу. И себя саму тоже, – она всхлипнула, – в петлю лезть охота. Да только вы не знаете, каково это – сидеть в темноте и слушать, как малые от голода воют. И понимать: не ляжешь под эту мразь – завтра их прибьют. Утром глаза открываешь – и тошно от того, что живая. Сбегу или руки на себя наложу… а они ж тут без меня пропадут. А так… пускай я сгнию, пускай подстилка, зато они дышат.

Она отчаянно сверкнула полными слез глазами и быстро утерла их.

В избе повисла тяжелая тишина. Было слышно только, как потрескивает фитиль в керосинке да тихо поскуливает от боли девчонка на печи.

Лиза не выдержала. Вся её прежняя злость куда-то испарилась. Она повернулась ко мне, порывисто схватив за рукав.

– Давай заберем их! – зашептала она горячо. – Прямо сейчас. Уведем с собой в лес, спрячем…

Ефросинья уставилась на Лизу с диким, неподдельным испугом.

– Куда заберете? – задыхаясь, прошептала женщина. – В ночь? С малыми⁈ Да куда я с ними по темноте пойду? Нас же первый патруль за околицей положит! Или собаками затравят…

– Не убьют! Мы вас выведем, – не унималась Лиза. – Мы машину угоним, да, Степ?

Слова, которые я, поддавшись порыву, тоже готов был произнести, застряли в горле. Я смотрел на эту измученную женщину, на перепуганных детей, и трезвый, холодный рассудок взял верх над эмоциями.

И вдруг лицо женщины исказилось. Страх и покорность исчезли, уступив место какой-то отчаянной, звериной решимости.

– Я пойду, – вдруг решительно выдохнула она. – Пойду. Я больше так не могу. Не могу больше… Пусть уж лучше в лесу пропадем, чем с этим иродом оставаться. Тошно мне уже этот кусок проклятый из его рук брать, сил моих больше нет…

Она дернулась, порываясь встать, но я тяжело опустил ладонь на стол.

– Никто никуда не идет, – жестко сказал я.

Лиза возмущенно вскинулась:

– Но почему⁈ Мы же можем…

– Куда мы их денем, Лиз? – я оборвал её, не повышая голоса. – Посмотри на них. Кругом облавы, патрули на каждом шагу. Начнется перестрелка – и что с ними делать, куда их прятать? У нас и так раненый на руках. С больной девчонкой далеко мы уйдем? Даже если получится угнать легковушку, мы все туда не поместимся. А грузовик от комендатуры брать? Это верная смерть. Нас перестреляют еще на околице. Мы их не спасем, а только подставим под пули. И себя, и их.

Я посмотрел на Лизу. Она отвела взгляд. Конечно, она и сама всё понимала. Устало прикрыла глаза, тоскливо вздохнула и кивнула.

Ефросинья сникла, снова опустила плечи. Надежда в её глазах потухла так же быстро, как и вспыхнула. Похоже, она и не ждала чуда.

– Послушай меня, Фрося, – произнёс я сухо и жестко, глядя ей прямо в глаза. – Я бы забрал вас. Правда. Но сейчас я не могу. Мы не прорвемся с вами.

Она судорожно кивнула, глядя в стол, даже не пытаясь спорить.

– Но мы сделаем вот что, – продолжил я, подавшись вперед и понизив голос. – Сейчас мы уйдем. А ты жди. Знаешь за городом поляну, куда местные обычно за земляникой ходят?

Она кивнула:

– Знаю.

– Как будешь готова бежать, выберешься туда. Повяжешь на видную ветку белую тряпицу. Это будет знак. Как увидим – я пришлю надежного человека, он заберет вас и выведет к нашим тайными тропами. Даю слово.

В её глазах снова мелькнуло какое-то странное, болезненное выражение, видимо, проблеск надежды, в которую страшно поверить.

– Но запомни одно, – я чеканил каждое слово. – Держи язык за зубами. Никто не должен знать, что мы здесь были. Будешь вести себя, как обычно. Если твой полицай хоть что-то заподозрит, или если, когда я вернусь, меня здесь будет ждать засада… я сожгу эту хату дотла. Вместе с тобой. Ты меня поняла?

Она посмотрела на меня долгим, немигающим взглядом и с горячностью прошептала:

– Если я хоть слово скажу – сама в огонь шагну. Я могила.

– Вот и договорились, – я поднялся и поправил ремень. – Нам нужна какая-нибудь одежда, переодеться.

Фрося молча кивнула и засуетилась. Порывшись в вещах, она нашла для Лизы что-то из своей одежды, а нам отдала старые, поношенные мужские вещи. Я забрал их, решив, что переоденемся мы позже.

– Лечи дочь, – сказал я на прощание.

Лиза молча прошла мимо Фроси к двери. На пороге она на секунду обернулась.

– Прости, – бросила она коротко, не глядя женщине в глаза, и шагнула в темные сени.

Мы бесшумно выскользнули на улицу. Двигались тенями, прижимаясь к заборам и вслушиваясь в каждый шорох. Впереди смутно вырисовывались силуэты припаркованных машин. Я вскинул руку, приказывая остановиться. Мы замерли, напряженно осматривая обстановку. Со стороны комендатуры было тихо, двор казался вымершим: ни тебе патрулей, ни голосов. Вроде чисто.

– Вообще не охраняют, – шепотом пошутил я. – Хоть прямо сейчас наш красный флаг вывешивай вместо их тряпок.

Лиза смерила меня тяжелым взглядом, шутку явно не оценив.

Я кивнул на крайнюю легковушку, стоявшую чуть в тени деревьев, и мы скользнули к ней. Действовали предельно осторожно, стараясь не издать ни звука. Я потянул ручку – дверца поддалась. Мы аккуратно помогли Михасю забраться внутрь. Оказавшись на заднем сиденье, он тут же бессильно завалился на бок. Лиза неслышно юркнула на переднее пассажирское сиденье, а я скользнул на водительское место и прикрыл за собой дверь.

Мигом нырнул под жестяную приборную панель, нащупал нужные провода замка зажигания и с силой рванул на себя. Оголил концы зубами, скрутил. На панели тускло блеснули красные глазки приборов. Есть контакт! Я с облегчением выдохнул и вдавил карболитовую кнопку стартера.

Но вместо спасительного рокота под капотом раздался лишь жалкий, натужный щелчок. И тишина.

Я нажал ещё раз. И ещё. Щёлк. Щёлк.

Внутри всё оборвалось и ухнуло куда-то в желудок. Сдох аккумулятор. Приехали, вашу мать.

Холодный пот мгновенно прошил спину от шеи до поясницы. Мы прямо под окнами комендатуры, в чужой машине с раненым на заднем сиденье. Лиза рядом судорожно сжала винтовку, побелев как полотно. Она без слов всё поняла, и в этот миг тяжелая дверь со скрипом приоткрылась.

Взгляд метнулся к крыльцу комендатуры. В щели мелькнул полицай – судя по всему, он до этого откровенно филонил, греясь в сенцах, но теперь то ли услышал возню, то ли решил, что пора изобразить бдительность. Он торопливо поправил на плече винтовку и шагнул на крыльцо, щурясь в темноту.

Время замедлилось. Ещё мгновение – и он нас увидит. Орать нельзя, стрелять тем более: поднимем на ноги весь гарнизон.

– Сиди тихо. Ствол спрячь! – прошипел я Лизе.

Выскочив из машины, я бросился к её корме – двигатель у «кюбеля» находился сзади. Схватил из крепления тяжелую металлическую рукоятку «кривого стартера», на ходу вгоняя её в храповик под бампером.

Шаги на крыльце замерли.

– Эй! Ты кто такой⁈ А ну стой! – раздался хриплый, наглый оклик. Полицай вскинул винтовку, сходя со ступенек. – Ты чего там крутишь, а⁈

Я замер, сжимая холодное железо рукоятки. В висках бешено стучала кровь.

Я резко выпрямился, развернулся к нему лицом и, вложив в голос всё презрение, всю ярость к этому предателю, рявкнул на немецком, копируя интонации взбешенных офицеров СС:

– Halt’s Maul, Schwein! (нем. Пасть закрой, свинья!)

Полицай споткнулся на полушаге. Винтовка в его руках дрогнула.

– Wo willst du hin, du dreckiger Untermensch⁈ (нем. Куда прешь, унтерменш поганый⁈) – я надвигался на него, страшно пуча глаза и брызгая слюной, перейдя на отборный немецкий лай. – Mach die Augen auf, du Mistkerl! Der Wagen ist kaputt! Bist du taub⁈ Achtung! Stillgestanden, wenn ein Offizier vor dir steht! (нем. Глаза разуй, скотина! Машина встала! Оглох⁈ Смирно! Стоять смирно, когда перед тобой офицер!)

И тут сработал безупречный, вбитый сапогами и зуботычинами рефлекс прислуги. Услышав знакомый властный лай хозяев, увидев на мне немецкую форму, полицай мгновенно сдулся. Наглая физиономия вытянулась в маску собачьего испуга. Он машинально щелкнул сапогами, вытянувшись по стойке «смирно», и прижал винтовку к ноге.

– В-виноват, господин начальник… Тьма, не признал… – заблеял он, преданно таращась перед собой.

Я даже не удостоил его взглядом. Резко отвернувшись, я ухватился за рукоятку стартера. Господи, давай. Давай, родная.

Рванул вверх со всей дури. Мотор чихнул, сплюнул дымом и заглох.

Сзади переминался с ноги на ногу полицай.

Я стиснул зубы и рванул рукоятку второй раз, вкладывая в рывок весь свой вес и всю свою злость.

Вррр-р-р-рын!

Движок рявкнул и ровно, сыто затарахтел. Я выдернул рукоятку, швырнул её прямо на заднее сиденье, к ногам стонущего Михася, и в одно мгновение перемахнул через борт на водительское место.

С хрустом воткнул передачу, бросил сцепление, и «Кюбельваген», взвизгнув узкими шинами, рванул с места, оставив застывшего истуканом полицая глотать сизую выхлопную гарь.