Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 16 страниц)

Глава 22

Лес между Рогачевом и Жлобином

30 мая 1942 год

Я быстро преодолел разделявшее нас расстояние. Схватил Максимку за плечо, вцепившись в промокшую насквозь ткань ватника. Парень поднял на меня тоскливый, затравленный взгляд и начал медленно оседать.

– Живые? – рявкнул я, встряхнув его, чтобы привести в чувство. – Что случилось? Где остальные?

Максимка тяжело, с надрывом вздохнул, с полным отчаянием глядя мне в глаза. Тяжелая сумка с трофеями соскользнула с его плеча и глухо ухнула в грязь.

Рядом мгновенно оказалась Лиза.

– Целые? Не ранены? – встревоженно спросила она, быстрым взглядом оценивая их состояние.

– Да нормально всё… – хмуро, исподлобья буркнул Тарас.

Но Лиза этому мальчишескому «нормально» на слово не поверила. Не тратя времени на пустые разговоры, она быстро и цепко прошлась руками по их плечам, ключицам и ребрам, сминая грубую ткань промокших ватников в поисках липкой крови и скрытых пулевых отверстий.

– Чтобы все подошли к Нине, или к Марысе и проверились, – потребовала Лиза.

И я был с ней согласен. Это как клещей после посиделок на пикнике посмотреть. Можно и не понять, что гад уже вцепился. Бывают и такие ранения, что сразу не заметишь, особенно если на адреналине.

Спиной я почувствовал давящий взгляд. От штабной землянки шагнул Белый. Он напряженно застыл на полушаге, пока решил не вмешиваться, а только слушал.

– Напоролись мы… – всё ещё не отдышавшись, выдавил Максимка, нервным движением размазывая по лбу кровь. – Трофеи взяли, всё хорошо… отошли уже. А потом услышали лай. Мы сразу поняли, что это с собаками, по нашему следу идут.

– Дальше, – жестко поторопил я, настораживаясь.

– Алесь тогда скомандовал разделиться! – Максимку слегка затрясло. – Они с Прутиком и Кастусем вправо ушли. Стали погоню за собой уводить. А нам с Тарасом велели трофеи тащить. Только половину сбросить пришлось, не вытянули бы мы вдвоем по топям… Схоронили там…

– Что с остальными? – я перевел взгляд на Тараса.

Тот хмуро смотрел в землю. Широкие мальчишечьи скулы ходили ходуном. Он мрачно, тяжело мотнул головой, шмыгнув носом.

– Стреляли там, – тихо буркнул Тарас, не поднимая глаз. – Сильно стреляли. Из автоматов. Но мы не видели ничего… Алесь приказал нам бежать и не оглядываться.

– Еле ноги унесли… – сглотнув, почти проскулил Максимка.

– К Марысе, оба, – отрезал я, кивнув в сторону сан-палатки. – Пусть промоет и залатает. Потом жрать и спать. Вопросы после. Но если чего важного вспомните, мигом доложить.

Они, пошатываясь и цепляясь друг за друга, побрели прочь.

Я подхватил сумку с трофеями и повернулся к Лизе. Она бросила на меня встревоженный взгляд, но вдруг переменилась и решительно вскинула подбородок.

– Стёп… – сказала она тихо. – Что делать будем? Надо вытаскивать ребят. А если они там раненые лежат?

– Вслепую? – мой голос прозвучал жестче, чем я планировал. – Куда мы пойдем, Лиза? Мы не знаем места. И эти вояки не знают. Сунемся навстречу – просто разминемся с ними в лесу. Алесь же боец опытный, сбросят хвост и сами вернутся. А мы сейчас уйти не можем. К тому же, если немцы уже так близко, нам, возможно, прямо сейчас придется лагерь сворачивать. Я не имею права рисковать.

Я осекся, в голове мелькнула мысль. Резко развернувшись к уходящим пацанам, я крикнул:

– Максимка! Стой!

Парень вздрогнул и замер, испуганно обернувшись.

– Немцев сколько было? Собак? – я шагнул к нему, решив вытянуть всё сразу. – Вспоминай! Плотность огня какая? Где это случилось и сколько времени прошло?

Максимка виновато развел руками, на глазах у него выступили злые слезы бессилия.

– Не знаю, Стёпа! Христом-богом клянусь, не знаю! Собаку одну слышал… А стволов… ну, штук пять-шесть разом затрещало. Мы ж в чаще были, я просто бежал!

– Место и время, – жестко надавил я.

Парень мучительно сморщил лоб, с трудом ворочая мыслями сквозь туман усталости.

– На юге это… за болотами, где роща березовая… – хрипло выдавил он. – А по времени… Часов пять прошло… может, шесть. Обратно гатями шли, петляли, чтоб след сбить… Воды много, грязи по колено, груз тяжелый…

Я кивнул и махнул рукой, мол, иди. Допрашивать его дальше было бессмысленно, парень держался из последних сил.

– Без паники, – бросил я Лизе, скорее чтобы успокоить себя, чем ее. – Ждем. До темноты наши должны выйти к нашим секретам.

За спиной сухо хрустнула ветка. К нам бесшумно приблизился Лебедев – так тихо, как умеют ходить только кадровые разведчики. Лицо непроницаемое, взгляд холодный, сканирующий, мгновенно оценивающий обстановку.

– Что имеем? – спросил он, поджав рот.

– Группа захвата напоролась на немцев на отходе, – чеканя слова, доложил я. – Шли с собакой. Приняли решение разделиться. Двое вынесли часть трофеев. Трое остались оттягивать погоню на себя. Был бой. Результат неизвестен.

Лебедев смотрел на меня в упор, и я почти физически ощущал, как в его голове крутятся шестеренки, выстраивая тактическую карту местности.

– Квадрат известен? – коротко бросил он. – И сколько времени прошло с момента огневого контакта?

– Южное направление, за болотами, у березовой рощи, – тут же, без запинки ответил я. – Прошло пять-шесть часов.

Лебедев медленно кивнул. Его лицо превратилось в застывшую маску. Он уставил сосредоточенный немигающий взгляд уже явно высчитывая расстояние и скорость.

– Пять часов по болотам с грузом для уставшего партизана, – произнес Лебедев. – Это от силы восемь-десять километров. Для егерей с натасканными овчарками – три часа ходу. Два, если найдут сухую тропу.

Лебедев на долю секунды сомкнул челюсти, принимая новую вводную, и тут же резко развернулся к одному из своих бойцов, бесшумно возникшему за спиной.

– Полная боевая, – скомандовал Лебедев. – Снимаемся немедленно. Наша цель – эвакуация, в затяжные бои нам ввязываться ни к чему.

– Товарищ… – было дело попробовал Белый встрять.

– Мне нужно объяснять о полномочиях? – жестко припечатал Лебедев.

Он начал отдавать приказ, не повышая голоса:

– Людей разбить на малые группы, по пять-семь человек. Уходить будем веером, в разных направлениях. Растащим собак, запутаем врага.

Лебедев взглянул в сторону навесов с детьми, затем снова перевел взгляд на подчиненного. В его голосе звучала только жесткая требовательность командира, который знает цену каждой минуте. Белый смотрел на это все, как сторонний наблюдатель.

И это чувство… неловкости. За командира отряда неловко. Неправильное чувство, не мужское. Наверняка Белому крайне не нравится ситуация, когда его оттерли от командования.

– Малых нести на руках. Кто постарше – идут сами, пусть держатся за бойцов. Детей – в ядро каждой группы, прикрывать плотно со всех сторон. К «языкам» приставить самых крепких парней. Головой за них отвечаете, немцы нужны Центру живыми. На сборы – двадцать минут. Выполнять.

Лебедев посмотрел на командира Белого.

– Я увожу детей. Ты мне дашь часть своих, чтобы провели. Потом подхватят другие партизаны. И не строй тут бабу обиженную, – не жалел Лебедев партизана.

Бойцы спецгруппы растворились в пространстве с пугающей, механической эффективностью. Короткие, рубленые команды негромко полетели по лагерю. Дети, наученные страшным опытом, безмолвно поднимались с земли, инстинктивно сбиваясь в плотные стайки. Старшие брали на руки обессиленных малышей, кто-то вцеплялся тонкими пальцами в гимнастерки бойцов, тревожно озираясь по сторонам.

Я смотрел, как отлаженная машина госбезопасности готовит к экстренной эвакуации детей и пленных. И тут мое внимание переключилось на Белого.

В этот момент со стороны реки в лагерь вошли наши рыбаки. Впереди топал Игнат, радостно скалясь и с гордостью волоча за собой здоровенного бобра, а остальные тащили нанизанную на ивовые прутья рыбу. Но, едва шагнув вглубь лагеря, они замерли. Заметив тревожную суету и спешные сборы, ребята вмиг помрачнели. Растерянно озираясь, Игнат шагнул было в нашу с Лизой сторону, но я, поймав его взгляд, едва заметно мотнул головой: «Не сейчас».

Они так и остались бы топтаться в замешательстве, но тут их взял в оборот Кузьмич. Наш завхоз коршуном налетел на растерянных парней и сходу перехватил добычу, уже по-хозяйски по всей видимости прикидывая в уме, что из этого можно наспех приготовить прямо сейчас, а что пустить на сухпайки.

И в этот самый миг со стороны дальнего дозора, где тропа уходила в густой ельник, раздался условный свист. Два раза коротко, один длинно. Снова вернулись свои.

Мы с Лизой, напряженно переглянувшись, повернулись туда. Ветви чащи неохотно раздвинулись, впуская в лагерь две фигуры. Белый тут же сорвался с места и бросился к ним, а я почувствовал укол досады – это были бойцы не из нашей группы, это люди Белого.

С этими партизанами я был хорошо знаком – матерые, уже взрослые мужики Гришка Косой и Василь Жук. Они брели, с трудом поддерживая друг друга. Гришка выглядел жутко: половина лица представляла собой сплошную кровавую корку. Василь тяжело волочил ногу, судорожно зажимая рукой пропитанный кровью бок ватника.

Они рухнули на траву, не дойдя до нас и десятка шагов. Белый оказался рядом первым.

– Докладывай, – приказал он тоном, не терпящим отлагательств, хотя было видно, что мужикам нужен врач, а не допрос.

– Взяли… аптеку взяли… – Гришка закашлялся, глаза его безумно блуждали. – Товарищ командир… там облава была. С запада прут. Мы дважды на заслоны напарывались. Лес кишит ими.

– Состав? Оружие? Что с остальными? – рявкнул Лебедев, нависая над ранеными.

Мы с Лизой тоже подошли.

– Тьма их… – тяжело дыша, хрипло выдавил Гришка. – С собаками. На грузовиках до самой опушки подскочили. Идут цепью, плотно так. Всё шерстят. Митяя мы еще у брода потеряли… А потом уж туточки, верстах в четырех, опять напоролись. Пришлось рассыпаться. Мы с Василем в топь ушли, по самую шею в жиже сидели, покеда они с псами мимо шли… Остальные хлопцы погоню за собой утянули в сторону…

Я почувствовал, как по спине пополз холодок.

Наша группа нарвалась на немцев на востоке. Группа Белого – на западе.

Я медленно повернулся к Лизе. Она побледнела, ее рука инстинктивно поправила ремень трехлинейки. В ее глазах я прочитал ту же страшную догадку, что только что сформировалась в моей голове.

– Они берут болото в кольцо, – холодно сказала она.

Слова адресовались мне, так сказать, для «внутреннего пользования». Но были услышаны.

Белый мрачно оглядел нас, тяжело повел желваками и с глухой, бессильной досадой выругался сквозь зубы.

– Нас обложили. Вот и молодые уже это понимают, – процедил он, и голос его прозвучал глухо, как удар обухом по сырому дереву. – Если мы не уйдем прямо сейчас, к утру этот лагерь превратится в одну большую братскую могилу.

Лес вокруг, казалось, замер. Я глубоко вздохнул. Сердце тяжело колотилось в груди, разгоняя по венам адреналин.

– Не стоит паниковать, – твердо сказал я, встречаясь взглядом с командиром. – Но и утра ждать мы, разумеется, не будем. Нужно всё спланировать и уходить группами на заимки и временные базы, но первым делом – увести раненых, пока на это есть время.

Белый тяжело вздохнул и медленно кивнул. Лицо его в сгущающихся сумерках казалось осунувшимся и потемневшим от усталости.

Потом он обернулся к своим измотанным, чудом вырвавшимся из-под огня бойцам.

– Идите к Марии, – хрипло приказал он, и неожиданно в его суровом командирском тоне скользнула почти отцовская забота. – Пусть она вас перевяжет как следует. Отдохните, пока есть возможность. Через несколько часов выдвигаться, и идти придется быстро.

Гришка и Василь с усталой благодарностью кивнули. Тяжело припадая на ноги и поддерживая друг друга, они медленно засеменили в сторону санитарной землянки.

Проводив их долгим, мрачным взглядом, Белый снова взглянул на меня. Он мгновенно переключился в режим командира.

– Значит, поступим так, – произнес он. – Главная наша задача сейчас, кровь из носу, – обеспечить уход группы Лебедева. У него дети и пленные. Пойдут они медленно, наследить могут. Если немцы вычислят их направление и пустят по следу овчарок – все наши жертвы и усилия были зря. Поэтому весь отряд будет работать на их отвлечение.

Он посмотрел в сторону уходящих уже детей и госбезопасников. Недовольно так посмотрел, словно бы провожал гостей, которые слишком задержались.

Белый достал из кармана огрызок химического карандаша, машинально покрутил его в пальцах.

– Ушли и слава Богу. Баба с возу, кобыле… Впрочем, говорим о делах. Распределяемся так. Мария с тяжелыми уходит в болотный схрон, на сухой «остров», по воде, чтобы собаки след потеряли. Там у нас есть заранее подготовленная землянка с запасом провизии и медикаментов. Я с ударной группой оттягиваюсь на восток, идем на прорыв на соединение с гомельскими. Отряд «Большевик» и поболей будет и прокормят, если уж что. Ударим по немцу, плотно и нашумим. Гады должны решить, что это уходит ядро отряда, командование, и бросить все силы на наше преследование. Мы утянем их за собой подальше от маршрута эвакуации.

Командир нахмурился, раздумывая. Как опытный партизан, он знал, что для правдоподобности этого обмана мало.

– Но здесь, на базе, пустоту оставлять нельзя. Если передовые цепи фрицев войдут в пустой лагерь – сразу всё поймут и начнут прочесывать лес веером, – Белый говорил сухо, по-деловому. – Оставим заслон. Два пулеметных расчета из добровольцев. Разожгут костры поярче, создадут видимость, что отряд на месте. Подходы заминируют. Как только каратели сунутся – заслон принимает бой. Подержат их, сколько смогут, а потом начнут отходить в противоположную от беженцев сторону, огрызаясь и путая следы в трясине.

Он замолчал. Все мы понимали, что партизанская тактика жестока: те, кто остается в заслоне отвлекать на себя удар немецкой цепи, фактически жертвуют собой ради спасения безоружных. Намек может на меня? Вон как смотрит.

Белый тяжело сглотнул, стряхивая ненужные мысли. Он окинул всех присутствующих. Сам выражал образец уставшего человека, который может и выспался, и поел, и день просидел на одном месте. Но недели работы и напряжения, месяцы, и усталость согнать можно только таким же немалым временем ничегонеделания. А потом его пронзительный взгляд уперся в меня:

– А ты, Степан, как собираешься действовать?

Я на секунду задумался, выдерживая его взгляд. Белый, как старший, мог просто отдать жесткий приказ по субординации, нарезать нам задачу и отправить выполнять. Но он спрашивал. Я не вызвался тем самым добровольцем, которому предстояло умереть, но оттянуть на себя немцев. Почему? Так это бессмысленно. Героизм хорош только когда он исключительно продуман, когда выполнил все задачи, но остался живой. Ну или когда вовсе безвыходная ситуация и нужно спасти другие жизни ценой своей. А тут…

– Сперва… товарищ командир. Заминировать – да. Но оставлять смертников… а если они еще будут знать, где другие заимки отряда, – сказал я.

– Яйцо тут куриц… петуха… нехрен учить меня. Сам ученый, – вызверился Белый.

Но было видно, что он принял мои доводы. Может быть еще и подумает, да не станет подставлять бойцов. А в целом, как я чувствовал, у нас уже не было прежнего недоверия – теперь в нем явно проскальзывало уважение командира к командиру, к человеку, который делом доказал свою состоятельность. А может, в Белом говорил еще и опытный тактик, которому просто интересно, какое решение предложу я? Очередная негласная проверка, желание посмотреть, как работает голова подчиненного командира в критической ситуации, когда счет идет на минуты.

Ответить я не успел. В этот момент из-за деревьев вынырнул Кузьмич. Лицо завхоза пошло багровыми пятнами, он шумно и возмущенно фыркнул, резко мотнув головой. Пальцы его вцепились в край застиранной гимнастерки – Кузьмич явно из последних сил сдерживался, чтобы не начать ругаться матом в голос.

– Товарищ командир, – раздраженно начал он, обращаясь к Белому, всего на миг его угрюмый, полный негодования взгляд метнулся и на меня. – Беда с припасами. Все, приехали! Лебедев под своих почти всё подчистую выгреб! – голос Кузьмича всё-таки дрогнул от обиды за отряд. – Ящик тушенки немецкой осталось на всех! Муки – на самом донышке мешка, только по сусекам поскрести. Крупы – ни грамма. Все что Степана ребятня принесла и то забрали! Я всё понимаю, там дети… Но если мы сейчас еду не добудем, к завтрашнему вечеру бойцам жрать будет нечего. А на голодный желудок по болотам от собак не набегаешься!

– Вот мля… одна напасть за другой… – казалось, что Белый вот-вот начнет истерить.

– Решение есть, – поспешил я заверить командира отряда.

Глава 23

Лес между Рогачевым и Жлобиным

30 мая 1942 год

– Значит, за коровами идти придется в любом случае, – спокойно констатировал я, прерывая причитания завхоза. – Без мяса мы этот переход не вытянем.

– Если мясо своим ходом не пойдет, демаскируя нас и замедляя, то нужно мясо переработать. А корову под нож? Да еще и ту, что молоко дает? – ответ командира бригады, если уже считать отряд Белого бригадой, был полон скепсиса.

Я повернулся к нему, не стал ударяться в подробности, что можно сделать с коровами, которых еще и нет к тому же в наличии. Да что угодно. Но ответил я на другой его недавний вопрос:

– Мы тоже разделимся, – я кивнул в сторону темнеющего леса. – Дед Макар уводит мой основной костяк в Малинник, на старую стоянку. Так я назвал место, оно идеально подходит для стоянки и находится рядом с Денисовкой. Обустраивают там новую базу, готовят лежки. А я беру Лизу, Игната и Мартына, и мы идем на перехват коровьего стада. Разживемся мясом – половину заложим в тайник у Горелого пня, это для твоих. Остальное утащим своим.

– Как?

– Засолим в бочках. Солонина! Или еще как. Разве дед Макар не сладит, что сделать с мясом? – ответил я.

– Этот сладит…

Белый смерил меня цепким взглядом, на секунду прикрыл глаза, прокручивая в голове карту местности, и коротко кивнул:

– У Горелого пня? Годится. Только смотрите, кровью не наследите, когда туши потрошить будете. Овчарки мигом почуют. Если немцы прижмут плотно – бросайте мясо и отходите к топям, людей из-за жратвы не клади.

– Сделаем, – кивнул я.

В этот момент к нам подошла Марыся. Рукава застиранной гимнастерки закатаны по локоть, на ткани темнеют въевшиеся и свежие пятна крови. Она дернула плечом, поправляя ремень сумки – видно, что трофейные медикаменты уже получены и плотно уложены. Судя по всему, она стояла неподалеку и невольно подслушала наш разговор. Лицо, и без того худое, казалось еще более осунувшимся.

– Владимир Александрович, – резко начала она, не тратя времени на политесы. – Раз мы с ранеными снимаемся, мне помощь нужна. У меня пятеро тяжелых, кто сам идти не может. Бинты, мази, травы, морфий – всё собрано. Но в болотный схрон я их на своем горбу не утащу. Мне нужны здоровые мужики для носилок. Человек шесть-восемь минимум, чтобы меняться по пути.

Белый явно хотел было грязно выругаться, но сдержался – негоже при женщине крыть матом. Он лишь прошипел что-то сквозь зубы и устало потер переносицу. Людей катастрофически не хватало на все задачи.

– У меня ударная группа идет на прорыв, налегке и быстро, – отрезал он. – В заслоне остаются, по сути, смертники…

Сказав это, он на долю секунды застыл, будто сам испугавшись резкости и необратимости такого страшного слова.

– Отдать тебе бойцов – значит ослабить удар.

Марыся пошатнулась, словно от пощечины. Невидящим взглядом она уставилась на Белого.

– Что прикажете, командир? – голос ее задрожал, но лицо стало только жестче, превратившись в каменную маску. – Оставляем тяжелых здесь? Пусть умрут⁈

Взгляд Белого сделался почти бешеным от бессилия и тяжести выбора. Тут в разговор вклинился я.

– Далеко туда идти? – спросил я, глядя на Белого.

Он с трудом выдохнул, загоняя гнев внутрь:

– Недалеко. С ранеными на носилках – часа три-четыре ходу. Обратно налегке за два можно обернуться. Часов шесть на всё про всё.

Я быстро прикинул в уме расклад. До вечера еще оставалось время, но тянуть было нельзя. Вдобавок, я всё ещё ждал возвращения наших – они должны были вот-вот подойти со второй партией трофеев. Уходить насовсем мы пока не могли.

– Сделаем так, – принял я решение. – Я дам своих людей и сам пойду. Возьмем носилки, проводим вас до сухого «острова» и переправим тяжелых. Белый говорит, шесть часов туда-обратно? Как раз к ночи вернемся в лагерь.

Белый посмотрел на меня, прикидывая по времени, и напряженное лицо его слегка разгладилось. Этот вариант решал проблему и не ломал общий план.

– А уже ночью, когда будем сниматься всем лагерем, – закончил я мысль, – разделимся окончательно. Дед Макар уведет моих на базу, а мы двинем за коровами. Заодно и следы запутаем.

– Добро, – Белый задумчиво окинул взглядом отряд, глядя, как бойцы Лебедева уже разбивают детей на группы, а затем повернулся к Марысе. – Слышала? Сортируй своих.

Марыся напряглась, вскинув на него усталые глаза.

– Тяжелых забираешь с собой на остров, – командовал Белый, глядя ей в глаза. – Дам тебе двух бойцов для охраны. Там на временной базе пересидите, пока всё не утихнет. А те, кто сам на ногах стоит и винтовку держать может, уйдут на другую базу.

– Но им тоже нужен постоянный присмотр… – попыталась возразить она.

– Сами как-нибудь за собой присмотрят! – жестко перебил ее командир. – Разорваться ты не можешь, так что на тебе остаются только тяжелые. С лежачими мы на прорыв тем более не пройдем. Мы ляжем все и их угробим. Обуза мне сейчас не нужна, не вытянем.

Марыся на секунду прикрыла глаза, проглатывая эти горькие, но абсолютно справедливые слова, и молча кивнула.

– Вот и лады, – Белый обвел нас тяжелым взглядом. – Значит так… Времени в обрез. Тяжелых – на носилки, и ходу прямо сейчас, пока не стемнело. Заслону – ночью костры жечь поярче, пусть имитируют стоянку. Остальные готовятся. Ударная группа идет на прорыв на рассвете. Время пошло!

Белый круто развернулся и зашагал по лагерю, на ходу раздавая приказы. Воздух мгновенно наполнился тревожной, лихорадочной суетой сборов.

Гром, чутко уловив всеобщее напряжение, беспокойно закрутился под ногами собирающихся. Кто-то из бойцов раздраженно прикрикнул:

– Да иди ты уже, безобразник! – отодвигая в сторону пса ногой. – С ног же собьешь!

– Гром! Ко мне! – мгновенное скомандовал я.

Пес навострил уши, замер и отыскав меня взглядом торопливо засеменил ко мне. Прижался к ноге, тоскливо заскулил, словно ища поддержки. Я потрепал его за ухом, сказав:

– Знаю, дружок. Но мешаться нельзя.

В этот миг я заметил Нину с Мартыном – они что-то обсуждали, встревоженно поглядывая на нас. Пёс тоже обратил на них внимание, а затем стремглав метнулся в сторону Мартына. Неугомонный.

Лиза коснулась моего локтя, привлекая внимание:

– Я пойду с тобой. Помогу нести раненых, – решительно заявила она.

– Куда тебе? – я усмехнулся, покачал головой, останавливая ее порыв, слегка коснулся ее руки и добавил: – Ты сама еще раненая. И мне ты живой нужна. Так что останешься здесь, принимай командование и готовь наш отряд к выходу. Кого можно взять из наших на переброс?

Лиза нахмурилась, быстро прикидывая расклад.

– Мартына бери, он уже вроде не хромает, – деловито ответила она. – И еще ребят из новобранцев, покрепче. Игната, к примеру, крепкий парень. Из наших «старичков» после вчерашнего перехода брать особо некого, все сами еле ноги волочат.

Я кивнул. На миг наши взгляды встретились. Лиза едва не поддалась порыву прильнуть ко мне, но резко одёрнула себя и заозиралась – не заметил ли кто этой внезапной слабости. В ответ я чуть сильнее сжал её ладонь, без слов разделяя её чувства. Она смущенно поправила выбившуюся из-за уха прядь волос и опустила глаза, едва заметно улыбнувшись.

Бойцы Лебедева уже увели в сгущающийся сумрак первые группы детей. Малыши шли неуверенно, пугаясь чернеющей впереди неизвестности. Они то и дело со страхом оглядывались на лагерь, словно цепляясь взглядами за последнее безопасное место, ища помощи и защиты. Ребята постарше шагали иначе – хмуро и сосредоточенно. В их взглядах уже нет наивности, только суровое понимание того, какой невероятно долгий, тяжелый и полный опасностей путь им предстоит.

Но, глядя на то, как их маленькие силуэты растворяются в спасительной тени деревьев, я чувствовал внутри невероятный душевный подъем. К горлу подкатывал горячий, щемящий ком. Я отчаянно и искренне верил, что большинство из них обязательно дойдет к нашим. Они будут в безопасности, они выживут. И когда эта проклятая война закончится, у них будет настоящая жизнь. Они вырастут, заведут свои семьи, будут любить, смеяться и смотреть в мирное небо.

Значит, всё это не зря. Мы сумели вырвать, буквально выгрызть для них эту жизнь из лап смерти. Смогли обмануть неумолимый ход вещей, перехитрить само прошлое, подарив им будущее. От одной этой мысли на душе становилось светлее.

Но времени на долгие сборы действительно не было ни у них, ни у нас.

Возле санитарной землянки уже вовсю распоряжалась Марыся. Собрались бойцы Белого – под её четким руководством они осторожно перекладывали раненых на носилки.

– Я скоро вернусь, – негромко пообещал я Лизе.

Она едва заметно качнула головой, нехотя отпуская мою ладонь. Я же поспешил партизанам на помощь.

Мы быстро взялись за дело, укладывая тяжелораненых. Я подозвал Мартына, вскоре к нам подключился и Игнат. Действовали споро и слаженно, так что со сборами закончили довольно быстро.

Перед самым выходом я заметил, как прощаются Марыся с Ниной. За это недолгое, но тяжелое время девчата крепко сдружились. Марыся, по своему обыкновению, старалась держать лицо: сдвинула брови и смотрела сурово, хотя в глазах её плескалась неподдельная сестринская теплота.

– Ты мне там смотри, уши не развешивай! – строго напутствовала она Нину, поправляя воротник её телогрейки. – За ранеными следи в оба, глаз не спускай. И сама под пули не лезь, дурёха, геройствовать не вздумай. Сбереги себя, поняла? А там гляди и свидимся.

Голос её вдруг дрогнул. Нина, шмыгнув носом, часто закивала и порывисто обняла Марысю, уткнувшись ей в плечо. Та на мгновение крепко прижала к себе подругу, тяжело вздохнула и, похлопав её по спине, отстранилась, возвращая себе привычный деловой вид.

Всё было готово. Мы аккуратно подняли носилки и, стараясь ступать как можно ровнее, дабы сильно не тревожить раны переправляемых, двинулись в путь.

Впереди шел щуплый боец из отряда Белого – он знал путь к сухому острову. Идти по болоту с тяжелой ношей было сущим адом. Кругом расстилалась лишь гнилая, булькающая топь. Ноги то и дело вязли по колено в чавкающей торфяной жиже. Скрытые под мутной водой скользкие корни норовили подставить подножку, а над головой гудящим роем вилась злая мошкара. Мелкие твари так и норовили залететь то в рот, то в нос, то в уши. Лицо зудело, нещадно хотелось отмахнуться от назойливого гнуса, но руки были намертво заняты носилками. Поэтому мы продвигались медленно, то и дело отплевываясь, тихо ругаясь и стараясь ступать строго по следу за проводником.

Нам с Мартыном досталось нести тяжелораненного – здоровенного, грузного мужика. Ранило его серьезно, он потерял слишком много крови и так и не пришел в себя. Грудь его была туго перебинтована, сквозь плотную повязку кое-где проступали потемневшие бурые пятна. Лицо бойца заострилось и побледнело, казалось будто и неживого человека уже тащим. И только его натужное, хриплое дыхание выдавало, с каким трудом он цепляется за жизнь.

Мартын, шагавший впереди, то и дело оборачивался. По его напряженному лицу и суетливому взгляду было ясно: он отчаянно хочет что-то сказать, что-то грызет его изнутри. Но каждый раз, встречаясь со мной глазами, он лишь тяжело сглатывал и снова отворачивался. То ли стеснялся заговорить при остальных, то ли справедливо рассудил, что сейчас, когда каждый шаг дается с таким нечеловеческим трудом, время для откровенных разговоров самое неподходящее.

Каждый шорох в лесу, каждый хруст сухой ветки заставлял нас вздрагивать и замирать. Казалось, что немцы уже дышат в затылок, что вот-вот из зарослей ударят автоматные очереди. Но проводник уверенно вел нас какими-то немыслимыми, скрытыми под черной водой тропами, уводя всё дальше от основной базы.

Наконец, когда окончательно стемнело, мы вышли на сухой, густо заросший кустарником «остров». Здесь, под корнями старого дуба, действительно оказалась добротная, хорошо замаскированная землянка. Мы аккуратно сгрузили раненых. Я коротко попрощался с Марысей и с бойцами из группы Лебедева.

Обратный путь налегке дался куда быстрее. Ноги уже не вязли в трясине, да и дышалось свободнее без тяжелых носилок. По дороге я решил ввести Мартына и Игната в курс дела.

– Слушайте сюда, орлы, – вполголоса начал я, аккуратно ступая по мшистой тропе. – Дело у нас намечается серьезное. Как вернемся, долго отдыхать не придется. Пойдем коров уводить. Вернее, всех мы уводить конечно не будем. Это много шума, да и не угоним. А вот двух-трех это вполне. Прямо на месте по-тихому вальнем и мясо заберем. Немцы стадо согнали, планируют в тыл отправлять, а нам в отряде жрать нечего. Риск большой, охранение там наверняка выставлено. Игнат, – я посмотрел на идущего рядом парня, – я знаю, ты в деревне рос, хозяйство и семью на себе тянул, когда отца не стало. Коров забивать умеешь? Справишься?

Игнат только хмыкнул, поправляя ремень винтовки на плече:

– Обижаешь, командир. Я и коров, и свиней валил. И забью, и выпотрошу, и освежую в лучшем виде. Рука набита, так что без проблем. Сделаем.

– Хорошо, – кивнул я. – Но учтите оба: охрана там наверняка злая. Если по-тихому не выйдет, может и в бой придётся вступить. К этому вы готовы?

В темноте было видно, как Игнат хищно подобрался, крепче перехватывая винтовку:

– А то! Я, командир, не только скотину резать горазд. Немцев валить – это мне только дай. Коров со свиньями могу, а фашистов – и подавно. Уж поверь, рука моя не дрогнет.

– Готовы, конечно! – горячо закивал Мартын. – Пусть только сунутся, мы им рога-то пообшибаем!

– Вот и отлично, – подытожил я. – План такой: подойдем скрытно, снимем часовых по-тихому, если выйдет. Пока вы с коровами разбираетесь, мы с Лизой на подстраховке. Берем мясо и быстро отходим к нашим секретам.

Какое-то время шли молча, вслушиваясь в звуки ночного леса. Я скосил глаза на вышагивающего рядом Мартына.

– Слушай, братец, – негромко позвал я. – А ты ведь там, на болоте, когда мы раненого тащили, всё оборачивался, да оборачивался. Сказать что-то хотел, да мялся. Что стряслось-то? Какой-то ты не такой… И словно что болит, а не признаешься.

Парень споткнулся на ровном месте, шумно выдохнул и смущенно потер шею.

– Да… это… заметил, значит… – пробормотал он, явно подбирая слова. – Да такое дело… пустяковое, в общем. Просто посоветоваться хотел. Ты же постарше, поопытнее в этих делах… житейских.