Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Я остановился у входа и негромко постучал.

– Степан? Заходи, – раздался изнутри глухой голос Белого.

Я шагнул внутрь.

В землянке нечем было дышать. Здесь было жутко накурено – казалось, Белый сидел и курил одну за одной. Густая смесь махорки стояла в воздухе. Коптилка бросала рваные тени на лицо Белого. Он сидел, навалившись грудью на стол, прямо поверх расстеленной карты. Осунулся так, словно за эти дни разом постарел на добрый десяток лет. Его руки тяжело и неподвижно лежали на столешнице.

Он мазнул по мне невидящим взглядом и глухо велел:

– Садись.

Я тяжело опустился на деревянный ящик. Какое-то время ждал. Белый молчал несколько долгих секунд, неподвижно глядя в одну точку на карте.

Потом медленно поднял на меня глаза – красные от бессонницы, провалившиеся, полные невыносимой тяжести. И с какой-то злой, остервенелой ненавистью произнес:

– Значит, вышли… Выбрались-таки живыми. Ну что, докладывай, – тихо сказал он. – Ну, докладывай, Степан. Как есть докладывай. Как Тимох погиб и как вы якобы вражеский поезд под откос пустили. Давай выкладывай как есть… И только не смей мне врать, Степан!

Глава 16

Лес между Рогачево и Жлобино

28–29 мая 1942 год

Белый сверлил меня требовательным, воспаленным взглядом. И я вдруг отчетливо понял: он сейчас на такой грани, что скажи я чистую правду или солги – всё едино. Он не поверит. Слишком много затмевающей разум злости в нем сейчас кипело, и я прекрасно знал ее причину.

Ведь это именно я тогда пробил эту дерзкую операцию. Я настоял на том, чтобы сунуться к Красному Берегу и вытаскивать оттуда детей. И теперь, когда его отряд понес немалые потери, воспаленный разум командира отчаянно искал виноватого. Того, на кого можно спустить всех собак за своих людей, которых он потерял во время операции.

И разве важно, когда бушуют такие эмоции, что освобождение детей – это, если убрать даже важную моральную составляющую, – нужный для страны политический и идиологический эпизод? И объяснять что-то Белому прямо сейчас – это только что сотрясать понапрасну воздух.

По всей видимости, открытого конфликта между нами уже не избежать. Но становиться безропотным мальчиком для битья я не собирался. Мои люди тоже рисковали: ходили там под пулями, харкали кровью и вытаскивали на себе малолетних узников. В обиду я своих не дам, и назначать себя штатным козлом отпущения ради чужого успокоения тоже не позволю.

Я выпрямил спину и, глядя Белому прямо в глаза, доложил сухо, по всей строгости устава, отсекая любые эмоции:

– Задание выполнено. Эшелон пущен под откос. Трофеи захвачены и надежно спрятаны. Отвлекающая операция прошла успешно: мы стянули на себя часть сил противника и увели погоню.

Белый скривил губы, зло оскалился:

– Зна-ачит, говоришь, всё у вас получилось… – с издевкой растягивая слова, процедил он. – И эшелон в щепки, и самим живыми уйти удалось? Ещё и трофеи взяли?

Я выдержал его жгучий, пропитанный ядом недоверия взгляд.

– Если не верите мне, – ответил я всё так же холодно и отстраненно, – допросите остальных, они подтвердят каждое слово. Впрочем, уверен, дед Макар с Максимкой вам всё уже и без меня доложили. И как мы уходили, и в каком квадрате заложили схрон с трофеями.

– Да уж, и Макар, и Максимка подтвердили… Вот только есть у меня сомнения, – он не договорил, нехорошо усмехнувшись. Вперил в меня полный боли взгляд, сжал кулаки и процедил: – А что насчет Тимоха, Степан? Тут мне Макар с Максимкой ничего не смогли поведать. И как так вышло, что все твои люди вернулись, кроме него?

– Тимох погиб как герой, – ответил я. – Он был тяжело ранен в бою при отступлении от эшелона. Нас преследовали, и он остался прикрывать наш отход. Он сам принял решение отдать жизнь, чтобы дать нам время уйти.

– Как⁈ – требовательно, почти прорычал Белый.

– Он заманил группу, преследовавшую нас, использовал гранаты и подорвался вместе с врагами.

Белый сжал челюсти так, что на скулах ходуном заходили желваки. Он смотрел на меня с такой яростью, что, казалось, сейчас сорвется с места и бросится в драку.

И все же он сдержался, после холодно, с расстановкой произнес:

– А сам ли он подорвался, Степан? Помнится, у вас разногласия были… Может, это ты ему помог?

– Он погиб как герой, – так же холодно повторил я. – Это могут подтвердить Елизавета и Михась.

– Под-твер-дить… – растягивая слоги, зло оскалился он. – А с чего мне им верить? Это твои люди. Ты мог приказать, и они теперь споют что угодно. Почему я должен верить?

Я выдержал паузу. Мы долго сверлили друг друга напряженными взглядами, и, наконец, я холодно ответил:

– Не там вы врага ищете, командир. Враг сейчас по лесам в немецкой форме шастает, а мы с вами вроде как по одну сторону бьемся. Если вы всерьез считаете, что я способен пустить пулю в своего же боевого товарища ради спасения шкуры – значит, вы меня совсем не знаете. Тимоха принял смерть как герой. Как истинный боец Красной Армии, до последнего вздоха верный присяге. Своей жизнью за всех нас заплатил. И швыряясь сейчас такими обвинениями от бессилия, вы не меня оскорбляете. Вы его подвиг в грязь втаптываете.

Белый долго молчал. Я видел, как он борется с собой, как тяжело вздымается его грудь.

– Дальше, – глухо бросил он. – Что было дальше, когда вы оторвались от погони?

Я продолжил. Рассказал, как мы переоделись в чужую форму, как угнали мотоцикл и прорвались через блокпост. Как решили идти на Жлобин и как ну не наткнулись пробрались в её дом наткнулись там на Фросю. Вспомнил, как она умоляла забрать её с детьми, и как мы просто не могли этого сделать… А после – как угнали легковушку и устроили засаду на дороге.

Белый лишь коротко кивнул. Его тяжелый, жесткий взгляд по-прежнему сверлил меня, требуя продолжать.

– Мы допросили раненого, – произнес я. – Унтер-офицера. Он рассказал, что немцы стягивают в Красный Берег все силы. Основные части уже там. Этот унтер должен был поднять городской резерв и вести их на подмогу, но тут мы угнали их машину, и он сдуру погнался за нами. Выходит, мы сорвали им переброску подкреплений. Поняв, что наша отвлекающая операция отработала, что в Красном Береге у вас всё получилось и немцы стянуты куда надо, мы решили возвращаться в лагерь.

Белый резко вскочил, с силой сжав кулаки.

– Отработала⁈ – не выдержав, рявкнул он. – Ты хоть соображаешь, какая там бойня была⁈ Двадцать бойцов в землю легли! Семнадцать тяжелых! Нас там чуть в кольцо не взяли, свинцом крыли так, что головы не поднять! Я на такую кровавую баню не рассчитывал! Мы думали наскоком сработать: ударили, детей забрали, склады обнесли и ходу! А немчура подготовленная оказалась! Да, запасы мы у них выгребли, только цена какая⁈ И теперь у меня на шее полсотни голодных ребятишек, пол-отряда перекалеченных, а кругом фрицы землю носом роют! Держимся тут на одном честном слове! Я потерял отряд!

Это было не так. Отряд… потери, конечно не малые. Но дело же такое сделано, что в учебники войдет. Да, почти сорок человек убитыми и тяжелораненными – это цена большая. Между тем, а сколько немцев убили? Этот вопрос напрашивался сам собой. Но я не стал его задавать. Все же при таких эмоциях, разумное и логичное почти не слышно.

Он стоял, тяжело дыша, глядел на меня. Я молчал и ждал – он явно ещё не всё сказал.

– А ты мне говоришь про сорванную переброску, – уже тише, но всё ещё со злостью продолжил он. – Это хорошо. Это правильно. Но этого мало…

Я спокойно выдержал его взгляд. Нужно было как-то сбить этот градус отчаяния.

– «Языков» из высоких чинов взяли? – спокойным, почти будничным тоном спросил я.

Белый осекся, где-то даже растерялся. Судорожно мотнул головой и ответил:

– Взяли…

– Трофеи со складов вывезли? Медикаменты, провизию?

Командир застыл. Долго смотрел на меня, словно заново оценивая, и всё же медленно кивнул.

– А сколько детей удалось спасти? – задал я главный вопрос.

Белый замялся. Гнев его окончательно потух, плечи опустились.

– Больше сотни, – на выдохе произнес он. – Часть еще в пути, часть забрал отряд Тарасова. Наших Лебедев обещал эвакуировать за линию фронта в течение двух недель.

– Чего ж вы тогда так горячитесь, командир? – тихо спросил я. – Столько жизней спасено. Да, страшные потери… Но разве они были напрасны?

Эти слова подействовали на него отрезвляюще. Белый как-то резко сдулся. Тяжело вздохнул, опустил уставшие, покрасневшие глаза и потер виски. Грузно сел на место.

Покопавшись под столом, он выудил на свет бутыль с мутным, сивушным самогоном и две помятые железные кружки.

– Наших помянуть надо, – глухо обронил Белый, даже не взглянув на меня.

Он плеснул в кружку, а потом остановился и недоверчиво покосился в мою сторону. Нехорошо усмехнулся:

– Маловат ты еще спирт глушить.

– А для того, чтобы под пули лезть, не маловат? – усмехнулся я в ответ.

Белый хмыкнул.

– Так в том-то и дело, Степан… Шибко ты взрослый для своих годов. Откуда? – он посмотрел на меня.

Но махнул рукой. Потом небрежно плеснул мутной жидкости во вторую кружку и придвинул ко мне.

– На, помяни, только, смотри, чтоб не вывернуло мне тут.

Сам он молча, не чокаясь, опрокинул свои сто грамм залпом.

Я взял кружку. В нос тут же шибанул резкий, тяжелый дух сивухи.

– За героев, – тихо сказал я. – За Тимоха. И за всех наших бойцов, кто там остался.

Выдохнул и влил в себя обжигающую жидкость. Самогон прошел по горлу жидким огнем, вышибая слезу. Я судорожно втянул воздух и занюхал рукавом.

Тепло разлилось по телу, и только сейчас я поймал себя на забавной мысли: в этой жизни, в этом молодом теле, я пробовал алкоголь впервые. Едва ли это было самое приятное или вкусное пойло на свете, но мне и самому хотелось хоть немного разгрузить голову. Да и ничего другого здесь было всё равно не найти.

Белый усмехнулся, глядя на меня оценивающе.

– Гляди-ка, даже не поперхнулся. Видать, не впервой глушишь, – с легкой подковыркой произнес он. Но тут же его лицо посуровело, голос приобрел жесткие, командирские нотки: – Но ты это… на ус намотай. Это мы сейчас, как исключение. Только помянуть. А вообще у нас тут пьянство не в почете. Законы военного времени. И чтоб пацанам своим пример не подавал, усек?

Я молча кивнул. Белый убрал со стола кружки, припрятал бутыль с самогоном и резко перешел на сухой, деловой тон:

– А теперь слушай внимательно. Немцы нам эту дерзость просто так не оставят. Эшелон, Красный Берег, столько убитых… Мстить будут страшно. Наверняка авиацию поднимут, начнут лес зажигательными бомбами утюжить, выжигать все живое. Прочесывать будут квадрат за квадратом. Скорее всего, придется сниматься с места и уходить глубже в топи. Но пока мы здесь возимся с эвакуацией спасенных… Мне нужно, чтобы ты расширил свой отряд. Набери еще людей из подростков, обучи их. Нам предстоят тяжелые дни, каждый ствол на счету.

– Стволы будут, – спокойно ответил я. – У меня трофеи припрятаны. Те, что со складов эшелона – это вашим, а с того грузовика, который мы зачистили, я добро скинул в схрон. Там больше двадцати винтовок, два пулемета, патроны, обувка. Это я для своих придержу. Скажу где, надо только людей послать, чтобы перетаскали.

Белый задумчиво кивнул, продолжая напряженно хмурить лоб.

– Оружие – это, конечно, хорошо, – протянул он. – Но жрать-то им что? Ртов прибавилось, и хоть мы в Красном Береге там кое-что из припасов и раздобыли, а еды у нас все равно в обрез.

– Дай мне пару дней, – сказал я без всякой бравады. – Прокормимся. Мы с моим отрядом организуем охоту. Птица, рыба, мелкая дичь. Пацаны пока не особо умеют, но я покажу. Силки наставим, арбалеты смастерим, чтобы патроны зря не жечь. Наберу еще новеньких из тех, кого вытащили, посмышленее. Выкрутимся.

Белый тяжело и долго на меня смотрел. В его глазах читалась невероятная усталость человека, несущего на себе слишком большой груз ответственности. Он потер лицо загрубевшими ладонями и тяжело вздохнул.

– Ладно. Делай, – глухо сказал он и махнул рукой. – Свободен. И принеси жратвы… по миру пойдем, что ртов столько.

Я встал и вышел из командирской землянки. Свежий ночной воздух ударил в лицо, а следом по мозгам ударили те самые выпитые граммы. Накопленная за бессонные ночи усталость навалилась разом, придавила плечи тяжелым грузом. Ноги вдруг стали ватными, а веки налились свинцом. Сейчас хотелось только одного – добраться до землянки, рухнуть и забыться глубоким сном.

Из темноты вдруг выскочил Гром. Радостно заскулил, закрутился под ногами, отчаянно виляя хвостом, задрал передние лапы, попытавшись вскочить на меня – обниматься, что ли, лез. Я его слегка отстранил.

– Ну ладно, будет тебе, дружок, – сказал я и машинально потрепал пса за ухом.

Тут же, словно из-под земли, выросли Мартын и Аким. Бросились ко мне, принялись радостно хлопать по плечам и наперебой расспрашивать:

– Живой! Ну как всё прошло? Что там было-то вообще? – гудел Мартын, осматривая меня. – Ты сам-то цел, не ранен?

А Аким аж пританцовывал на месте от нетерпения. Ему явно и самому до одури хотелось поделиться новостями:

– А у нас тут!.. А мы!.. Степка! Ой! Командир, ты даже не представляешь!

– Так, бойцы, отставить, – кое-как ворочая языком, прервал я их восторги. – Все разговоры завтра. Работы нам предстоит прорва, а сейчас – отбой.

Ребята как-то резко сникли, закивали, но спорить со мной не посмели.

Я буквально ввалился в землянку, добрался до своего настила и отключился, едва закрыв глаза.

Утро наступило неожиданно быстро: вроде только глаза закрыл, а уже рассвет. Я открыл глаза, прислушался к телу и с облегчением понял: никакого похмелья. То ли деревенский самогон оказался так хорош – всё же натурпродукт, то ли молодой, крепкий организм без проблем справился с сивухой, быстро восстановив силы после глубокого сна.

Я потянулся до хруста в суставах, откинул шинель, которой укрывался и выбрался наружу.

Лагерь уже вовсю суетился, полнясь нестройным гулом голосов и непрерывным движением. Людей – а точнее детей – прибавилось изрядно. Повсюду виднелись наспех сооруженные из веток и лапника навесы, под которыми на кое-как набросанных лежанках из мха и сухой травы все еще спали, сбившись в кучи, самые младшие. Те, кто постарше, уже терлись у костров, жадно втягивая носами запахи варившейся скудной похлебки.

У одного из таких котлов я приметил Лизу. Она, кажется, вообще глаз не смыкала: хлопотала вокруг малышни, раздавая помятые кружки с кипятком, кого-то умывала из котелка, кого-то тихо успокаивала. Увидела меня, на секунду замерла, поправила выбившуюся из-под пилотки криво остриженную прядь, устало улыбнулась и приветственно кивнула.

Мои бойцы, заметив, что командир на ногах, тут же подобрались. Аким, стоило ему только меня заприметить, немедленно подскочил, оказавшись рядом.

– Доброе утро, Степ… то есть это, командир! А я же вчера так и не успел досказать! – Глаза его сверкали от нетерпения и мальчишеского азарта. – Вас тут пока не было, мы, это… время зря не теряли!

И он с гордостью ткнул пальцем в сторону Мартына. Парень сидел на чурбаке и деловито обстругивал ножом какую-то деревяшку. А рядом с ним на земле лежал… арбалет. Грубоватый, сделанный явно из того, что под руку попалось, но вполне похожий на боевое оружие.

Я заинтересованно вскинул брови и зашагал к Мартыну. Тот, завидев меня, сразу как-то распрямился, с гордостью выпятил грудь и растянул рот в улыбке.

– Ну, показывай, что вы тут намастерили, – сказал я.

– Да вот… – как-то смущенно начал он, а потом резко подобрался: – Короче, глянул, как тот твой сделан, ну и сладил похожий, – попытался сказать Мартын буднично, но в голосе так и сквозила гордость. – Тетиву только из жил да ремней сыромятных скрутили. Но бьёт крепко. Мы с утра в лесок отошли, попробовали уже.

– Ага! – восторженно вставил Аким, почесав нос. – Лупит далеко! Только из пращи у меня всё равно пока ловчее получается. Эту-то бандуру держать неудобно, перевешивает, да и тетиву тянуть тяжко, тугая больно!

– Молодцы, – искренне похвалил я. – Оружие для бесшумного боя нам сейчас ой как нужно. Значит так, бойцы, слушайте задачу. Нам нужно из прибывших набрать новобранцев. Пройдитесь по лагерю, присмотритесь к новеньким. Поговорите с ребятами постарше. Предложите вступить в наш отряд – в «Неуловимые мстители». Но сразу предупреждайте: берем только тех, кто не трусит и готов пахать. Нам нужны охотники, следопыты и бойцы.

Ребята серьезно закивали, осознав важность задачи, и отправились шерстить лагерь. Я же окликнул Максимку. Тот мигом оказался рядом, заинтересованно сверкнув глазами.

– Задача для тебя есть, – сказал я. – Вчера мы в лесу схрон сделали. Ориентиром немецкая легковушка будет, мы её неподалеку бросили. Немцы её хрен заберут, испортили мы её на совесть. Так вот, там винтовки, патроны, обувка. Берите мешки, волокуши, и дуйте туда. В помощь возьми Кастуся с Тарасом, парни они крепкие. Но одних я вас не отпущу. Сейчас пойду переговорю с Белым, попрошу выделить вам кого-нибудь из его опытных бойцов для подстраховки. А пока суть да дело, я тебе на обрывке бумаги схему нарисую, где искать.

Я строго посмотрел на Максимку и добавил:

– И слушай внимательно: если вдруг на немцев нарветесь, моторы или их собачью речь услышите – не геройствовать! Сразу в кусты и затаиться. В бой ни в коем случае не вступать. Если запахнет жареным – тихо отходите. Лучше возвращайтесь с пустыми руками, но живыми. Задачу понял?

– Сделаем в лучшем виде, командир! – глаза Максимки азартно блеснули. Еще бы, доверили доставку настоящего арсенала.

Он убежал собирать людей, а я направился к ведру с водой. От души плеснул в лицо ледяной водой, окончательно прогоняя остатки сна.

В этот момент со стороны дозоров послышался шум. В лагерь возвращался Лебедев со своими бойцами. И не с пустыми руками – они привели пленных.

Я смерил хмурым взглядом жмущихся друг к другу фрицев. Выглядели они откровенно жалко: помятые, испуганные, форма в грязи, кто-то в наспех накинутой шинели поверх пижамы, кто-то в одном сапоге. Глядя на них, я усмехнулся про себя. Наверняка допрашивать эту компанию предстоит мне. И уж я выжму из них все до последней капли. Все, что может понадобиться для победы, они выложат как миленькие.

Воздух над поляной вдруг стал напряженным. Повисшую тишину разорвал тихий, сдавленный детский всхлип. Я обернулся.

Дети, до этого с робким любопытством разглядывавшие чужаков, вдруг замерли. В их расширенных глазах плескался парализующий ужас. Кто-то испуганно зашептался, тыча пальцем в сторону пленных. Кто-то спрятал лицо в ладони и беззвучно заплакал. Малыши попятились, инстинктивно вжимаясь друг в друга, съёживаясь и прячась за спины взрослых, словно пытались стать невидимыми. Они неотрывно смотрели в одну точку.

Я проследил за их оцепеневшими взглядами, скользнув по лицам пленных, и меня словно током прошибло. Среди серых мундиров я увидел его и память Степки тут же подсказала, кто этот мерзавец. Очки в тонкой оправе, узкое аристократическое лицо, аккуратно прилизанные волосы. Стоял, сутулясь, и смотрел в землю. Тот самый врач. Тварь, которая хладнокровно руководила забором крови у этих самых детей в Красном Береге.

Крышу сорвало напрочь. Оглушающая ярость вскипела внутри, мгновенно выжигая любые разумные мысли и доводы рассудка.

– Сука… Убью! – прорычал я не своим голосом и рванул вперёд.

Глава 17

Лес между Рогачевым и Жлобиным

29 мая 1942 год

Разум где-то на периферии подсознания еще пытался докричаться, что эта мразь нужна нам живой для допроса, но тело уже сорвалось с цепи. Расстояние до пленных я преодолел в несколько резких шагов, даже не замечая окриков и удивленного мата наших бойцов.

Убивать я его прямо сейчас не собирался. Наверное. Но сорванные тормоза было уже не восстановить. Моя левая рука мертвой хваткой сгребла воротник серого мундира, одним грубым рывком вздергивая немца. На какую-то долю секунды наши взгляды встретились. За стеклами очков его глаза неестественно расширились, в них плеснул неподдельный ужас. Я ясно увидел как в этот миг эскулап вдруг всё понял. Осознал за что именно сейчас ему предстоит поплатиться. А в следующее мгновение мой правый кулак впечатался в его холеную физиономию.

Отчетливо хрустнул хрящ. Немец тонко, по-бабски вскрикнул. Его щегольские очки блеснули стеклами в воздухе и улетели куда-то в кусты. Колени немца подкосились и он осел на землю, жалко поскуливая. Он инстинктивно закрыл лицо руками, сжался, скрючился, сквозь его дрожащие, грязные пальцы на сукно мундира уже густо капала кровавая юшка.

Я яростно втянул носом воздух, замахиваясь для второго удара. Чтобы окончательно размазать эту мразь, вбить его мерзкую рожу в землю. Но мою руку вдруг жестко перехватил Лебедев.

– Отставить! – рявкнул он, грубым рывком разворачивая меня к себе. – Ты что творишь, мать твою⁈ Ополоумел⁈ Под трибунал захотел⁈

Я дернулся, ошалело сверкнул глазами, попытался вырваться, но командир держал намертво. Кровь стучала в висках, глаза все еще застилала ярость.

– Пусти! – хрипло выдохнул я, брызгая слюной и дергая подбородком в сторону корчащегося на земле ублюдка. – Ты хоть понимаешь, КТО этот ублюдок, командир⁈ Он детей наших потрошил! Он лично из них кровь качал! Досуха, сука!

– Знаю! – жестко отрубил Лебедев, с такой силой встряхнув меня за плечи, что у меня клацнули зубы. Он подался вперед, и отчеканил каждое слово мне прямо в лицо, чтобы дошло наверняка: – И именно поэтому эта гнида сейчас будет жить. В глаза мне смотри, Степан! Слышишь меня⁈

Он выждал секунду, пока мой взгляд не сфокусировался на его лице, и процедил:

– Он – наш главный козырь. Живое доказательство всего что там происходило. Каждое его слово под протокол пойдет, его морду во всех газетах напечатают! Весь мир узнает, что они тут творили. А если ты его сейчас забьешь… – Лебедев брезгливо скосил глаза на стонущего немца и снова посмотрел на меня. – Он станет просто куском мертвого немецкого мяса. Очередным жмуром в канаве. И никто, слышишь, никто не ответит за этих детей! Уймись.

Его слова, холодные и расчетливые, его тяжелый, давящий взгляд подействовали как ушат ледяной воды, вылитый на голову. Это мгновенно вернуло разуму ясность. Я заставил себя разжать пальцы, тяжело сглотнул, шумно выдыхая через нос, и медленно опустил руку.

Какое-то время я стоял над немцем, зло дыша. Этот изувер так и валялся в грязи, жалко скорчившись и зажимая лицо руками. Рядом тускло блестели осколки очков, а сквозь дрожащие пальцы струйкой сочилась кровь, пропитывая воротник и оставляя на сером сукне мундира темные, стремительно расползающиеся пятна.

– Остыл? – мрачно поинтересовался Лебедев.

Я вытер тыльной стороной ладони испарину со лба и жестко кивнул:

– Порядок. Доживет. А уж на допросе я из этой мрази всю душу вытрясу. Он у меня наизнанку вывернется, но всё расскажет.

– Вытрясем, – Лебедев наконец отпустил мой ворот и обернулся к бойцам оцепления. – Уволочь эту падаль! Морду ему замотайте каким-нибудь тряпьем, чтоб кровью не сошел и раньше времени не издох.

Он обвел тяжелым взглядом остальных сбившихся в кучу немцев, среди которых выделялась надменная, несмотря ни на что, фигура оберста и еще пары старших офицеров.

– Эту птицу и остальных тоже уводить, – жестко скомандовал Лебедев. – Рассадить по разным землянкам, чтоб не переговаривались. И глаз со всех не спускать! Головой мне за них ответите!

Двое партизан грубо вздернули скулящего изувера подмышки и поволокли прочь, оставляя на истоптанной земле темные капли. Остальные конвойные, не церемонясь, подтолкнули оберста и других немцев стволами автоматов в спины и погнали вглубь лагеря.

Лебедев снова повернулся ко мне, неторопливо доставая портсигар.

– Иди, остынь немного, дух переведи. Через час начнем колоть. И этого мясника, – он кивнул вслед уводимому врачу, – и вон ту штабную гниду.

Лебедев указал папиросой на рослого, надменного даже в плену немца с полковничьими погонами. Я проследил за его взглядом. Ага, вот он, тот самый Юлиус фон Бернут. Тот самый полковник генштаба, которого взяли в Красном Береге. Жирный куш, которого так ждал Центр.

– Фигура, – негромко произнес Лебедев, щелкая зажигалкой и затягиваясь едким дымом. – Это тебе не тыловой интендант. Он в курсе всей оперативной обстановки в секторе. Отряды Белого и Тарасова отлично сработали, да и твоя группа свою лепту внесла. Так что теперь главное – грамотно его разговорить. Если он выдаст нужную информацию, значит, не зря мы столько крови пролили и ребята наши полегли не напрасно.

Он выпустил дым, прищурившись, и добавил уже тише:

– И с эшелоном вы вовремя успели. Это спутало фрицам карты. Дало нам окно для маневра в лесу. Может, даже… – он резко осекся, хитро взглянул на меня и отмахнулся: – А нет, это потом.

Я промолчал, все еще чувствуя глухое биение пульса в висках.

– Ладно, – Лебедев коротко хлопнул меня по плечу. – Иди. Приводи нервы в порядок. Через час жду на допросе.

Я коротко кивнул, развернулся и зашагал через лагерь к землянке Белого. Проходил мимо костров. Спасенные из концлагеря дети жались к огню, кутаясь в безразмерные чужие шинели, и провожали меня огромными, не по-детски серьезными глазами. В их робких взглядах теперь читалась искренняя благодарность за то, что я сделал с тем доктором-изувером. Я же старался не смотреть в их сторону – иначе ярость грозила вернуться снова.

В землянке Белого не оказалось. Я огляделся и заметил его шагах в тридцати. Командир стоял неподалёку от оружейного навеса и вполголоса, при этом жёстко распекал за что-то молодого дозорного. Поймав его взгляд, я чуть кивнул: мол, есть срочный разговор. Белый оборвал фразу на полуслове, отпустил бойца и мотнул мне головой в сторону землянки, давая понять чтобы я заходил внутрь.

Я шагнул под низкий накат, в полумрак. Следом ввалился Белый. Вид у него был такой, словно он всю ночь напролет глушил сивуху, заливая горечь недавних потерь. Я даже невольно принюхался, ожидая уловить тяжелый дух перегара, но в воздухе пахло лишь сырой землей, ружейной смазкой и въевшейся махоркой. Командир был абсолютно трезв. Он просто не сомкнул глаз ни на минуту. Белый изо всех сил старался держаться молодцом и сохранять жесткую командирскую стать, но землисто-серое лицо и красные, воспаленные от бессонницы глаза выдавали его с головой.

Он прошел к столу и, не садясь, тяжело оперся о столешницу. Хмурый как никогда.

– Чего тебе? – буркнул он, исподлобья глянув на меня.

– Мне нужно два человека в сопровождение Максимке, – сразу перешел я к делу. – К схрону сходить. Трофеи забрать.

Белый медленно поднял голову, скривился, выдохнул сквозь зубы и потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть въевшуюся усталость.

– А больше тебе ничего не надо? – недовольно процедил он. – Может, ещё пол-отряда выделить в твою личную гвардию?

– Пол-отряда мне не надо, товарищ командир, двоих бойцов вполне достаточно, – спокойно ответил я. – Просто пацанов одних в лес отпускать опасно, мало ли на кого нарвутся. К тому же немцы до сих пор наверняка по округе рыскают, нас ищут. Ну а добро это нам сейчас позарез нужно, и я не для себя прошу. Босыми да с пустыми подсумками много не навоюешь.

Белый замолчал. Какое-то время он сверлил меня колючим взглядом, потом отвернулся к раскинутой карте.

– Хоть знаешь, сколько у меня сейчас людей? – голос его прозвучал глухо, почти надломленно. – Сорок штыков боеспособных. Остальные двадцать три – в лазарете, и никто не знает, сколько из них выживет. И это всё, что у меня осталось после Красного Берега. Каждый здоровый боец на вес золота, а ты их в лес дергаешь.

Повисла тяжелая пауза. Я попросту ждал. Спорить было бессмысленно, но и он понимал, что без припасов этот остаток отряда долго не протянет.

Наконец Белый устало отмахнулся, словно сдаваясь неизбежному.

– Ладно, – выдохнул он. – Вон, возьми Алеся. Он уже на ногах стоит твердо. И Сашку Прутика прихвати – стрелок он хороший, к тому же из местных.

– А Алесь точно дойдет? – засомневался я. – После такого ранения… уверен что выдержит ещё переход?

– Другим ещё хуже, – отрезал Белый. – А этот хоть немного отдохнул. Бери их и проваливай уже, – буркнул командир, снова утыкаясь воспаленными глазами в топографические значки на карте.

Я шагнул из полумрака землянки на свежий лесной воздух. Белый еще не скоро придет в себя, это читалось в каждом его надломленном движении. И я не смел его винить. Сам, повидавший всякого и не раз хоронивший боевых товарищей, я слишком хорошо понимал эту глухую, выгрызающую нутро тоску. Бывают моменты, когда груз ответственности давит так, что ловишь себя на страшной мысли: проще было бы самому лечь там, вместе со своими пацанами. Чувство вины за то, что ты дышишь, а они – уже нет, способно сломать даже самых двужильных.

Тряхнув головой, чтобы отогнать эти гнетущие мысли, я разыскал Лизу. Девчонка времени зря не теряла. Я застал её в кругу наших новеньких: она устроила им импровизированный ликбез по стрелковому делу. Роза, сосредоточенно нахмурившись, под чутким руководством Лизы с тяжелым лязгом передергивала затвор винтовки. Микула же сидел рядом и наблюдал за этим действом буквально с открытым ртом.

– Отойдем на пару слов? – позвал я.

Лиза с готовностью кивнула. – Без меня оружие не трогать, – строго бросила она своим подопечным, поднимаясь с места. – Узнаю, что хоть пальцем до винтовок дотронулись – будете у меня до самой ночи котелки на весь лагерь песком драить!

Мы отошли в сторону, подальше от чужих ушей.

Я смотрел на неё и ловил себя на неожиданно теплой, почти щемящей мысли. Как-то незаметно, без всяких приказов и уговоров, эта девчонка стала моим надежным заместителем. Моей правой рукой, понимающей всё с полувзгляда. И от осознания того, как ловко и уверенно она со всем справляется, от того, что она просто есть рядом, на душе становилось удивительно хорошо и спокойно.

– Слушай, – я понизил голос, сразу переходя к делу. – Я приказал Мартыну с Акимом отобрать добровольцев в наш отряд из новых ребят с Красного Берега. Мне самому их проверять сейчас совсем не до этого, Лебедев уже ждет. Так что возьми-ка ты это на себя. Поговори с ними по душам, присмотрись. Мне нужно понимать, кто на что годен, какие у кого навыки и таланты. А главное – убедись, что они реально осознают, куда лезут. Лес – не место для юношеской романтики. Если хоть тень сомнения мелькнет или кишка тонка – сразу вычеркивай, пусть идут в списки на эвакуацию. Нечего им тут бессмысленно гибнуть. В общем, прощупай их хорошенько, добро?

Лиза серьезно кивнула, принимая задачу, а затем подняла на меня пытливый, чуть тревожный взгляд:

– А тебя Лебедев забирает? На допросы?