Текст книги "Партизан. Неуловимые мстители (СИ)"

Автор книги: Денис Старый

Соавторы: Руслан Муха
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Глава 10

Интерлюдия

Красный Берег

27 мая 1942 года

Над Красным Берегом царила предрассветная тишина. Где-то за лесом глухо ухнула сова, на плацу мерно покачивался тусклый луч прожектора. Тусклый он был скорее для дневного, солнечного, освещения. А вот тьму разгонял изрядно. Спецлазарет спал. В казармах охраны дышали спокойно, в госпитальных корпусах мерцали редкие свечи. На вышке часовой клевал носом, тяжело оперевшись на перила.

Расслабились все. Казалось, что госпиталь неприступный. Нет, не потому, что тут много было постов и вышек. Потому, что еще никто не пробовал подобраться к такому месту, где и охраны было с избытком, как им казалось, и близость со Жлобином, где располагались два батальона солдат тылового обеспечения создавало ощущение безопасности.

Но случилось непредвиденное. Диверсия на железной дороге. Лесные бандиты разбушевались. Вот днём из лагеря и ушла большая группа солдат – их отправили прочёсывать лес в поисках лесных разбойников, подорвавших эшелон. Те, кто остался, были уверены, что партизаны давно ушли далеко, и никак не ждали удара.

В своей комнате, на жесткой казенной кровати, спал гауптман Шёллер. Сытый, довольный своим положением… Отличные папиросы, как правило лучший, французский, коньяк, сытая еда… А что еще нужно? Ну только разве что еще и немного протекции в Берлине… Так и это имелось.

В госпитале, открытом совсем недавно, проходили реабилитацию очень важные чины. Было такое поверье, что если даже здоровому человеку влить молодую кровь, так и молодость придет.

Да, случилась неприятность. Был убит, или взят в плен, главный исполнитель воли Шеллера. Но эту историю удалось спустить на тормозах, не раздувать. Даже коменданты Бобруйска, да и Жлобина, они посчитали, что «отдыхающим» в госпитале не обязательно знать все подробности исчезновения детей, которые были уже «отработанным материалом» ну и тех, кто этот «материал» отправился «утилизировать». Так что царила тишь, да благодать.

Но Шеллер не подозревал, что во тьме за окном уже ожили тени. Он видел во сне Берлин, залитый светом ресторан, смеющихся женщин в элегантных шляпках. На столе стояла недопитая бутылка коньяка. Шёллер безмятежно улыбался в своем нетрезвом сне.

А у восточной ограды от кромки леса бесшумно отделились шестеро. Они двигались бесшумно, осторожно ступая и полностью сливаясь с ночным мраком. Впереди полз Чирк – худой мужичок с большими, цепкими руками. Он по-пластунски подобрался к забору, достал кусачки и принялся методично перекусывать колючку. Металл тихо звякал, но порывы ветра надежно скрадывали эти звуки. Чирк осторожно раздвинул обрезанные концы, и бойцы один за другим проскользнули на территорию лагеря.

Первым упал часовой у ворот. Ему не дали даже вскрикнуть: жесткий захват сзади, короткий удар ножом, и тело беззвучно осело на землю.

Второй часовой, на вышке, не услышал ничего. Он вглядывался в темноту леса, когда за его спиной из люка бесшумно выросла тень. Через секунду он уже лежал, безвольно свесив голову с перил. Один из бойцов партизанского отряда «За Родину» до войны был пожарным. По лестницам взбирался так лихо и не слышно, что это было сродни цирковому номеру. Но а ножом бить умел с детства. Свиней… но в чем разница, если это фашист?

Скоро, как только были убраны наблюдатели, ударная группа проникла в здание через чёрный ход. Ударная группа – это лучшие спецы Лебедева. Те, кто и опыт имел, и о ком могли бы говорить, как о талантах, если такие определения применимы для диверсантов.

Коридоры тонули во мраке, лишь в самом конце чадила тусклая лампа. Двое солдат сидели у входа в палату, тихо перекидываясь в карты. Они не успели поднять голов – бойцы рванулись из темноты, намертво зажали им рты и скрутили руки за спину.

В палате, элитной, двухкомнатной, в самом конце коридора, сидел за столом полковник Юлиус фон Бернут. Сегодня ему никак не спалось – мучила необъяснимая, зудящая в душе тревога. Чтобы хоть как-то успокоить нервы, он читал при свече изящно изданный томик Гёте в кожаном переплете – чтение, подобающее офицеру с его аристократическими корнями. Услышав за дверью странный приглушенный шум, полковник вскинул голову. Инстинкт сработал быстрее разума: фон Бернут метнулся в тень и едва успел забиться под высокую железную койку.

В этот же миг дверь в палату беззвучно, но при этом стремительно распахнулась.

Полковник затаился, стараясь не дышать, и в отчаянии проклинал себя за то, что не успел схватить со стола свой табельный «Люгер». Сверху послышались тяжелые шаги и тихая, отрывистая русская речь.

В следующее мгновение чьи-то жесткие руки мертвой хваткой вцепились в его лодыжки, и с силой, грубо выволокли из-под кровати на середину комнаты.

Он попытался вскочить, и его тут же жестко поставили на колени, придавив к полу. Один из бойцов метнулся к столу. Окинув взглядом разложенные бумаги, он быстро сгреб в вещмешок штабные папки, тяжелую латунную печать с орлом и раскрыл лежавшую там же серую книжечку офицерского удостоверения – зольдбух. В тусклом свете свечи партизан сверил фотографию в документе с лицом дрожащего аристократа.

– Юлиус фон Бернут, – тихо прочитал боец и кивнул своим: – Это он. Берем.

Только убедившись, что перед ними нужная цель, партизаны завершили дело: чьи-то крепкие руки безжалостно заломили пленнику кисти за спину, а в рот с силой впихнули тугой кляп.

В этот же момент на южной стороне, у складов, отвлекающая группа подняла суматоху. Раздался резкий лязг металла, чей-то истошный крик. Караульные, поднятые внезапной тревогой, бросились туда.

Комендант Красного Берега, гауптман Шёллер, проснулся от грохота. Он вскочил с кровати, на ходу натягивая пижамные штаны старомодного кроя, с широким откидным клапаном на пуговицах сзади. Спросонья, путаясь в ткани, он успел застегнуть только верхнюю пуговицу, а нижняя так и осталась болтаться.

Он выскочил в коридор как раз в тот момент, когда в здание ворвались партизаны. Едва завидев их, Шёллер круто развернулся и бросился к чёрному ходу. Он бежал, судорожно придерживая рукой сползающие штаны. Тут бы подтянуть расслабленные подтяжки, но это секунд пять – целая вечность, ценою в жизнь.

На бегу еще и единственная пуговица с треском оторвалась, клапан распахнулся, и комендант, сам того в панике не замечая, вылетел во двор, сверкая голым задом на виду у мечущейся охраны.

Он почти успел добежать до спасительных ворот, когда его настигла пуля. Короткая автоматная очередь ударила в спину. Шёллер рухнул лицом в грязь, так и оставшись лежать с откинутым клапаном пижамы, нелепо выставив обнаженную задницу.

Двое партизан, пробегая мимо, на секунду скользнули взглядом по убитому.

– Ну и жопа, – хмыкнул один.

– Угу, волохматая, как у дикого кабана, – весело бросил второй, не сбавляя шага.

– А ну, кончай на жопы зенки разевать! – приказал один из командиров.

– И ничога мы не разевали, – обиделся один из партизан, медведеподобный, Якуб.

Они растворились в темноте, а тело коменданта так и осталось лежать у ворот.

А в это время у северных ворот, за колючей проволокой, в холодном загоне жались друг к другу дети. Маленькие, изможденные, перепачканные грязью, они смотрели в ночную суматоху широко открытыми, не по-детски серьезными глазами. Партизаны уже ломали забор, с хрустом резали кусачками колючую проволоку, но дети не двигались с места. Они всё ещё не могли поверить в свое спасение.

Когда первые бойцы вошли в загон, у многих сжалось сердце от вида этих лиц. Огромные, полные немого ужаса глаза. Беззвучные слёзы, катящиеся по впалым щекам. Пересохшие, дрожащие губы. Дети смотрели на протянутые к ним руки и в страхе отшатывались, словно ожидая удара.

– Свои, ребятушки, свои… Не бойтесь нас, мы за вами пришли, – хрипло произнес кто-то из партизан, сам едва сдерживая слезы.

Один из бойцов опустился на колени и бережно протянул кусок хлеба. Девочка лет пяти судорожно сжалась в комок, закрыла голову худенькими ручками и зажмурилась. Она явно ждала побоев. Когда она всё же открыла глаза и увидела хлеб, то не спешила его брать. Она смотрела на горбушку с подозрением, как на жестокую ловушку.

Но мало-помалу, услышав родную русскую речь и разглядев в темноте добрые лица, дети начали оттаивать. В толпе началось робкое шевеление. Старшие стали тихонько подталкивать младших, уговаривая шепотом:

– Пойдем, пойдем, нас спасают…

Кто-то из малышей не выдержал напряжения и тихонько заплакал.

Партизаны тут же тревожно зашикали:

– Тс-с, ребятки, тихо, не шумим!

И детский плач оборвался в ту же секунду, сменившись привычной, мертвой тишиной. Дети даже не понимали, почему им нужно замолчать. Словно бы кто-то, может и ангелы-хранители, приставляли ладошки к детским ротикам, чтобы не кричали.

Партизаны медленно, стараясь не делать резких движений, выводили детей из загона. Дети шли в оцепенении, не веря, что они свободны. Некоторые со страхом оглядывались на госпиталь, на горящие окна, и тут же отворачивались, боясь, что их сейчас схватят и вернут обратно.

Партизаны спешно покидали территорию Красного Берега. Бойцы выводили спасенных детей: кто-то вел перепуганных малышей за руки, те, что постарше, бежали рядом, а самых слабых и истощенных бережно несли на руках.

Полковник фон Бернут, майор фон Шлибен и ещё двое штабных, которые не успели сбежать в суматохе ночного боя и были жестко скручены спецгруппой, тащились следом, хмуро сбившись в кучу. Бойцы не церемонились с «языками», грубо подталкивая их в спины стволами автоматов и заставляя шевелиться. Выглядели хваленые немецкие офицеры жалко: кого-то выдернули прямо из теплой постели в одной пижаме, кто-то был одет черти как, наспех накинув китель на исподнее, а фон Бернут и вовсе ковылял в одном тапке, потеряв второй при захвате.

Позади уже вовсю занималось пламя. Уходя, диверсанты постарались на славу. Проклятый детский донорский лагерь был подожжен сразу с нескольких сторон. Огонь мгновенно охватил мрачные бараки и госпиталь, вспыхнув, как сухая щепка, озаряя ночь яростным, густым заревом.

Рогачевский, Бобруйский районы

27 мая 1942

Солнце клонилось к верхушкам елей. Из низин потянуло стужей. Я с силой втаптывал сапоги в грязь, не забывая ломать сучья на уровне груди. Мы прокладывали широкую трассу, уводя на себя погоню.

Лиза шагала за мной. Она то и дело сбивалась с шага, наступая мне на пятки, нервно дышала, иногда тяжело вздыхала. Её явно что-то беспокоило, но она всё не решалась сказать.

Я остановился и в упор посмотрел на нее.

– Давай, выкладывай, – велел я.

Лицо её пылало от долгой и быстрой ходьбы, грудь тяжело вздымалась. Она встревоженно кивнула на растоптанную нами тропу.

– Мы топчемся, как стадо кабанов, Стёп. Уже достаточно наследили, может, пора прекратить и подумать о собственной безопасности? Ещё немного, и немцы сядут на хвост… – Лиза подалась вперед и закончила едва слышным шепотом: – Нас же просто догонят и перебьют. Нужен нелинейный ход.

– Научили тебя в твоих академиях… нелинейный… смекалка солдатская – вот что нужно! – сказал я.

Потом мрачно посмотрел на неё, затем перевел взгляд на растерянного Михася. Тот застыл чуть позади, нервно теребя край гимнастерки. Я содрал с сосны кусок коры и бросил прямо посреди тропы.

– В этом весь смысл, – медленно протянул я. – Мы уводим погоню от наших.

– Макар с Максимкой ушли уже достаточно далеко, мы их увели, – возразила Лиза. – Пора подумать и о себе. Степ… Ты всегда на грани. Авось удача отвернется. Без расчета, удачи не будет.

– Прекращай говорить словами своих учителей, – сказал я, и попал прямо в точку.

Лиза смутилась.

Я шагнул вперед и махнул рукой, давая понять, что задерживаться некогда – пора двигаться дальше. Заговорил на ходу, то и дело оборачиваясь к ним, тихо чеканя каждое слово:

– Макар с Максимкой – это понятно, но нужно думать масштабнее. Если всё прошло удачно, наши уже вышли. Группы пошли от Красного Берега с детьми и пленными. Они идут северо-восточным маршрутом. Нам нужно утянуть немцев по этой тропе как можно дальше, чтобы они даже не подумали сунуться туда, где пройдут наши.

Я посмотрел на Лизу. Конечно, она всё понимала, но ситуация складывалась патовая.

– Поэтому мы уходим на юг, – закончил я мысль. – Там топь и трясина. Немец туда не сунется. Нам нужно сделать так, чтобы они точно поверили, что мы скрылись именно там. Эту задачу нам чётко обрисовал Лебедев: мы – приманка.

Позади сдавленно выругался Михась. Парень снова зацепился носком за вылезший корень и полетел в грязь. Он разодрал колено о камни, поднялся, кривясь от боли, и потащил ногу за собой.

– Ты как? – спросила Лиза, уже потянувшись к санитарной сумке.

– Да нормально, – натянул на лицо безразличие Михась, едва заметно поморщившись. – Просто царапина.

Лиза с сомнением посмотрела на разодранную штанину, поджала губы и сказала:

– Ну, как знаешь. Но если будет болеть, всё-таки скажи.

Михась лишь кивнул. Мы продолжили путь, и Лиза принялась размышлять вслух:

– Ну хорошо, свою задачу мы, допустим, выполним, уведем их. А дальше-то что?

Я обернулся и встретился с её напряженным, требовательным взглядом.

Я медлил с ответом. Конечно, Лиза была права. Осмотрелся: справа болото, впереди стена бурелома. Мы шли в самую непролазную глушь. Если преследователей много и они идут по следу, то в конечном итоге, сколько бы мы ни петляли, они нас нагонят и зажмут в клещи. Выжить в нашей ситуации можно, только если провалиться сквозь землю или отрастить крылья.

– Будем действовать по ситуации, – сказал я, обернувшись к ней. – Как всегда. Справимся, и не из таких передряг выбирались.

Лиза долго и напряженно смотрела на меня, а после поджала губы и резко отвела взгляд. Михась, снова споткнувшись, глухо выругался.

Мы пошли дальше. Я снова специально оставлял следы: тяжело наступал на землю, продавливал мох, ломал ветки, задевал плечом кусты.

Лес сгущался. Под ногами всё чаще хлюпала вода, и стало ясно, что мы идём прямиком в болото. Дальше так идти было нельзя: если увязнем в трясине, нас быстро настигнут, и мы станем отличной мишенью. Нужно было выбираться на сухое место, но в этот миг где-то впереди я вдруг отчётливо услышал далекий рокот моторов.

– Мы недалеко от дороги, – полушепотом сказала Лиза.

Я лишь кивнул.

В этот миг рокот моторов резко затих. Стало ясно, что машины где-то впереди остановились. Я прикинул расстояние, с которого их можно было услышать: судя по звуку, они, возможно, даже заехали в лес, но поняли, что дальше не пролезть, и встали.

Вскоре послышался собачий лай. Мы мгновенно замерли и обменялись напряженными взглядами. Звук доносился еще достаточно издалека – время уйти пока было.

– Что-то необычно много собак. Быстро выходим из болота, – велел я.

– Необычно? А сколько обычно? – бурчала Лиза, между тем, делая все, что нужно, выбираясь из топи.

Михась молчал. Нет, он и раньше был молчаливым. Но сейчас как-то… слишком молчал. Трудно объяснять необъяснимые предчувствия и догадки, еще не сложились в выводы.

Мы впопыхах стали выбираться из трясины на сухое место.

Дальше двинулись перебежками, теперь уже стараясь не оставлять следов. Лес принимал нас в свои глубины, и в каждом шорохе нам чудилось приближение погони.

Лай раздавался то ближе, то дальше: преследователи петляли. На след они еще не напали, и у нас пока оставался шанс оторваться, уйти в другую сторону.

Я то и дело прислушивался. Сзади лай слышался отчётливо – группа шла быстро и без остановок. Мы тоже прибавили ходу. Вскоре собачий брех донесся точно с той стороны, где мы вышли из болота. Собака всё-таки взяла след.

Я свернул с тропы, уводя своих в густую чащу.

– Они не отстают, – тяжело дыша, сказал Михась.

– Знаю, – ответил я.

Но я так и не решился сказать ему, что собака уже взяла след и за нами идут по пятам. Возможно, у нас еще оставался шанс выйти к ручью или новому болоту, чтобы сбить ищейку со следа.

– Ускоряемся! – скомандовал я, и мы перешли на бег.

Мы продолжали бежать, продираясь сквозь цепкий подлесок. Внезапно лес расступился и я едва не вылетел на открытую поляну. Но тут резко замер, вжавшись в тени деревьев и утягивая за собой остальных.

Впереди, на противоположном краю прогалины, маячили серые силуэты. Немцы. Четверо, может, пятеро. Они лениво переминались с ноги на ногу, расслабленные, совершенно не ожидающие удара из чащи. Нам дьявольски повезло: мы вышли с подветренной стороны. Ветер бил прямо в лицо, унося в глубину леса любой хруст наших шагов. Над кустами вился сизый сигаретный дым, враги спокойно переговаривались, кто-то тихо засмеялся.

Я плавно и осторожно отступил на шаг назад, в спасительную гущу ветвей, резким жестом приказывая остальным затаиться. Лиза скользнула за ствол сосны, тут же привычным движением вскинув к плечу трехлинейку.

Отступать было некуда, нас безжалостно брали в клещи. Позади, неумолимо сокращая дистанцию, шла по следу немалая группа с ищейкой, а впереди ждал этот заслон. Рванем в сторону и собака всё равно не потеряет след и выведет их прямо на нас. И в этот миг, под тревожный стук пульса в висках, мне в голову пришла безумная идея. Да, это был смертельный риск, но сейчас только так мы могли спастись. Буквально раствориться в воздухе.

– Нужно их перебить. Желательно быстро, – едва слышно выдохнул я, не сводя глаз с беспечно куривших немцев.

– Но нас услышит вторая группа… – Лиза в непонимании сверкнула глазами, тревожно вглядываясь в мое лицо.

– Значит, будем прорываться, – слишком самонадеянно заявил Михась, перехватывая автомат дрожащими руками.

Лиза смерила его ледяным взглядом, будто увидела перед собой безумца. Но мой план заключался совершенно в ином. Лишь бы успеть до того, как из-за деревьев выскочит псина. Лишь бы всё получилось.

– Распределяемся по позициям. Работаем, – бросил я жесткий, не терпящий возражений шепот. – Действуем быстро.

Мы бесшумно расползлись по позициям. Я залег за стволом дерева, сквозь густые еловые лапы обозревая опушку. Немцы были как на ладони. Нас трое, их – пятеро. Теперь стало понятно, почему они здесь задержались: из кустов, на ходу застегивая штаны, как раз вывалился пятый солдат. Очевидно, отходил справить нужду.

Я мельком взглянул на позиции своих. Лиза и Михась устроились совсем рядом, скрытые плотным кустарником. Лиза уже прильнула к своей трехлинейке, Михась сжал МР-40. Его руки подрагивали – всё-таки малец всё ещё сильно нервничал.

Мы обменялись взглядами, короткими жестами и кивками распределяя цели. Я указал Михасю на одного из солдат слева. Лиза легким движением ствола дала понять, что берет на себя того, кто возился с ремнем, и стоящего рядом с ним. Мой – крайний справа с автоматом на плече и второй, куривший.

Я поднял руку и сжал кулак. Поймал в прицел грудь ничего не подозревающего врага, и резко опустил кисть – сигнал к бою.

Глава 11

Рогачевский, Бобруйский районы

27 мая 1942

Мы ударили одновременно. Выстрелы слились в единый грохот.

Я срезал крайнего, светловолосого, короткой очередью в лицо. Не лучший выбор цели чтобы наверняка попасть. Но тут свои резоны и планы. Так что риск, небольшой, но оправдан. Фриц дернулся и тяжело рухнул на спину.

Лиза била хлёстко и безжалостно, быстро и четко передергивая затвор своей трехлинейки. Эта девушка многоликая. Вот сейчас, суровая валькирия никак не похожа на ту, нежную, с кучей комплексов, неуверенную девчонку, что и целоваться-то не умеет толком. А здесь же… Она – смерть.

Двое, один за другим, фашисты осели в траву, так и не успев осознать, откуда пришла смерть. Не увидели это монументальное, жесткое, одновременно красивое, женское лицо. До чего же суки довели, чтобы такие вот девчонки превращались в смерть, а не оставались, как и заложено природой – носителями жизни!

Вот пусть и пожинают плоды своей «арийской исключительности» их, арийцев этих недоделанных, исключительно приятно убивать. И я, не всегда успевая поймать и осмыслить эти мысли, продолжал свою войну. Нет… похоже, что не только свою, а НАШУ. Нашу с Лизой, с ребятами, нашу месть.

Оставшиеся двое заметались, в панике хватаясь за оружие, кто-то вслепую пальнул в нашу сторону. Но тут Михась ударил длинной очередью из МР-40, и четвертый немец упал на колени, хватаясь за простреленные ноги. Лиза, не мешкая, снова лязгнула затвором и добила его прицельно в лоб, немец завалился набок.

Пятый с диким воплем рванул обратно в чащу. Я хладнокровно снял его короткой очередью в спину. Он споткнулся, карикатурно взмахнул руками, и с размаху рухнул в кусты.

На мгновение повисла тишина. Только звенело в ушах и едко пахло сгоревшим порохом. Медлить было нельзя.

– Ходу, ходу, – тихо скомандовал я. – Быстрее!

Лиза с Михасем мгновенно поднялись. Я вскочил, держа оружие наготове – на всякий случай, если кто-то не добит, – и быстро оглядел прогалину. Пять неподвижных тел распластались на траве и в кустах. Всё получилось, но расслабляться еще рано. Мы знатно нашумели, и времени у нас почти не осталось.

– Быстро, – бросил я. – Дальняя группа услышала выстрелы. Скоро будут здесь. Переодеваемся. У нас есть минут семь, не больше. Шарим по карманам, забираем все документы и солдатские жетоны. Форму снимайте с тех убитых, кто больше на вас похож.

Лиза в непонимании расширила глаза, уставившись на меня.

– У нас нет выбора, – жестко отрезал я. – Выполняем!

Я подбежал к трупу, которого срезал первой очередью. От лица там осталось лишь кровавое месиво. Как раз то, что нужно для маскировки. Парень был примерно моей комплекции, молодой, светловолосый, лет двадцати трех. Я сорвал с его шеи алюминиевый смертный медальон, выпотрошил карманы кителя. Достал «зольдбух». Звание невысокое, обычный рядовой. Сойдет. Я скинул свою рваную гимнастерку, стянул с мертвеца форму и быстро натянул на себя, а затем начал спешно напяливать свои вещи на убитого.

Краем глаза я видел, как Лиза орудует над невысоким коренастым немцем, стягивая с него амуницию. А вот Михась застыл столбом. Он вроде и выбрал мертвеца подходящего роста, но топтался рядом, не в силах притронуться к остывающему телу.

– Бегом! – прикрикнул я на него, бросаясь на помощь. – Слушать легенду! Мы – это они. Мы нарвались на партизан. Перебили их. Михась, ты контужен, рот не открывай! Лиза, ты ранена. Возьми куртку вон с того, с пулей в животе, надевай и держись за рану. Измажь руки в кровь. Говорить буду я!

– Это безумие! – в ужасе выпучила глаза Лиза.

Мы говорили, но действовали. Лиза уже сняла свой камуфляж и надевала немецкие штаны-галифе.

– Это наш единственный шанс, – процедил я, запихивая обмякшую руку убитого в рукав гимнастерки Михася. – Мы должны рискнуть. Шевелитесь. Иначе нас найдут.

Лиза стояла в сером чужом мундире, который болтался на ней мешком. Она перевел взгляд на свою грудь, затем на длинную, густую черную косу.

– Разве я похожа на немецкого солдата? – с горькой иронией спросила она.

– Вымажь лицо грязью, – велел я и с горечью добавил:– И косу придется отрезать.

– Может еще чего отрезать? – злясь, но явно принимая мое решение, сказала она, опуская подбородок и намекая на груди.

– На тебе и так форма будет мешком висеть. Не увидят. Ну и если мы окажемся в положении, что нас станут рассматривать – мы проиграли, – говорил я, застегивая китель. Потом улыбнулся. – И я тебе их отрежу! Ага. Что мять-то буду, когда мы героями в отряд вернемся. А вот коса отрастет.

Лиза в отчаянии сверкнула глазами. Мне и самому было безумно жаль такую красоту. Она грустно погладила волосы и сжала прядь.

Я полез было за ножом и предложил:

– Давай я помогу.

Но она резко отказалась:

– Сама. Другими делами займись.

Я кивнул и нахлобучил на трясущегося Михася глубокую каску, скрывая его испуганные глаза. Свою голову оставил непокрытой – пусть видят мои светлые волосы. Форма на мальчишке сидела мешковато, но в темноте и суматохе это не бросится в глаза.

Тем временем Лиза перехватила косу левой рукой и туго натянула. Лезвие ножа вошло в волосы. Она резала быстро, с яростью, безжалостно кромсая прядь за прядью. Черные волосы падали на траву. Лиза тяжело дышала, зло раздувая ноздри, и ее лицо становилось жестче с каждым движением. Она остановилась, только когда отрезала всё. Потом замерла, опустила нож. Волосы были обкромсаны абы как, торчали неровными углами, лицо перемазано грязью и сажей, но даже эта черти какая прическа и маскировка не могли скрыть красоту ее лица.

Я сгреб волосы. Они были еще теплые, пахли ею – Лизой. Быстро разгреб руками землю у корней сосны, бросил туда пряди, засыпал и закидал сверху хвоей и мхом.

Лиза глубоко, до самых бровей, натянула на голову немецкую пилотку. Короткие обрубленные пряди скрылись из виду, а измазанное сажей и землей лицо в сумерках леса и впрямь могло сойти за мужское.

– Хватайся за рану и сутулься, чтобы скрыть фигуру и лицо, – приказал я.

Лиза с пониманием кивнула и мгновенно продемонстрировала, как это будет выглядеть: тяжело сгорбилась, втянула голову в плечи и судорожно прижала руки к животу. Я одобрительно кивнул.

Но оставалась еще одна проблема – трупы. Они всё еще не походили на нас, по крайней мере, не все. Мы лихорадочно пытались натянуть одежду Лизы на убитого коренастого фрица. Ткань трещала по швам и никак не лезла. Я плюнул, с силой рванул вещи на спине по шву и кое-как запахнул на мертвеце, наскоро стянув сверху ремнем и щедро замаскировав это убожество наломанными ветками и грязью.

Времени на разговоры не осталось. Я молча ухватил мертвеца за сапоги и потащил в кусты, властным жестом приказав Михасю брать второго. Работали быстро и без слов. Троих «партизан» мы волоком утащили в заросли – точно на те позиции, откуда сами пару минут назад вели огонь. Двоих оставили лежать на открытом месте. Диспозиция читалась ясно: засада ударила из чащи, патруль принял бой.

Мы быстро раскидали вокруг свои стреляные гильзы, вложили наше оружие в руки и рядом с остывающими телами, а себе забрали их немецкие стволы. Теперь всё выглядело правдоподобно: патруль понес потери, но отбился от нападения.

– Всё, залечь! – выдохнул я, падая в траву. – Ждем. Не паниковать. Ведем себя абсолютно спокойно. Михась – только мычишь и качаешься. Лиза – молчишь, ни звука, изображаешь раненого, голову не поднимаешь.

Собачий лай раздавался всё ближе, эхом разносясь по лесу. Нас разделяло уже меньше сотни метров. Сквозь сухой треск ломающихся веток слышались гортанные крики, лязг затворов и топот кованых сапог.

Это была большая группа, человек двенадцать во главе с офицером. Они вынырнули из зарослей осторожно, рассыпаясь по поляне. Увидев трупы, немцы мгновенно вскинули автоматы, беря кусты на прицел. Собака рвалась с поводка, хрипя от ярости.

Если мы здесь застынем, нас изрешетят на месте.

– Nicht schießen! Eigene! (нем. Не стрелять! Свои!) – заорал я из укрытия на немецком, медленно приподнимаясь и держа руки так, чтобы они видели пустые ладони, всем своим видом изображая ошарашенного боем солдата.

Офицер, шедший в центре с пистолетом-пулеметом наперевес, резко вскинул руку, останавливая цепь.

– Halt! Wer da? (нем. Стой! Кто такие?) – рявкнул он, вглядываясь в сумерки.

Стволы двенадцати автоматов мгновенно уставились прямо в мою грудь.

Напряжение повисло в воздухе плотным, удушливым туманом. Краем глаза я видел своих. Лиза держалась потрясающе: она скорчилась на земле, обеими руками вцепившись в окровавленную куртку на животе, и издавала глухие, очень правдоподобные под мужские всхлипы и стоны. Грязное лицо и натянутая пилотка делали её неотличимой от раненого юнца.

А вот Михась… Михась дрожал так, что его каска мелко постукивала по воротнику шинели. Его била крупная дрожь, он был на грани истерики и в любой момент мог сорваться. Понимая, что его паника может нас выдать, я сделал шаг в сторону, как бы случайно заслоняя мальчишку своей спиной, принимая всё внимание немцев на себя.

Я шагнул навстречу офицеру, свободной рукой медленно потянувшись за пазуху, и вытащил серую солдатскую книжку.

– Feldwebel Berger, 3. Kompanie, Sicherungsbataillon, – чеканя слова, доложил я. (нем.Фельдфебель Бергер, 3-я рота охранного батальона). – Wir haben die Partisanen verfolgt. Zwei sind tot, die anderen sind in den Sumpf gelaufen. (нем. Мы преследовали партизан. Двое убиты, остальные ушли к болоту).

Немец взял их, посмотрел. Потом поднял глаза на меня.

– Ja? Davon habe ich noch nie gehört, (нем. Да? Не слышал такого). – сказал он. – Und dein Akzent… Bayerisch? ( нем. И твой акцент… Баварский?)

– Meine Kompanie wurde zur Verstärkung aus Bychow geschickt, ( нем. Мою роту прислали на усиление из Быхова). – ответил я. – Und jetzt… habe ich meine Leute verloren. – Verdammt sei dieses Land! (нем. Будь проклята эта земля!)

Я кивнул в сторону ряженых трупов, вокруг которых валялись наши гильзы. Офицер подошел вплотную. Холодно окинул меня цепким взглядом, затем еще раз посмотрел на документы. Он смотрел в книжку секунды три, но мне они показались вечностью. Сердце колотилось так, что готово было проломить ребра.

Вернув документ, офицер перевел взгляд за мою спину, на скрючившуюся Лизу и трясущегося Михася.

– Ihre Männer? (нем. Ваши люди?) – подозрительно прищурился он.

– Ja, Herr Oberleutnant. Verletzt, (нем. Да, господин обер-лейтенант. Ранены). – твердо ответил я, не сдвигаясь с места, чтобы он не разглядел их лица.– Einer ist schwer kontusioniert, der andere hat eine Bauchschussverletzung. (нем. У одного тяжелая контузия, у другого пулевое в живот).

Офицер перевел взгляд на раскиданные тела «партизан».

– Wir haben Schüsse gehört. (нем. Мы слышали выстрелы).

– Ja. Sie machten einen Hinterhalt. (нем. Да. Они устроили засаду), – я старался, чтобы голос звучал зло и устало, как у выжившего в перестрелке салаги.

Немец обдумал услышанное. Собака продолжала рваться с поводка в сторону густых кустов, уводящих к топям – свежий запах крови, пороха и растоптанной земли сводил пса с ума, и это играло нам на руку: немцы не сомневались, что горячий след ведет к отступившим партизанам.

Офицер обернулся к своим солдатам, бросил короткую команду, приказывая взять след. Затем снова посмотрел на меня. Времени проверять каждого раненого у него не было – враг уходил.

– Wir gehen selbst zurück, Herr Oberleutnant, (нем. Мы доберемся сами, господин обер-лейтенант,) – твердо произнес я, не давая ему вызвать подмогу. – Ich bringe sie zum Lazarett. (нем. Я дотащу их до лазарета).

Офицер коротко кивнул – ему было не до нас. Он взмахнул рукой, давая приказ группе, и вооруженная до зубов цепь, ломая кусты и подгоняя собаку, с шумом растворилась в темнеющем лесу, устремившись в погоню за призраками.