Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Лебедев действовал с профессиональной неторопливостью. Тонкие, цепкие пальцы особиста аккуратно, чтобы не звякнуть, сгребли со стола небольшую потертую жестяную коробочку из-под монпансье. Внутри, переложенные ватой, тускло поблескивали медные гильзы капсюлей-детонаторов. Свободной рукой он подцепил бухту просмоленного бикфордова шнура, пахнущего дегтем, и коротким, жестким кивком указал мне на угол землянки. Там, у самых нар, лежал тяжелый, оплывший вещмешок, из которого выпирали угловатые формы серых шашек.

– Бери тол, – глухо бросил Лебедев. – Идем на воздух. Покажу, с какой стороны к этой дуре подходить, чтоб самому без рук не остаться, а заодно и нас здесь не положить.

Я нагнулся, ухватил грубую ткань мешка. Он оказался неожиданно тяжелым, килограммов на пятнадцать, и эта мертвая, концентрированная тяжесть холодом отдалась в плече.

Мы вышли из землянки, откинув тяжелый полог плащ-палатки. После полумрака и спертого воздуха блиндажа, густо пропитанного кислым запахом махорки, немытых тел и сырой земли, лесной ветер ударил в лицо, показавшись невероятно, до одури свежим.

Я глубоко втянул носом воздух. В лагере монотонно пульсировала привычная партизанская жизнь: где-то в подлеске негромко, вполголоса переговаривались дозорные, от дальних шалашей тянуло сизым, стелющимся по земле дымком сырых дров.

Белый вместе с командиром отряда «За Родину» остались в блиндаже, склонившись над затертой картой – они уже кроили штабные дела и прикидывали пути отхода. А у нас с Лебедевым задача была куда более насущной. Хотя главной задачей было то, чтобы я не показывал свои знания, и что они, я почти в этом уверен, не менее практичные, чем у Лебедева.

Я закинул лямки мешка на плечо, стараясь ступать мягко, без рывков, и пошел следом за майором. Лебедев двигался поразительно осторожно, словно ступал по тонкому льду. Жестянку с детонаторами он нес перед собой двумя руками, бережно, как хрустальную святыню.

– С детонаторами в полутьме землянки возиться – дураков нет, – не оборачиваясь, хмуро процедил он. Голос его звучал глухо, тонув в шуме сосен. – Одно неловкое движение, чиркнешь не там, где надо, и от нас только воронка останется да обгорелые бревна и кости. Это дело, боец, дневной свет любит. Тишину, ясную голову и спокойствие. Суеты эта смерть не прощает.

Мы миновали крайние заслоны и отошли подальше от стоянки, вглубь леса, где деревья росли гуще, образуя естественную преграду. У широкого, потемневшего от времени и непогоды пня Лебедев остановился. Он плавно опустился на одно колено и медленно поставил жестяную коробку на ровный, как стол, срез дерева. Затем выпрямился, заложил руки за спину и обернулся ко мне.

Его тяжелый, буравящий взгляд, лишенный всяких эмоций – остановился на моем лице. Лебедев молчал несколько долгих секунд. Было физически ощутимо, как в его голове щелкают невидимые счеты. Он прикидывал мои шансы. Оценивал, потяну ли я один такую специфическую, ювелирную задачу под огнем или в ночной слепоте. Видимо, придя к каким-то своим, сугубо прагматичным выводам, особист едва заметно нахмурился, и складка между его бровей стала глубже.

– Зови Елизавету, – сухим тоном, не терпящим возражений, бросил он. – Пусть тоже смотрит. Вдвоем быстрее ухватите суть. Да и подстраховать на путях будет кому… если тебя заденет, или если что-то пойдет не так. Заряд должен сработать в любом случае. Хоть сдохни там, но задачу выполни. Или ты пустозвон?

Это он меня так «на слабо» хочет взять? Как с ребенком. Ей-богу.

Но смысл его слов был предельно ясен: если меня убьют до того, как я подожгу шнур, это должна будет сделать она.

Я коротко кивнул, скинул тяжелый мешок у корней пня и поискал Лизу взглядом. Искать долго не пришлось. Она сидела метрах в тридцати костра, рядом с молодыми партизанами – Михасем и Максимкой. На ее коленях лежал разобранный трофейный МР-40. Лиза деловито, привычными, отточенными движениями протирала затвор промасленной ветошью. Металл тускло поблескивал в ее тонких, но сильных руках.

«Моя женщина… мой автомат начищает! Хозяюшка…» – подумал я.

Словно почувствовав на себе мой тяжелый взгляд, она мгновенно замерла и подняла голову. Наши глаза встретились. На ее губах мелькнула было едва заметная, теплая, почти домашняя улыбка, но, наткнувшись на мое окаменевшее, сосредоточенное лицо, Лиза тут же изменилась. Улыбка стерлась, а взгляд моментально стал цепким и колючим. Мгновенно настороженным взглядом профессионального диверсанта, почуявшего тревогу. И как это в ней сочетается? Казалось, что такие противоположные эмоции, чувства, проявления оных? Удивительная женщина, возможная только в такое страшное время.

Коротко бросив что-то пацанам, она с легким щелчком вогнала затвор на место, отложила автомат на плащ-палатку и быстрым, пружинящим шагом направилась ко мне.

– Идем. Лебедев зовет, – негромко сказал я, перехватывая ее на полпути. – Инструктаж будет проводить. Практический. Задание у нас.

В глазах Лизы мелькнул острый, живой интерес, тут же погашенный ледяной профессиональной отстраненностью. Она поравнялась со мной, мы пошли плечом к плечу.

– Что за задание? – так же тихо, почти одними губами спросила она.

– Надо под откос пустить эшелон. Сегодня выходим к железке, – ответил я, глядя прямо перед собой, и кивнул в сторону маячившей впереди фигуры особиста. Лебедев уже расстелил на пне чистую тряпицу и выкладывал на нее свой смертоносный инвентарь.

Лиза помрачнела. Она мгновенно переварила информацию. Вот только секунду назад улыбалась мне, как может только влюбленная девчонка, заискивающе, ожидая ответной улыбки. А теперь она строгая, сильная, неприступная воительница. Удивительно!

– Со взрывчаткой я, конечно, дело имела, – вполголоса проговорила она, не сводя сузившихся глаз со спины Лебедева. – Нас в разведшколе основательно натаскивали. Расчет зарядов, привязка, минирование полотна…

– Да, это понятно, – я чуть замедлил шаг, чтобы нас не было слышно, и повернул к ней голову. – Только там, в школе, у тебя был новенький заводской тротил. А здесь – выварка из неразорвавшихся немецких бомб. Кустарное литье.

Лиза споткнулась, на миг застыла и тяжело, сквозь зубы, выдохнула:

– Твою мать… Да уж.

– Вот именно, – мрачно подтвердил я. – У таких зарядов свои, подлые особенности. Смесь грязная, может потечь. Гнезда под детонаторы хлопцы ковыряли ножами да сверлами, криво. Чуть перекосишь капсюль, чуть сильнее вдавишь…

– Раз сам Лебедев берется показывать, значит, дело дрянь. Особенности есть. Ну, ладно, пошли. Чему быть, того не миновать.

Я мысленно был с ней абсолютно согласен. Одно дело – штатная, желтоватая заводская шашка с идеальной, выверенной резьбой под запал, где всё стандартно, предсказуемо и безопасно, пока не выдернешь чеку. И совсем другое – эти плотные, крошащиеся серые бруски, отлитые чумазыми партизанами в консервных банках на лесном костре. Капсюль в них входил туго, иногда заедал, и крепить его нужно было по-особому, с дьявольской осторожностью. У такого самодельного боеприпаса всегда был свой паршивый норов, о котором не писали ни в одном саперном уставе.

Мы подошли к пню. Лебедев не сказал ни слова приветствия. Он лишь коротко, тяжело взглянул на Лизу из-под нависших бровей и, убедившись, что мы оба смотрим во все глаза, сразу перешел к делу.

– Смотрите внимательно, повторять не стану. От этого зависит не только операция, но и ваши жизни, – ровно начал Лебедев, склоняясь над пнем.

Он взял серый брусок тола. Вблизи было хорошо видно, какой он кустарный: поверхность пористая, шершавая. Гнездо под детонатор зияло неровными краями – сверлили явно тупым инструментом на скорую руку.

– Дело это суеты не терпит. Потому нужно прикрытие, которому доверяешь. И внимание только на заряд, словно больше ничего, ни германца, ни кого не существует, – Лебедев покрутил шашку в пальцах. – Это понятно?

– Да, – решительно сказал я.

– Вот это в тебе меня и поражает… твое «да», которому хочешь верить, – сказал он, потом продолжил инструктаж: – Заряд закладываем строго под подошву рельса, в самый стык. Подушку из щебня придется раскидывать голыми руками. Земля может быть дебелой, камни в нее впаяны, но саперными лопатками там звенеть нельзя. Услышат – накроют пулеметами до того, как шнур запалишь. Немцы зачастую пускают в опасных местах вперед проверки.

Он сложил два бруска вместе, выровнял их грани. Достал из кармана моток жесткого шпагата и отмерил кусок черного бикфордова шнура.

– Между шашками пойдет капсюль. К нему крепим шнур. Резать его – только под острым углом, – Лебедев достал нож и коротко, наискось чиркнул по шнуру, обнажив пороховую сердцевину. – Чтобы искра от спички гарантированно пошла внутрь. Зажгли – и сразу отходите. У вас будет около минуты. Хватит, чтобы скатиться с насыпи в кусты и вжаться в землю, пока паровоз не потащит вагоны под откос.

Я стоял чуть сбоку, следя за его движениями и делая вид, что старательно впитываю эту смертоносную науку. Даже чуть нахмурился – типичный внимательный новичок. Но внутри всё было иначе. Тело помнило. Мышечная память уже отзывалась на запах тола и смолы. Обжимка, укладка, фиксация – физика процесса не изменилась за десятилетия. Разве что здесь всё приходилось делать по старинке, без удобного пластида и современных электродетонаторов.

Лиза же смотрела на пень, не отрываясь. Она чуть подалась вперед, закусив губу.

– Товарищ майор, разрешите вопрос. – Давай, – кивнул Лебедев. – Эшелоны груженые идут тяжелые, на скорости. Вибрация по рельсам бьет такая, что земля за полкилометра ходит. Эта самоделка от тряски не расползется? В разведшколе нас учили клиньями деревянными заряды в стыке фиксировать.

Лебедев вскинул на нее одобрительный взгляд.

– Грамотно учили. Только здесь, сержант Сабурова, темно будет, хоть глаз выколи. Клинья стругать и подбивать под носом у патруля времени нет. Делаем проще, – он ловко перекинул шпагат вокруг сложенных шашек. – Вяжем внатяг. Обычная «восьмерка». Держит намертво, никакая вибрация не стряхнет. Понятно?

– Понятно, – серьезно кивнула Лиза.

– Ну, раз понятно… – Лебедев вдруг остановился. Он быстро, в несколько движений распустил узел, раздвинул шашки и сгреб всё это поближе ко мне. Прищурился: – А ну-ка, командир, покажи, как ты усвоил. На сухую, без капсюля. Представь, что вот этот толстый корень – твой рельс. Давай. Время пошло.

Лиза с легким сомнением покосилась на меня – всё-таки диверсионной подготовки у обычных строевых командиров не предполагалось. Но я уже шагнул к пню.

Это была ошибка, которую я осознал лишь секундой позже. Мозг еще контролировал «легенду», а руки уже сработали на вбитом годами тренировок автоматизме. Пальцы перехватили шершавые бруски тола, плотно прижали их к изгибу корня. Левая рука накинула петлю шпагата, правая перехватила конец, жестко стянула крест-накрест. Замок. Идеальная, туго звенящая «восьмерка». Затем я перехватил шнур, в два коротких движения сымитировал установку детонатора в кривое гнездо, чтобы он не болтался, и выпрямился.

– Готово. Заложил, затянул, шнур вывел, – спокойно доложил я, отряхивая ладони. – Дальше спичка и отход.

Повисла тишина. Лиза смотрела на мои руки с явным удивлением. Лебедев молчал. Он опустил взгляд на пень, рассматривая плотно, без единого зазора стянутые шашки. Затем медленно перевел тяжелые, немигающие глаза на меня.

Обычный человек порадовался бы способному бойцу. Майор увидел несостыковку.

– Нихера себе… – негромко протянул Лебедев. В его голосе не было ни капли восхищения. Только холодный, цепкий интерес. – Лихо у тебя выходит. Как по уставу. Узел стянул так, будто не первый год на перегонах составы жжешь. Ни заминки, ни лишнего движения. Надо же, какой сообразительный… С одного взгляда суть ухватил. Нет… ты словно и не тот, за кого себя выдаешь.

– А кем могу быть, товарищ майор? – я сделал удивленное выражение лица, словно бы даже чуть обиженное, какое должно было быть у подростка после таких слов майора Лебедева.

– То-то и оно, что понять не могу. Ну только что ты какой особенный, понятливый шибко… Пусть будет так, – сказал он.

– Вы же сами только что всё в деталях показали, – я пожал плечами, стараясь маскировать свою промашку под крестьянскую простоватость. Даже ладони друг о друга отряхнул. – Глазомер у меня хороший, руки к инструменту с малолетства привычные. Чего тут не запомнить-то? Вроде не бином Ньютона.

Лебедев хмыкнул. Этот короткий звук не означал ни согласия, ни доверия. Особист просто отложил свои подозрения в долгий ящик – до лучших времен. Он начал неторопливо, с пугающей аккуратностью прятать капсюли обратно в жестянку, а серые бруски заворачивать в промасленную ветошь.

– Ну-ну. Глазомер – это хорошо, – проворчал он себе под нос, убирая тяжелый сверток в выцветший сидор. – Только на путях, командир, тугодумы и самородки-растяпы долго не живут. Ладно, считайте, что теорию сдали.

Лебедев поднялся, рывком затянул горловину вещмешка и, глядя на меня холодными, немигающими глазами, перешел на сухой, официальный тон:

– Собирайте отряд. Зайдите к Белому, возьмите всё, что положено: патроны, сухпай на несколько дней, аптечку. Может, ещё кого из бойцов в помощь выделит – это уж как он сам решит. Но детей, совсем уж малых, не берите. Не детский сад на прогулку выводите.

– Мы это и сами понимаем, товарищ майор, – спокойно, выдержав его взгляд, ответил я.

Лебедев коротко кивнул, принимая ответ:

– Хорошо. Выходите ближе к вечеру, чтобы к путям по темноте подойти. Тарасов даст проводника до телеги, а дальше сами. Сделали дело, задачу выполнили – и сразу в лес. Геройствовать не надо, если трофеев взять не выйдет. Живые нужнее. Вопросы есть? Нет… о трофеях даже не думать!

Вопросов не было. Я молча проводил его взглядом – майор ушёл твёрдым, размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, будто для него эшелон уже летел под откос.

Я обернулся к Лизе. Она стояла рядом, всё ещё хмурясь после сцены у пня.

– Собирай наших, – тихо сказал я. – Решим, кто идёт.

Она без лишних слов кивнула и растворилась среди деревьев.

Через четверть часа мы собрались на краю лагеря, там, где сосны стояли стеной, отсекая лишние уши. Воздух здесь был густым, плотным, остро пах смолой, прелой хвоей и сырой землей. Деревья гасили звуки, и даже шаги звучали глухо.

Мой отряд подтягивался по одному. Разношерстная, нелепая для мирного времени команда.

Аким прибежал первым. Уже отмытый от лесной грязи, переодетый, но следы недавнего возвращения буквально горели на его лице: на щеке багровела свежая ссадина, лоб пересекали глубокие царапины, щедро, в два слоя замазанные йодом. Но смотрел он на меня с таким отчаянным рвением, будто готов был бежать взрывать рельсы прямо сейчас, без тола, голыми руками. В этом блестящем, упрямом мальчишеском взгляде было столько решимости, что у меня защемило сердце. Как же страшно быстро они здесь взрослеют… Кажется, ещё вчера я нес его, хныкающего, на руках, а теперь этот пацан рвется в самое пекло.

Роза стояла чуть поодаль, нахохлившись в не по размеру большой куртке. Она задумчиво прикусила губу, но во взгляде, устремленном на меня, читалась тихая, женская готовность сделать то, что должно.

Мартын, как всегда, не терял времени даром: усевшись на замшелый чурбак, он сосредоточенно, насупившись, наматывал ржавую проволоку на какую-то деревянную заготовку.

Рядом примостились младшие – Тарас и Микула. Они вяло переговаривались, то и дело нервно зевая и с опаской косясь на старших. Микула то и дело втягивал голову в плечи, будто уже чувствовал спиной ночной холод железнодорожной насыпи. Тарас, заметив его маневр, испуганно покосился на товарища и быстро отвёл глаза, пряча собственную тревогу.

Михась стоял у сосны, небрежно привалившись плечом к стволу. На его губах блуждала легкая, показная усмешка, но глаза оставались цепкими и серьезными. Максимка сидел на корточках неподалеку, меланхолично жевал травинку и поглядывал на всех с ленивым, но внимательным любопытством.

Только Гром нарушал напряженную тишину. Пес беспокойно крутился между ног, то и дело тыкаясь влажным носом в чьи-то колени. Он словно пересчитывал свою стаю, проверяя, все ли на месте перед охотой. И эта простая собачья забота странным образом успокаивала.

Я шагнул в центр образовавшегося полукруга. Обвел ребят взглядом. Разговоры тут же стихли, никто больше не шевелился. Казалось, даже ветер в кронах сосен замер в ожидании.

– Задание у нас, – мой голос прозвучал глухо и ровно. – Выдвигаемся к железной дороге. Нужно пустить под откос немецкий эшелон. Взрывчатку нам выдали. Если повезет и охрана будет слабой, заодно разживемся трофеями.

Глава 5

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Я замолчал, глядя в эти юные, напряженные лица, ждущие моей команды. Где-то внутри шевельнулось гадкое, тяжелое чувство. Конечно же, я не стал им говорить главную, самую паршивую часть правды. Не сказал, что наш подрыв – это всего лишь отвлекающий маневр. Что мы идем шуметь и вызывать огонь на себя. Просто чтобы дать уйти основным силам.

Отряд Белого, насколько я знаю, только на заре своего становления осенью 1941 года пускал под откос поезд. Не пришло еще время так называемых «рельсовых войн». Так что к такому ЧП немцы должны стянуть немало сил. Разведка же полагает, что во всем регионе, в трех районах, соберется не больше полка тыловых войск. Ну и куча говн… полицаев. Так что расчет циничный, но верный. Красный Берег должен быть ослабленным.

Я ещё раз многозначительно обвёл взглядом отряд, задерживаясь на каждом, и с тяжелой мыслью взвесил, чьи жизни я сегодня рискну поставить на кон.

– Но идут далеко не все. Вся толпа нам там ни к чему, – произнёс я, специально понизив голос, чтобы успокоить тех, кто уже успел мысленно попрощаться с жизнью.

От этих коротких слов по рядам ребят будто прошел невидимый сквозняк. Я физически ощутил, как некоторые сразу расслабились. У них вмиг опустились плечи, расслабились лица, будто из них выдернули стержень напряжения. Они явно поняли, что их-то, малолеток, на такое дело точно не возьмут, и мерзнуть ночью под пулеметами у насыпи не придется.

Но Аким, чтоб его, неугомонный паршивец… Он вмиг вспыхнул. Аж на месте подпрыгнул, как ужаленный, будто только и ждал команды, чтобы первым рвануть сквозь чащу.

– Я пойду! Я уже отдохнул, я тихо умею, товарищ командир! Я ж прошлый раз… – затараторил он, грудью ломясь вперёд, словно одной своей отчаянной, мальчишеской верой мог пробить любую мою броню.

Я не сказал ни слова. Просто тяжело качнул головой и смерил его таким долгим, давящим взглядом, что Аким тут же осекся и прикусил язык. Но перегореть не перегорел – глаза у него так и бегали, лихорадочно блестя, а пальцы нервно сжимались и разжимались, будто он готов был хоть сейчас схватить дубину и бежать впереди паровоза, лично его сбивать с рельсов.

Я даже потратил немного времени, чтобы поиграть в гляделки с ним. Так, воспитательный момент.

Потом перевёл взгляд на деда Макара. Старик сидел чуть в стороне на поваленном стволе, хитро прищурившись, и с легкой усмешкой разглядывал нашу молодую поросль. Вид у него был бодрый, по-крестьянски кряжистый, но я-то, присмотревшись, видел, как он едва заметно кривится, когда неловко подается вперед. Недавнее ранение в плечо всё ещё давало о себе знать, дергая болью при каждом резком движении.

– Дед, – негромко обратился я к нему, обрывая повисшую тишину. – Ты как, готов с нами в ночь идти? Что плечо твое? Если не тянешь – руби прямо. Геройствовать тут не перед кем. Мы можем и одного Максимку взять, он парень глазастый, справится.

Макар мигом, по-молодецки вскочил с бревна, будто хотел одним этим рывком доказать, что пули, годы и хвори ему нипочём. Только вот левой рукой повел подозрительно плавно, бережно, чтобы лишний раз не тревожить рану. Широко усмехнулся в густые прокуренные усы и рубанул:

– А чаго гэта вы мяне списываеце, камандзир? Я яшчэ ого-го! Сам глядзи! – он с отчаянной бравадой притопнул тяжелым сапогом по земле. – Дык я ж хоць куды, Сцяпан! Я ж для таго и жыву, кабы па гэтым лесе хадзиць ды немца биць. Усё добра. Не впервой мне па таких дарогах повзаць. Не бойся, не падвяду. Да и гэта ж самае свята – чаго ж у зямлянцы киснуць, кали можна фашысцкия цягники пад адкос спускаць?

От его слов напряжение окончательно лопнуло. Ребята тихо, с облегчением прыснули, заулыбалась Лиза, да я и сам не смог удержать короткой улыбки.

Я помолчал секунду, внимательно глядя в его выцветшие, но живые глаза. За показной бравадой не было страха. Там была лишь упрямая, выкованная десятилетиями тяжелой жизни уверенность человека, который знает этот лес как свои пять пальцев, понимает, что такое война, и готов тянуть эту лямку до конца.

А еще, что старался спрятать этот старик, но я увидел… Он боится за нас. Считает детьми. И по всей видимости у него есть личная трагедия, которую дед скрывает.

– Ладно, – коротко кивнул я. – Тогда собирайся. Со мной идут Лиза, Михась, Максимка и дед Макар. Остальные сидят здесь, из лагеря ни ногой.

Слова повисли в густом воздухе, тяжёлые, холодные и окончательные. Лица невыбранных ребят мгновенно помрачнели. Настроение снова рухнуло. Кто-то покорно опустил голову, разглядывая носки сапог. Кто-то судорожно выдохнул.

Аким дёрнулся было вперёд, порываясь заспорить, но снова наткнулся на мой взгляд и сник. Молча осел на землю, подтянул острые колени к груди и тяжело, исподлобья уставился в одну точку.

Роза тоже обиженно зыркнула на меня из-под насупленных бровей, упрямо скрестила руки на груди и резко отвернулась. Но я успел заметить, как она быстро, воровато мазнула кулачком по щеке – то ли соринку смахивала, то ли злую девичью слезу отчаяния, что ее снова посчитали маленькой.

Мартын лишь крепко сжал челюсти, так что желваки заиграли, но промолчал. Прошлый опыт научил. Знал, что пока не готов: нога всё ещё подло ныла после прошлой вылазки, и он сам себе не простил бы, если бы застопорил отряд на отходе и в этот раз.

Гром, почувствовав повисшую над людьми тяжелую горечь, поднялся с земли, сел прямо передо мной, склонил ушастую голову набок и тихо, вопросительно заскулил. Пес не понимал, почему стая разделяется и почему от пацанов вдруг запахло обидой.

– Нет, дружок, – я присел на корточки и жестко потрепал его по густой, пахнущей псиной холке, глядя в умные, все понимающие глаза. – Ты на хозяйстве. Остаёшься ребят охранять. Ждите нас.

Гром слегка наклонил ушастую голову, словно и впрямь всё понял, и издал тихий, смиренный вздох. Пес у нас был ученый, но взрыв – это огонь, грохот и паника. Собачья психика могла не выдержать: рванется не туда, залает – и выдаст нас с головой. На задании тишина порой важнее автомата. Так что пусть остается на хозяйстве.

– Выступаем через три часа, – бросил я, обводя взглядом притихший отряд. – Собирайтесь. Остальные свободны. Занимайтесь подготовкой. Приду и спрошу, сколько отжимаетесь, как осваиваете арбалеты и пращи, винтовки.

И, не давая им времени на новые уговоры и жалобные взгляды, я круто развернулся и зашагал прочь. Я физически чувствовал, как в спину мне упираются их тяжелые, обиженные взгляды. Каждый из этих пацанов сейчас глотал свою собственную, горькую обиду, но мне оставалось лишь надеяться, что я выбрал тех, кто не сломается под настоящей тяжестью.

Мы с Лизой направились к штабному блиндажу Белого, чтобы выбить добро на пополнение скудных запасов. Но дойти не успели – командир отряда вынырнул из-за сосен нам навстречу, словно специально поджидал на тропе.

– Кого берешь? – спросил он сходу, без лишних предисловий.

Я коротко доложил:

– Идут Лизавета, дед Макар, Михась и Максимка. Пятеро. Думаю, для такой задачи управимся.

Белый задумчиво пожевал нижнюю губу. Взгляд его скользнул поверх моего плеча куда-то в сторону.

– А я, пожалуй, усилю твою группу. Дам еще одного бойца, – он небрежно кивнул туда, где у соседней землянки, привалившись плечом к бревенчатому накату, стоял Тимох Смугляк. Стоял со скрещенными на груди руками и откровенно сверлил нас наглым, хозяйским взглядом.

– Не уверен, что нам нужны люди со стороны, – ровно ответил я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

– Нужен, Степан, нужен, – безапелляционно отрезал Белый. – Парень он толковый, бесстрашный боец, да и пулемётчик хороший. Огневая мощь тебе лишней не будет.

Лиза было дернулась, как от удара. Она возмущенно вскинула голову, открыла было рот, чтобы выдать все, что думает об этом «усилении», но я перехватил ее за запястье. Одёрнул. Сам я промолчал, не мигая глядя Белому в глаза.

Тимох… Ну, конечно. Ежу было понятно, что этого хмыря к нам приставляют не ради огневой мощи. Белому и особисту Лебедеву нужны были свои глаза и уши в моем странном отряде. Классический соглядатай, который после операции доложит каждый наш шаг, каждую остановку и каждое сказанное слово.

Белый не отводил глаз. Ждал реакции. Проверял на вшивость.

– Добро, – медленно, процеживая слова, произнёс я. – Пусть идет с нами.

– Вот и лады, – лицо Белого чуть расслабилось, хотя глаза остались колючими. – Тогда дуйте к Сидоровичу под навес. Возьмите пару трофейных автоматов, патронов сколько унесете, гранат. К Марысе загляните, пусть бинтов и йода отсыплет. Ну и к Прохору, харчей на пару дней собрать. Короче, сами всё знаете.

– Добро, спасибо, – коротко кивнул я.

Белый еще раз смерил нас тяжелым взглядом, хлопнул меня по плечу – скорее для проформы, чем по-дружески – и, не оборачиваясь, зашагал к штабу. Мы остались стоять на тропе. Лиза тяжело выдохнула. От еле сдерживаемой ярости у нее раздувались ноздри, а кончики ушей предательски покраснели.

Она оглянулась и с силой вцепилась в мой рукав:

– Ты в своем уме⁈ Тимоха? Да я его лично пристрелю через пару километров пути, у меня рука не дрогнет!

– Уймись, – тихо, но жестко оборвал я, не давая ей распалиться. – Придётся потерпеть. Дорога длинная, может перевоспитаем в пути. А начнет борзеть… лес большой. Ночь темная. Заблудиться в болоте или шальную пулю в спину при отходе словить – дело нехитрое. Задание у нас не учебное. Всякое бывает.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом. В ее глазах злость медленно сменилась холодным, профессиональным пониманием. Она стиснула зубы и едва заметно кивнула – мол, приняла, разберемся по ситуации.

Я перевел взгляд. Белый как раз подошел к Тимохе. Командир наклонился и что-то коротко, вполголоса ему бросил. Тимоха в ответ плотоядно прищурился, криво усмехнулся и послал в нашу сторону надменный, торжествующий взгляд. А после утвердительно кивнул Белому.

Ну-ну. Пусть пока порадуется. Пусть скалит зубы, предвкушая, как будет строить нас в лесу. Он еще просто не понял, куда и с кем он вписался.

– Пошли, – кивнул я Лизе. – Заберём, что нам выделили, и на выход.

Мы быстро разошлись по делам. Я направился к навесу оружейника Сидоровича, Лиза – к Марысе за бинтами и ампулами, а Максимку я отправил к кашевару за пайком на дорогу. Время поджимало. Через час мы снова сошлись на краю лагеря. Рюкзаки уже оттягивали плечи, подсумки привычно тяжелили ремни.

Тимох уже ждал нас. Он стоял у потухшего костра, вальяжно привалившись к стволу дерева, и не скрывал самодовольной, нагловатой усмешки. Смотрел на нас свысока, явно наслаждаясь своим особым положением. Лиза замерла поодаль, с каменным лицом уставившись в лес, будто Тимоха для неё не существовало вовсе.

Михась, опустив на землю тяжелый вещмешок со взрывчаткой, мрачно смерил «новичка» взглядом. Он уже догадался, что он к нам приставлен. Михась поправил лямку и бросил негромко, но так, чтобы каждое слово впечаталось в тишину:

– Ты, Тимох, в лесу-то не отставай. А то споткнешься, затеряешься… и не найдём.

Тимох скривился, сверкнув белыми зубами в недобром оскале:

– За собой следи. Как бы сам в болоте не утоп, идиот.

Михась хищно подался вперёд, сжимая кулаки, но я резко поднял руку, пресекая ссору в зародыше:

– Отставить лай!

Оба мгновенно заткнулись. Тимох демонстративно отвернулся, сплюнув в траву. Я сверлил взглядом его спину.

«Ничего, – холодно подумал я. – Радуйся пока. Лес большой, дерьма в тебе пусть и много, но терпения у меня хватит. Отойдем поглубже – там быстро спесь собьем и уму-разуму научим».

Перед выходом устроили быстрый смотр – проверили, кто с чем идёт. Оружие уже было у каждого своё, привычное, плюс то, что выдал Сидорович. Я передёрнул затвор автомата, проверяя ход. Лиза отточенным жестом протёрла оптику на своей верной трёхлинейке. Михась, помимо смертоносного груза из серых шашек тола, сжимал немецкий МР-40. Максимке достался трофейный карабин «Маузер 98k» – длинноват для него, но парень держал оружие гордо, то и дело похлопывая по туго набитому патронами подсумку.

Дед Макар стоял чуть в стороне. Он опирался двумя руками на ствол своей старой винтовки, которая, казалось, помнила ещё империалистическую войну. На его морщинистом лице играла лёгкая, хитро-спокойная усмешка.

– Ну што, камандзир, – протянул он неторопливо, с привычным мягким говорком. – Вядзи сваих арлянят. Толька, чур, па лесу я старшой буду. Дарогу я паказваю.

– Договорились, дед, – усмехнулся я.

Наконец, я перевёл взгляд на Тимоха. Тот обзавелся знатно: Сидорович расщедрился и выдал ему ручной пулемёт MG-34. Тимох деловито перекидывал через плечо тяжелые запасные ленты, а за поясом у него торчали две немецкие гранаты-«колотушки». Вид этот напыщенный индюк имел крайне грозный.

Я окинул всех внимательным взглядом. Лица подобрались, стали жёстче, приготовились.

– Слушай мою команду, – сказал я. – Задача серьёзная. Никакой самодеятельности. Взрывчатка у Михася – он отвечает за неё головой до самой закладки. Дед Макар ведёт. Лиза – наша основная сила, работает издалека, если что пойдёт не так. Тимох на огневом подавлении. Держимся вместе. Вопросы?

Вопросов не было. В этот момент из-за кустов бесшумно вынырнул боец от Тарасова – невысокий, жилистый мужичок в надвинутой на брови кепке.

– Здарова. Змицер я, – представился он коротко, не тратя времени на расшаркивания. – Давяду да калёс, а там сами. Рушыли?

Пора. Я уже хотел махнуть рукой и отдать приказ выдвигаться, но вдруг почувствовал спиной тяжёлый взгляд. Я обернулся.

Чуть поодаль, у ближайшей землянки, сгрудились наши. Те, кто оставался. Нина, Аким, Роза и Мартын. Они не решались подойти ближе, чтобы не нарушать командирский порядок, просто стояли и смотрели. Нина испуганно прижималась к плечу Мартына и что-то торопливо, беззвучно ему шептала. Мартын грустно улыбнулся и чуть заметно поднял руку в прощальном жесте. Аким стоял прямо, упрямо сжав губы, но в его глазах плескалась такая тоска от того, что его не взяли, что у меня на миг защемило сердце. Вдруг мне резко представилось как мы, уже совсем взрослые, когда от войны останутся только страшные воспоминания, соберёмся где-то семьями, уже со своими детьми, которые никогда не знали войны…